Обещание с послевкусием лжи

Ощущение похожее на глубокий сон, когда порой сознание, вроде как, пробуждается, дает услышать, почувствовать, подумать, что ты проснулся, но затем снова утягивает в свои объятия неопределенности времени, было уже предельно знакомым. Редкое шуршание, чьи-то прикосновения, отдаленные, неразборчивые голоса, запахи — все это периодически чувствовала Мэдисон, все еще находясь в долгосрочной коме после операции. Первым, что женщина услышала после того, как пришла в сознание — неприятный шум строительных работ, происходящих где-то совсем поблизости, затем — ноющую боль в районе затылка и только потом она попробовала открыть глаза, подмечая в них неприятное жжение, словно из-за долгого сна. Мэдисон ощущала себя как-никогда слабо и сонно, несмотря на то, что пребывала в коме неопределенное время. Первым вопросом, который пришел ей в голову был: «какая сегодня дата?». Она не могла знать, сколько времени прошло и сильно боялась услышать ответ, учитывая, что в прошлый раз продолжительность ее комы составляла шесть месяцев. Сейчас эта цифра могла бы гораздо выше. Мэдисон постаралась пошевелить пальцами рук, и почти без особых усердий смогла нажать на находящуюся почти под самой рукой кнопку вызова, чтобы вызвать медсестру. Если с руками дела обстояли вполне сносно, то ног женщина совсем не чувствовала, отчего моментально пришла в ужас и панику. Медсестра подошла вскоре через пару минут, встретив ее с улыбкой и вопросом об общем состоянии. — С добрым утром, мисс Шепард. Как себя чувствуете? — Ног не чувствую, — прохрипела женщина невнятно из-за неприятной сухости во рту. Кажется, та не удивлена была подобному. — Вы пролежали в коме три месяца после операции. Вполне нормально, что ваш организм постепенно просыпается, после пробуждения сознания. Все-таки вы были полностью обездвижены долгий срок. Три месяца. Мэдисон облегченно прикрыла глаза, ощущая, как все напряжение из-за страха постепенно начало покидать ее. Медсестра достала диагностический фонарик, чтобы проверить реакцию зрачков на свет, а затем проверила капельницу, на которую Мэдисон кинула чуть удивленный взгляд, только сейчас заметив вставленную в ее руку иглу. Через пару минут в палату, в которой девушка проснулась в полном одиночестве, заменив медсестру, зашел ее лечащий врач, задал интересующие вопросы и достал из вместительного кармана своего халата медицинский молоточек, приступив постукивать им по нервным окончаниям для оценки состояния центральной нервной системы. Его лицо выглядело озадаченным, что поначалу не особо обнадеживало. Он не понимал, почему рефлекс был, а чувствительность полностью отсутствовала, однако стоило ударить посильнее, как Мэдисон с придыханием и надеждой заявила, что может чувствовать пальцы ног и слабо двигать ими. — Все прошло хорошо? — опасливо поинтересовалась она в конце, имея ввиду операцию, и параллельно молилась о том, чтобы так оно и было. О большем женщина и мечтать не могла. Тот был немногословен, его эмоции невозможно было счесть заранее, он был ей совсем незнаком, несмотря на то, что находился рядом больше трех месяцев. — Все прошло лучше, чем могло быть. Во время операции возникли некоторые осложнения. Образованные нервные узлы были не единственной проблемой у вас в голове. Во время вскрытия хирург обнаружил опухоль, поэтому операции пришлось провести две, поскольку анестезия не была рассчитана на такое длительное количество времени. Опухоль удалили, однако во время второй операции у вас случился инфаркт, поэтому сердце может болеть, но мы будем давать вам необходимые препараты. Сейчас вам необходим отдых и восстановление сил. В палату вернулась медсестра с подносом чего-то непонятного. Зеленоватая жидкая каша не внушала доверие и