Обещание с послевкусием лжи

С замершем сердцем Мэдисон пыталась прочувствовать то, как маленькие гвозди с увеличивающимся усилием начинают впиваться в кожу ее стопы, в то время как по обе стороны ее буквально держали за руки медсестры, не давая опуститься на ноги всему весу тела. Женщина медленно двигала стопой, сначала делая упор на пятку, а затем на носок, замечая, что уже на втором таком занятии чувствует свои ноги больше, чем в первый раз. Дальше по расписанию был массаж, обед, сон, прогулка и так по кругу каждый день, пока ее врач не будет доволен показателями анализов и ее физическим состоянием. Запах лекарств, въевшийся в давящие на больное сознание белые стены так и не стал ей родным; молоденькая медсестра, очередной раз проводящая с ней беседы во время прогулки на территории учреждения говорила все меньше и меньше из-за явного нежелания пациентки вестись на этот очевидный спектакль фальши и поддерживать бессмысленный разговор; время, казалось, безжалостно мучило ее в этом месте, как и все врачи-стервятники, вечно норовящие впихнуть ту или иную таблетку, конечно же, приносившую только одну пользу. Порой думалось, что сон являлся единственным спасением, которое с облегчающим усилием толкало часовые стрелки вперед, ускоряя ритм клиники в несколько раз. После утреннего пробуждения Мэдисон как впрочем и все последние дни начинала отсчет до самого отбоя. Переживать первые часы до обеда было сложнее всего, но и терять их в пустую женщина не собиралась — она вставала, не дожидаясь завтрака, и делала упражнения, рекомендованные врачом. Впрочем, желание покинуть это место поскорее затмило здравый рассудок и вытолкнуло из головы чужие слова о том, что перегрузка организма может быть хуже бездействия, которое Мэдисон считала для себя неприемлемым. Встать никак не получалось, ноги словно были чужими. Мэдисон рухнула в инвалидное кресло, сбитая бессилием и уверенно накрывающей истерикой в перемешку со злостью, которую хотелось выплеснуть, опрокинув или разбив что-либо. Однако женщине не хотелось, чтобы кто-то убирал за ней следы ее отчаяния и слабости. Она прикрыла глаза и запрокинула голову, стараясь вдохнуть больше воздуха, будто за этой спертостью вдруг проявится та самая свежесть, которая была ей так необходима все эти дни. Мэдисон вспомнила те дни, которые она провела с гипсом на сломанной ноге, после падения в парке из-за очередного головокружения. Шепард ненавидела эти дни, но как будто любила их больше всего. Винтер упрямо отказывалась уходить, и с каждым днем Мэдисон все больше и больше начинала понимать, что не хочет дать этому случится. Просто видеть ее было достаточным, чтобы все проблемы незаметно отходили на второй план. Окутанная чужим вниманием Мэдисон с горечью в сердце возвращалась в ту реальность, где когда-то ее уже бросили из-за страха потерять. Фрэн много раз советовала ей позвонить Макс самостоятельно и сообщить, что все в порядке, но Мэдисон не хотелось слышать красноречивых слов и чужих слез в трубку, несмотря на то, что скучала. Кроме того, она знала, что после звонка ее тоска примет новые обороты и свалится еще большим грузом, который и так было практически невыносимо терпеть. — Фрэн, я не могу больше здесь, — как-то раз плакала Мэдисон в трубку, захлебываясь в соленых слезах и не имея сил остановить истерику. Она едва могла выговорить даже одну элементарную фразу — постоянно срывалась на плачь, чем беспокоила сестру, навещающую ее по возможности как можно чаще. Мэдисон практически никогда не давала волю эмоциям, но в этих стенах они со временем все равно всегда брали вверх и заглушали весь здравый рассудок, заставляя женщину срываться на персонал, кричать, просить их оставить ее в покое и отказываться идти на очередное обследование. — Дорогая, пожалуйста, не плачь. Ты огромная молодец, что тренируешься, но твой организм не