аппетит, однако Мэдисон, неожиданно почувствовавшая сильнейший голод, будто она не ела все эти три месяца, с жадностью и нетерпением поглядывала на женщину, просящую не спешить и дающую ей ложку за ложкой, словно кормила маленького ребенка. — В дальнейшем вас ждет реабилитация. Советую набраться терпения, поскольку это будет нелегко. Вскоре персонал ушел и Мэдисон снова осталась одна. Еда не прибывала женщине сил, но приятно наполнила желудок, который до этого получал еду в виде различных смесей с помощью зонда, проведенного через нос. Работы, словно на зло, все еще проводились за окном, отчего голова становилась все тяжелее, а вместе с ней начинали побаливать и швы, которые Мэдисон пыталась ощупать, но было страшно. Она с любопытством исследовала свою голову, и вместо волос, которыми когда-то гордилась, ощущала то, будто трогает короткошерстную собаку, которой отныне не нужно будет отдавать круглые суммы на уходовые средства. «Готовь шутки, Фрэн», — про себя с улыбкой думала Мэдисон, полагая, что та уже видела ее в таком виде и с первых же секунд не упустит возможности отпустить какую-либо шутку. Мэдисон вдруг нестерпимо захотелось увидеть ее, но усталость победила и в скором времени сон снова овладел ее сознанием. *** Фрэн сидела напротив койки своей сестры с промокшей насквозь практически черной салфеткой, которой промакивала пощипывающие от потекшей туши глаза. Мэдисон не думала, что это ей придется успокаивать кого-то, ведь это она была больна и в данный момент прикована к коляске. По ее мнению, это ее должны были успокаивать и смешить, когда выходило совсем наоборот. Она ждала утешающих фраз, оптимистичных лозунгов, шуток по поводу своей лысины и состояния, но все сложилось таким образом, что ей приходилось светить фонариком в сторону своей макушки, чтобы показывать, как смешно отражается свет. И, о чудо, это помогало — Фрэн начинала смеяться, попутно шмыгая носом. — Я купила тебе парики. Сможешь найти на любой вкус, — Фрэн игриво вытянулась, обольстительно прищурив взгляд, — можешь быть хоть жгучей знойной брюнеткой Шарлин, работающей стриптизершей в баре, или же скромницей Бетти с пышными рыжими кудряшками, той, что дочь священника. Мэдисон рассмеялась так звонко впервые за долгое время. Свою сестру она редко видела такой откровенной: с красными глазами, потекшей тушью, не упускающей возможности сообщить о своих страхах и переживаниях. Словно с годами Фрэн становилась все меньше роботом и все больше чувствительной и сострадательной женщиной. Мэдисон была так счастлива просто видеть ее… — Тебя не устраивает моя лысина? Если я накачаюсь, то буду похожа на Скалу Джонсона. — Надеюсь нет, не хочу как-то проснуться с осознанием того, что запала на собственную сестру, — старшая Шепард скривила лицо, на котором, казалось, больше не было намека на будущее пролитие слез, она была увлечена разговором и подтруниванием. Мэдисон молча похвалила себя, — а если так, будешь его каскадером? — У меня новая жизнь. Может, стоит подумать о смене карьеры? Взгляд Фрэн тоскливо опустился на свои колени, скрытые под капроновыми колготками и на салфетку, которую она безостановочно теребила в руках. Тон Мэдисон был задумчиво шуточным, обе знали, что спустя время она неизбежно возвратится обратно в город, но Фрэн все еще питала призрачную надежду на то, что сможет уговорить сестру хотя бы подумать о том, чтобы остаться. — Я полагаю, это все шутки и ты вернешься в Чикаго и мне никак не удастся тебя переубедить? Мэдисон грузно вздохнула, не имея сил вынести этот взгляд надежды. Мысль о том, что ей придется быть здесь до тех пор, пока не закончится реабилитация невозможно угнетала. Все угнетало: эти белые стены, одиночество, отсутствие возможности встать и пойти прогуляться без помощи медсестер, съесть что-то вредное или хотя бы просто перевернуться без всяких усилий на другой бок, потому что все затекло. — Там мой дом, Фрэн. Сейчас тебе хотя бы не нужно будет беспокоиться обо мне. Я не стану прерывать общение в попытке сбежать от собственного имени. — Так вот оно что. Фрэн никогда не задумывалась насколько сильно Мэдисон могла уставать от себя прежней, вечно болеющей, посещающей больницы настолько часто, что знала всех врачей по именам, думающей о том, далеко ли ее последний день в этой жизни или он уже прямо и беззастенчиво дышит ей в лицо. Для нее, Фрэн, та всегда была маленькой сестренкой, самой умной, красивой и единственной, и до смерти отца она с обезоруживающей и твердой уверенностью думала, что никакая такая беда не сможет разрушить ее семью, что если она и произойдет, то точно не с ней. — Мне понадобилось очень много времени, чтобы прийти к этому. — Лучше поздно, чем никогда, — Фрэн взяла Мэдисон за руку, нуждаясь в ее контакте, — Давай хотя бы перед твоим отъездом останешься у меня на какое-то время, какое захочешь, думаю, с моим дальнейшим графиком и переездом будет трудно найти свободное время. Мэдисон нахмурилась. Она повернула голову полностью в сторону сестры, прежде держа ее прямо. — Я согласна, но…переезд? — Сент-Луис, помнишь? — мрачно и встревожено спросила Фрэн, до этого момента переживающей, что ее сестра может проснуться и не вспомнить совсем ничего, что было возможным, потому что операция на мозг была рискованным решением, — врач сказал, что у тебя провалы в памяти. — Да, но их не так много. Но как бы я не старалась, я не могу вспомнить где и когда упала. Я помню, что мы были у мамы, но больше ничего, пустота. Она согласилась на переезд? — Мне все равно, на что согласна эта женщина, а на что нет, — фыркнула старшая Шепард, чье лицо стало сердитым, желваки на скулах резко выступили, а дыхание хоть и было бесшумным казалось не менее напряженным. — Фрэн… Женщина вытащила свою ладонь из руки сестры, и вместо того, чтобы дальше поддержать зрительный контакт посмотрела куда-то за пределы окна и вспоминала разговор, которого можно было избежать, если бы не глупый нрав их матери. — Она учила нас ставить семью выше остальных. Я так и делаю, ставя тебя на первое место. Я не могу разорваться и разумнее выбрать человека, который не просит меня сделать этот невозможный выбор. Фрэн посмотрела на часы, затем на сестру, молча давая понять, что ей пора. Она потеряла много рабочего времени, пока ездила в больницу, остальное время проводя в мыслях и полном одиночестве. Теперь необходимо было все нагонять в срочном порядке, ведь сестра очнулась и за нее можно было беспокоиться гораздо меньше. — Знаю, тебе это не понравится, но я обязана выписать тебе чек. Должно быть, ты много отдала за мое нахождение здесь, за операцию. Это не дешевая клиника. Мэдисон думала об этом уже много раз и, представляя, как Фрэн поведет себя и что скажет, боялась начать этот волнующий ее, неловкий разговор. Она чувствовала вину, будучи привыкшей обеспечивать себя полностью самостоятельно, поэтому не хотела, чтобы кто-то другой брал на себя такую весомую финансовую ответственность. Мэдисон была как никто другой знакома с не маленькой стоимостью своих препаратов и посещаемой ею клиники, на которые уходило порядком половина ее дохода, что уж было говорить о целой операции. Ее не волновало даже то, что на нее могут уйти все существующие накопления, в худшем случае придется продать яхту. Разумеется, та, что являлась напоминанием о ее отце была совершенной неприкосновенностью. Оскорбленная Фрэн резко встала, принявшись приглаживать юбку, и поправлять ремешок сумки, ранее из которой она достала увлажняющую помаду, крема для всего чего можно и головоломку, не заметив