выдерживает такой большой нагрузки, тебе нужно отдыхать. — Я знаю, но я так устала, я хочу как можно быстрее покинуть это место, — жаловалась Медисон, готовая буквально молить сестру приехать и забрать ее, или хотя бы просто составить ей компанию, посидеть рядом, подержать за руку и обсудить все, что угодно, что не касалось больничной темы и ее здоровья. — Да, но ты нагружаешь себя слишком сильно. Ты еще слаба, тебе нельзя нервничать, а ты делаешь это постоянно, думая только о плохом, поэтому у тебя нестабильные показатели. Мэдисон действительно, не жалея себя, через боль, слезы и осечки пыталась заставить свои ноги работать, но пока что ей едва ли удавалось пройти какое-то расстояние с помощью костылей. И по словам врачей это было поразительно, что она так быстро начала приходить в форму, однако ослабевший организм, с рождения обремененный плохим иммунитетом, отдавал последнии силы на тренировки, почти не оставляя на восстановление после операции. В какой-то момент Мэдисон просто уставала плакать, после чего крепко засыпала, и видела сны, где уже находилась дома в покое и тишине, где никто не забирал ее на сдачу анализов, периодически не сканировал и не делал из нее подобие овоща с помощью лекарств. Мэдисон чувствовала будто в ее организме препаратов больше, чем в любой операционной, они одурманивали ее разум, делали слабой и капризной. В один из обычных солнечных дней Мэдисон, привыкшая проводить послеобеденное время на улице возле детской площадки, где ей так сильно полюбилась скрипящая под ее весом качель, отметила, что не впервые видит поблизости от себя старушку, любопытно поглядывающую в ее сторону. Удивительным образом, когда женщина была вне палаты, та всегда оказывалась где-то неполадку, что поначалу пугало, до тех пор, пока медсестра, приглядывающая за Мэдисон, не пояснила ей, что эта старушка проявляла внимание ко всем женщинам, кто был примерно того же возраста, что и ее давно пропавшая дочь. Она была буквально ветераном, находясь здесь почти дольше всех остальных. — Не берите в голову. Она не опасна и докучать не будет, — успокаивала ее медсестра, полагая, что Мэдисон испытывает по этому поводу нервозность и беспокойство, однако эта история и поведение миссис Кингсли совсем иным образом отзывались в душе. Ей стало грустно слышать подобную историю в реальности, когда прежде о них она читала только в новостях. На следующий день Мэдисон застала ее в просторном холле, где по выходным собиралось большое число людей, приехавших навестить своих родных. Сейчас он был заполнен в меру, так что никакой лишней суеты ожидать не стоило. Персонал то и дело сновал из одного крыла здания в другой, пересекаясь в этой точке и часто делая паузу на ресепшене, чтобы взять необходимые папки или просто обмолвиться словами с коллегой. Вдоль стены стояло пару автоматов со снеками, благодаря которым Мэдисон все еще не забыла окончательно, что такое наслаждение. Был бы в этой машине ее любимый мармелад и она тотчас назвала бы ее бесценной. Несмотря на всю чистоту и уют, благодаря панорамным окнам и тому количеству света, которое они пропускали через себя, можно было разглядеть крошечные частички пыли и ворса. Сгорбившая, старая тонкая фигура одиноко бродила от одного стола к другому, собирая не то непонятливые и безмолвные взгляды, не то сочувственные, но бескомпромиссные отказы на предложение сыграть в шахматы. Миссис Кингсли выглядела такой одинокой, потерянной и отчаявшейся, что у женщины непременно сжалось сердце от той степени сочувствия, которое она испытала в этот момент. Мэдисон никогда не было так больно за себя, как сейчас за эту женщину. Шепард медленно, но решительно подъехала к столику, за который села старушка, поддерживающая подбородок рукой и медленно переставляющая фигурки, словно напротив нее сидел кто-то еще. По сравнению с первым днем Мэдисон уже достаточно