насмешливой ухмылки сестры. Мэдисон было интересно как долго Фрэн думала, что купить и чем ее можно было бы занять здесь. — Даже не смей думать об этом. Я запрещаю тебе говорить о деньгах. Это ничтожная сумма, и я отдала ее за то, чтобы ты была здорова. Это, черт возьми, даже обсуждаться не будет, — серьезно и безоговорочно отрезала Фрэн, не собирающаяся даже рассказывать своей сестре о том, что ее хирург был специально приглашен на операцию из самой германии и обошелся почти в такую же сумму, поскольку здесь, в Ливуде, не было такого врача, которому она доверила бы родного человека. Она сделала бы все, чтобы как можно больше понизить вероятность смерти. — Спасибо тебе за все, — поражено вздохнувшая и понимающая, что спор здесь не поможет, а ссориться спустя долгое время расставания было бы глупым решением, Мэдисон взяла в руки одну из металических головоломок и, улыбнувшись, про себя подумала, что это не то, чем обычно увлекалась ее сестра, — почему именно головоломка? — ее вопрос не звучал капризно, скорее, нес в себе любопытствующий характер, однако он все равно заставил Фрэн занервничать и задуматься о правильности выбора. Казалось, у нее даже дернулась губа. — Тебе не нравится? Только скажи, я привезу тебе, что захочешь. Спицы, карандаши, краски, книги или ноутбук. Просто я подумала, что твой мозг так долго отдыхал, что ему нужно чуть напрячься и это хороший способ скоротать время. Мэдисон поспешила ее успокоить, рассмеявшись такому рвению и беспокойству сестры. — Нет, все в порядке. Ты права. Это поможет. Я хотела спросить, где мой старый телефон? Когда она только проснулась, то заметила на своем столике аккуратно запакованный новый гаджет с запиской от сестры. — Я не знаю. Тебя привезли сюда уже без него. Вероятно, ты его выронила, когда упала и никто не стал его искать. — Понятно, — огорченно прошептала Мэдисон, вспомнив о всей информации, которую тот хранил в себе. Внезапно, ощутив навалившуюся печаль и никчемность, она вздохнула, устало раскинув руки по обе стороны затекшего тела, — ох, Фрэн, мне ничего не хочется, кроме того, чтобы поскорее выбраться отсюда. Ты знаешь, как я не люблю больницы, а мне нужно обследоваться здесь еще как минимум месяц. Не пройдет и недели, как я начну плакаться тебе в трубку и просить забрать меня. — Я не смогу понять, что ты чувствуешь, но могу только сказать, что пройдет время и ты будешь лишь вспоминать об этих ужасных днях. И потом…помни, что теперь ты здорова, тебе не нужно будет так часто посещать клинику в Чикаго, ты можешь не беспокоиться о том, что упадешь где-нибудь из-за недостатка кислорода в мозге. Сможешь жить обычной жизнью, как ты и мечтала. Мэдисон кивнула, и они, обнявшись, попрощались. На улице светило солнце, звонко пели птицы на деревьях, стоящих прямо у окон палаты и притягивающих свежестью и красочностью своей зелени. Была бы Мэдисон художником она бы непременно взялась за карандаш и краски, но к ее глубокой печали даже поэтапная срисовка с видео уроков каждый раз оказывалась никчемной тратой времени. Мэдисон ощущала глубокую тоску и полную безысходность от того, что не могла насладиться таким прекрасным днем, оставаясь вынужденной лежать здесь, в душащей ее палате в полном одиночестве, где единственным развлечением была та самая головоломка, которую принесла Фрэн. Взгляд Мэдисон случайно упал на тумбочку, стоявшую совсем рядом с койкой и являющуюся неким телепортом во времени, тут же перенесшем ее мысли далеко в прошлое и навеявшее болезненную ностальгию. *** Мэдисон сидела в медицинском кабинете, безучастно глядя в широкое окно, вид из которого открывался на зеленую полянку, облагороженные деревья и главную каменистую дорогу, ведущую из гимназии. Пожилая медсестра, склонившись над ее