хорошо приноровилась двигаться в кресле-каталке, однако со скоростью все еще приходилось работать, хотя женщина всем сердцем надеялась, что терпеть это все ей придется еще недолго. — Извините, пожалуйста. Я увидела у вас шахматы и вспомнила, что всегда хотела научиться играть в них, — осторожно, словно стараясь не спугнуть, слегка смущено начала она знакомство. Морщинистое и доброе лицо старушки, заметившей Мэдисон не сразу, молниеносно озарилось яркой улыбкой. — О, я буду так рада! Так рада! — воскликнула она, единожды, по-детски хлопнув в ладоши и полностью переключив все свое внимание на покоцаные деревянные фигуры, в то время как Мэдисон всеми силами старалась держать себя в руках и не дать себе расплакаться хотя бы сейчас. *** Было так удивительно осознавать то, что Миссис Кингсли стала для женщины той, кто помогал ей проводить время с пользой, а не считать каждую минуту, слушать каждый удар секундной стрелки висящих на идеально белой стене часов. Мэдисон стала с удовольствием и нетерпением ждать того момента, когда утренние процедуры, проводившиеся до самого обеда, закончатся и уже после недолго тихо часа она сможет составить пожилой даме компанию за очередной настольной игрой. — Ты так напоминаешь мне мою дочь! — как-то раз во время увлеченной игры поделилась своим наблюдением женщина, — она пропала десяток лет назад. Последний раз я видела ее, когда ей было всего двадцать один год. У нее был очень буйный нрав, но доброе сердце. Я знаю это! В тот день, когда я видела ее в последний раз она собиралась на выходные к друзьям. Время шло, а она так и не возвращалась. — Вы обращались в полицию? — поинтересовалась Мэдисон, сочувственно поглядывая на седые растрепанные завитушки, которые в прошлом, должно быть, были шикарными кудрями, на грустные и полные боли глаза, все еще на удивление пестрящие надеждой спустя столько лет, на бледные опустившиеся щеки, образовывающих неглубокие складочки под ними. — Да, но они уверяли меня, что она просто сбежала и мне нужно забыть о своей неблагодарной дочери. Но я знаю, что она бы так не поступила! У нее доброе сердце, — повторилась старушка, будто вовсе не понимающая о чем говорит, настолько наивная и любящая, что даже открытые факты и чужие слова не смогли убедить ее в том, что ее дочь, возможно, вовсе не бесследно пропала. Мэдисон обуяла печаль при осознании того, что эта женщина, в отличие от ее матери являлась явным примером безусловной любви к своему ребенку, невзирая на его поступки. — Мне очень жаль, — тихо проговорила Мэдисон, подумавшая, что если услышит от этой женщины что-то еще, то ей определено понадобится трансплантация сердца, поскольку собственное норовило разорваться. *** — С тобой я чувствую себя более такой молодой. Обычно это я двигаюсь медленнее всех, — покашливая, смеялась миссис Кингсли, делая это так тяжело, что Мэдисон переживала о том, нужна ли ей помощь или это кряхтение подобное умирающему моржу и вызывающее легкую панику входило в порядок вещей? Вот уже как второй день женщина принципиально отказалась от кресла, отдав предпочтение костылям, которые каждый раз приводили ее в ностальгическое чувство, ведь когда-то ей уже приходилось обращаться к их помощи. С недавних пор ей было разрешено посещать бассейн, чему она была неподдельно рада, поскольку скучала по плаванию в дельфинарии, на который у нее уже были определенные планы, и которые она обязалась выполнить по приезде в Чикаго. — Вы держитесь молодцом даже в свои превосходные годы, миссис Кингсли. Так держать! — Поддерживала Шепард энтузиазм своей самой мудрой подруги, которая повторяла ей одну и ту же кричалку, подбадривая двигаться быстрее. Действительно, на фоне старушки Мэдисон просто не могла лениться и продолжать ездить на кресле, в то время как та отказывается от любых помощников по передвижению. Врачи удовлетворительно