ногой, усердно обрабатывала поверхностную рану, что-то постоянно про себя бормоча, кряхтя, и лишь изредка поднимая голову и удовлетворяя свои личные догадки различными вопросами. Мэдисон сидела смирно, несмотря на то, что иногда было больно и хотелось инстинктивно дернуть ногой, но девочка только морщила нос, хмурилась и терпеливо наблюдала за тем, как ее кровоточащая ранка постепенно становится лишь грустным напоминанием о том, кем в последнее время она стала для других в этом месте. Когда медсестра завершила свои действия, накрыв работу пластырем, Мэдисон поняла, что осталась бы здесь еще хотя бы на несколько минут — в этом кабинете, где было так тихо и спокойно, где никто не дразнил ее и не косился, не понимая, что стуки в ее голове не последствия шизофрении — как многие считали, а результат ишемической болезни мозга. — Ну все, готово. Впредь будь осторожна, смотри под ноги, — предупредила ее медсестра, думающая, будто Мэдисон без какой-либо помощи, самостоятельно споткнулась во время занятий в спортивном зале. «Взрослые иногда такие наивные», — думалось ей. — Хорошо, — насколько могла искренне улыбнулась девочка и покинула медицинский кабинет. Посещать его по чьей-то чужой вине было для нее впервые. Обычно Мэдисон слышала только тихие, дразнящие разговоры за спиной, перешептывания, пока она шла по длинным коридорам, казавшимися бесконечными, незаканчивающимися, но никто никогда прежде не осмеливался переходить ту черту дозволенного, демонстрируя остальным: «смотрите, а она, оказывается, с характером». К счастью, подобных провокаторов можно было пересчитать по пальцам одной руки, остальные же либо молча наблюдали за происходящим, со временем теряя интерес, либо единожды заступались, однако помогало это лишь до тех пор, пока она не оставалась со своими обидчицами наедине или повторно не сталкивалась на переменке между уроками. Мэдисон никогда не вступала с ними в конфликт — мама так учила. Она так же учила считать себя выше всего этого, а потому девочка переносила все нападки с поражающим изяществом и утонченностью, которые только еще больше бесили и распаляли к крайним действиям ее одноклассниц. Вскоре частые нападки прекратились. Мэдисон стала старше, часть ее одноклассников так и продолжили считать, что у нее не все в порядке с головой, а потому девочка единственным своим другом могла назвать только старшую сестру, с которой делилась практически всем. Семья, включая Мари, была в то время для нее единственной опорой, несущей наиважнейшую ценность, в то время как для всех остальных она надевала маску безразличия и недоверия, снять которую удалось однажды только одному человеку. Первый раз она подошла к Мэдисон после занятий по химии, предложив свою помощь с исследовательским проектом. Раньше Мэдисон всегда работала в одиночку из-за собственного комфорта и на любые возникающие предложения с любезностью отвечала отказом, тем более, что проблем с предметами у нее никогда не имелось, чему она была благодарна своим репетиторам. Нынешняя ситуация казалась ей не исключением. До одного момента, как-то произошедшего после урока. — Эй шизичка, если что урок окончен или ты все еще видишь перед собой преподавателя? Мэдисон ничего не чувствовала: ни обиды, не злости, не непонимания. Не сказать было, что к этому можно привыкнуть, любые оскорбления в свой адрес девочке все равно было неприятно слышать, порой даже больно, поскольку ее обидчица никогда не следила за своими словами, казавшимися грязным мусором, вываливающимся из ее рта, будто из помойки. Шепард воспитали быть терпеливой и не отвечать негативом на негатив, быть спокойной и уверенной как внутренне, так и внешне. Ей казалась правильной такая позиция, и она ее исправно придерживалась. Чаще всего, это не было чем-то трудным. — Послушай Маккензи, думаешь, твоя мама будет рада тому, что ты начала увлекаться девочками? Мэдисон, продолжая спокойно собирать учебники в рюкзак, коротко и с интересом глянула на ту, что произнесла эти слова. Лесли была ей практически незнакома, о ней Шепард не могла сказать ничего кроме того, что та чаще всего говорила о том, что думает — что являлось слишком большой роскошью на сегодняшний день, ведь не каждый мог позволить себе говорить правду из-за страха. Лесли особо не выделялась среди остальных учеников, однако ее, как личность, выделяли такие черты как буйный нрав, общительность и неумение проигрывать — последнее качество девочка беззастенчиво и открыто демонстрировала почти каждую игру. Каждый промах чуть ли не выводил ее из себя, заставляя быть жесткой, бескомпромиссной и безжалостливой к другим игрокам, делившимся на две группы — тех, кто считал такой подход справедливым и мотивирующим, и на тех, в ком закрадывалась долгая обида. — Что ты несешь? Маккензи густо покраснела, сложив руки на груди. От стыда или гнева — было совершенно неясно. Возможно, эти чувства слились в ней воедино. Мэдисон, считавшую, что она без чьей-либо помощи смогла бы и сама справиться с ней, все равно глубоко в душе позабавила такая реакция. Поставит это задиру на место или нет — не имело значения, довольство чувствовалось уже от того, что она просто бесилась. — Ну ты же так старательно пытаешься перетянуть внимание Мэдисон на себя? Думаешь, это не выглядит странным? — Странным здесь выглядите только вы. А все, что ты только что произнесла — полный бред. Лесли, прищурившись, указала на свои зубы. — Загляни в зеркало, а то у тебя кажется шпинат застрял между зубов. Казалось, Маккензи после этого могла или взорваться от гнева, или заплакать от безысходности. Она часто задышала, бегающим взглядом пытаясь зацепиться то ли за то, что помогло бы ей ответно огрызнуться, то ли за предмет, который она смогла бы кинуть в сторону мнимых противниц. В конце концов, Маккензи просто сдалась, исчезнув из проема между кабинетом и школьным коридором, оставшись в памяти обеих лишь нелепой попыткой показаться устрашающим авторитетом. Словно ничего не произошло Мэдисон собрала рюкзак и закинула его за спину, после чего не особо спеша направилась к выходу, хотя знала, что ей, желательно не отвлекаясь, нужно было прямо сейчас поторопиться в сторону другого крыла и хотя бы один раз повторно прокрутить в голове подготовленную презентацию по биологии. Презентации были для Мэдисон особо больной темой. В то время как Лесли учителя вызывали к доске каждый раз и, развесив уши, вместе с другими одноклассниками сосредоточенно и с удовольствием слушали, Мэдисон, казалось, владела умением вводить всех в состояние транса или сонливости, безуспешно стараясь привлечь внимание одноклассников. Шутки, импровизация — были не ее сильной стороной, скорее, занудливость и скукота, с которыми она проговаривала заученный до дыр текст, словно чей-то приговор. — Зачем ты отвечаешь ей? — спокойно, но искренне поинтересовалась Шепард. — А зачем ты все время молчишь? Мэдисон пожала плечами. Отвечать, по ее мнению, значило лишь усугубить ситуацию и оказаться на том же уровне, что и Маккензи. Но она принимала позицию Лесли, допуская, что некоторым труднее сдерживать свои эмоции, чем ей; некоторым было не все равно, что о них говорят за спиной; некоторые просто не стали бы это терпеть. — Потому что это только спровоцирует ее. Люди ждут реакции, а когда не находят ее — забывают о предмете своего интереса. — Что-то я не заметила, что Маккензи отстала от тебя. Лесли была чуть ниже и крупнее Мэдисон, комплексующей по поводу роста и отсутствия какой-либо формы. Отражение в зеркале казалось ей несуразным и неказистым, однако изменить это не удавалось, несмотря на частые домашние тренировки. «Страус», — с горечью, в сердцах, говорила о себе Мэдисон, не замечая никаких положительных изменений. Маме она о своих переживаниях никогда почти не говорила — боялась критики, которую и так слышала достаточно часто, а вот Фрэн наедине всегда была искренней и, наверное, ее слова помогали девочке окончательно не опустить руки, верить в себя и думать только о хорошем. — От нее этого ждать и не стоит. Видимо, я единственный интерес в ее жизни. Пусть развлекается, мне то что с этого? Отвечать ей — лишь тратить свое время в пустую. У меня есть дела поважнее. Лесли усмехнулась так, как если бы поспоривший человек только что узнал, что выиграл. — Я так и думала. Ты и с виду смахиваешь на аристократку, и при общении такая же. Не обращаешь ни на кого внимания, думаешь, будто умнее и выше остальных? Это не так. Такое поведение делает тебя одинокой. Мэдисон внутренне вскипела, почувствовав явную несправедливость, особенно, когда в чужих глазах мелькнуло разочарование, которое, если задуматься, не должно было ее волновать. Она не считала себя высокомерной, никогда не думала о себе выше, чем нужно и не желала никому плохого, отдавая предпочтение своей компании только потому, что доверять себе было легче, чем остальным. — Глупости! Я ни о чем таком не думаю. — Почему тогда постоянно одна? Мэдисон поняла, что не хочет отвечать на этот вопрос, почувствовав, что замыкается в себе. Негодование отступило, уступив место глубокой грусти и апатии. Быть честным с собой порой бывало трудно. Комфорт был чем-то саморазумеющимся во время одиночества, однако иногда хотелось чего-то другого, услышать мнение кого-то другого, кроме сестры, матери или отца. Благо у Мэдисон была Мари, которой, как прислуге, иногда могло быть сказано больше, чем позволено. — Хочешь доказать обратное — согласись делать со мной проект. Лесли протянула ей свою руку, смотря в глаза с с вызовом, твердой уверенностью и решимостью, и в тот самый момент Мэдисон, не желающая отвечать именно на вызов, решила, почему бы ей не сделать кое-какие поправки в своих устоявшихся убеждениях. — По рукам. *** Проект и совместное времяпрепровождение помогли девочкам за короткое время сильно сблизиться и сплотиться против остального мира. Медленно, аккуратно и недоверчиво Мэдисон позволила себе открыться так кому-то впервые и, казалось, Лесли была именно тем человеком, который только с каждым разом все больше оправдывал первое, хрупкое доверие. Отдаваясь полностью детской искренности, девочки делились друг с другом почти всем, поддерживая, понимая и подбадривая друг друга. Мэдисон никогда не слышала от Лесли слов презрения или осуждения, та была первым человеком, кому она могла жаловаться об усталости от врачей, больниц и непрекращающихся осмотров со сдачей крови. Лесли обнимала ее, чаще ничего не говоря, но давая при этом столько сил, сколько, казалось, не мог дать никто больше. Лесли была первым человеком, при виде которого сердце Мэдисон начинало биться быстрее. Она не боялась этого, просто потому что сама по себе думала, что любые чувства — это нормально, однако в ее семье даже мысли о подобном были строго запрещены, они жестоко презирались и считались недопустимыми, а потому даже с сестрой девушка прекратила вести такие откровения из-за риска потерять то драгоценное, что нашла. «Мои дочери не могут быть больными», — как-то говорила Шарлотта и Мэдисон, отвернувшись от нее, с тоской улыбалась, раздумывая о своей болезни. «Я и так больна», — проговаривала она про себя, имея ввиду ишемию и прекрасно понимая, что если разовьет эту тему дальше, то не добьется ничего хорошего, кроме очередной ссоры, сурового укора и поучительной тирады, от которых, впрочем, она и так порядком устала. С Лесли случился ее первый поцелуй в старшей школе, который не стал для обеих шокирующей причиной, почему стоило бы прекратить общение. Такой невинный, вызывающий неловкость и трепет, он пробуждал в них желание повторять его вновь и вновь, украдкой, когда только удавалось урвать время. «Красивая», — это слово в завороженном тоне Мэдисон впервые услышала от этой девочки, не стыдившейся ничего, отдающей всю себя спорту и почти засыпающей на таких предметах как алгебра и химия. Та была неряшлива, неаккуратна и не всегда тактична, что поначалу раздражало, однако Мэдисон нашла в этом для себя что-то притягательное и поистине очаровательное. Наверное, ей нравилось то, что Лесли принимала себя любой и не боялась осуждения с чьей-либо стороны. К сожалению, именно для Мэдисон эта тема, все чаще приводящая к болезненным ссорам, считалась тем самым камнем преткновения, убрать который казалось невозможным. Лесли хотела публичности, огласки, она хотела жить, быть собой и ничего ни от кого не скрывать, в то время как Мэдисон каждый раз приходилось тщательно осматривать местность, чтобы позволить себе хотя бы наклониться к Лесли и едва коснуться ее губ. Тем летом, когда Мэдисон исполнилось двадцать один год, она видела Лесли в последний раз, через шесть месяцев после ощутив на себе всю боль предательства и силу зависимости, испытываемую так к кому-то впервые. На почве множества ссор, болезнь Мэдисон только прогрессировала и в какой-то момент стала мнимой причиной комы длиной в полгода. Очнувшись, Мэдисон первое время не помнила, что с ней произошло, но вскоре память вернулась, как и способность ходить благодаря длительной и тяжелой реабилитации, которая отнюдь была не худшим, что принесло ей нахождение в бессознательном состоянии долгое время. Лесли пропала также внезапно, как и внедрилась в ее жизнь, оставив после себя лишь множество писем, последнее из которых было прощанием навсегда и мольбой о прощении. «Я тебя люблю, Мэди, но мне невыносимо быть с человеком, о котором мне приходится переживать каждый день. Я боюсь потерять тебя настолько, что выбираю побег. Не ищи меня. Лесли». Это было одно и самых тяжелых времен, когда Мэдисон не могла убежать от ситуации, не имея сил даже встать самостоятельно с кровати, чтобы элементарно сходить в уборную. Она хранила все письма в прикроватной тумбочке, запрещая себе перечитывать их вновь и вновь, но не могла остановиться в попытках понять, неужели настолько дорогой человек мог так легко сдаться и сбежать из-за страха потери? Мэдисон не могла даже поговорить с кем-то о своих чувствах, о случившимся, накапливая все больше вопросов изо дня в день и уже смирившись с тем, что не найдет на них ответ. Поиски Лесли казались бессмыслицей и абсурдной затеей, хотя мысли об этом посещали ее голову настолько же часто, сколько раз на дню ее взгляд падал на тумбочку с письмами, а страница девушки в Фейсбук обновлялась в надежде на то, что когда-то окажется восстановленной. В какой-то момент Мэдисон решила окончательно и с благодарностью попрощаться с мыслями о своей любимой, но все же сохранить в сердце теплые воспоминания, приняв испытываемую тоску и боль как один из этапов своей тернистой жизни. Несмотря на то, что в своих письмах Лесли делала виноватой себя в их ссоре, Мэдисон никогда не винила ее и даже после такого считаемого предательства, осталась на стороне девушки, с покорностью согласно решив, что так всем будет проще. И хотя боль с тех времен оставалась, она преобразилась во что-то обыденное и больше походившее на тоску и грусть, трогающие сердце, но уже не безжалостно терзающие его. Спустя долгое время даже в своей голове Мэдисон почти не произносила это имя, лишь изредка задумываясь, что было бы, если…