реагировали на результаты последних анализов и обследований, которых стали проводить все реже, чему женщина была неизмеримо благодарна. Фрэн, заваленная работой и не имеющая возможности приехать, все равно умудрялась найти свободное время, дабы позвонить и похвалить сестру за хорошие показатели, однако Мэдисон считала, что если уж кого-то и благодарить, то точно не ее, а миссис Кингсли, которая не давала ей спуску и сделала ее оставшиеся дни здесь вполне сносными и даже в некоторой степени приятными. Когда до выписки оставалось всего пару суток, пригревшись на лавочке на территории учреждения, Мэдисон с печалью преданной собаки взяла Кингсли за подрагивающую пожухлую руку с сильно выступающими венами и покрытую старческими пятнышками. Та подняла на женщину спокойный, но уставший и тяжелый взгляд, понимающий все. Мэдисон не представляла, что придется оставить ее, словно за все это время она обрела чувство ответственности за этого человека. Шепард старалась не показывать испытываемую горечь, с трудом продолжая балансировать между оптимизмом и стойким желанием разрыдаться, склонившись прямо над коленями этой прекрасной женщины. — Скоро я уезжаю, — и хотя Мэдисон была безгранично рада этой новости, которую буквально с блаженством смаковала во рту в течении всего дня, вопрос по поводу того, кто теперь будет играть с Кингсли в шахматы и другие настольные игры начал мучить ее изо дня в день? Кто теперь будет занимать свободное время этой старушки, если не она? Мэдисон пришла к успокаивающему выводу, что та уже давно являлась взрослым человеком, чтобы самостоятельно справиться с этим, однако все равно что-то внутри терзало женщину и не давало ей покоя. — Прошу, поберегите себя, — шептала Мэдисон практически в пустоту. Казалось, женщина и не понимала, что ей сказали и о чем просили. Ее взгляд совсем не изменился, оставаясь прежним, он любопытно блуждал по окрестностям, захватывая все, что их окружало, и отпускала обратно. Она указала пальцем на маленькую птичку, щебечущую и резко скачущую по траве совсем неподалеку от них, и как самый что ни на есть обычный ребенок ярко заулыбалась, словно видела ее впервые. «Может быть, оно и к лучшему», — подумала Мэдисон. Собравшись поутру, еще до того, как в палатах начинался обход, до того, как медперсонал начал постепенно заносить всем завтраки, до того как Фрэн должна была приехать, Мэдисон тенью прошмыгнула в коридор, прижимая к груди старую шахматную доску. Кингсли всегда вставала рано утром, задолго то того, как ей необходимо было идти на диализ из-за почечной недостаточности, а потому женщина не боялась вдруг нарушить чужой покой своим появлением. Когда она хотела постучать в дверь из палаты неожиданно вышла медсестра, которая целенаправленно прикрыла за собой дверь, не давая возможности Мэдисон попасть внутрь или хотя бы скользнуть туда взглядом. Женщина подумала было, что сейчас ее прогонят, скажут идти на завтрак, а потом на последнее повторное обследование перед тем, как окончательно покидать клинику, однако девушка ничего такого не сказала. Она выглядела подавленной, что непременно заставило Мэдисон задаться вопросом, что случилось? — Где миссис Кингсли? — волнительно спросила она, считывая все эмоции на лице молоденькой сотрудницы, которая жалостно покачала головой. — Мне очень жаль. Она не дождалась трансплантации, — прошептала медсестра, на глазах которой заблестели слезинки. Она явно точно так же питала теплоту к этой старушке и в силу своего возраста и неопытности не могла удержать чувства строго при себе. Мэдисон, чей пульс еще сильнее участился, непроизвольно грубо отодвинула сотрудницу и поспешно, с рвением и нескрываемой нервозностью открыла дверь в комнату. Кровать стояла так аккуратно заправлено, что казалось, будто здесь никогда никто и не жил. И лишь личные вещи женщины, лежащие поверх покрывала аккуратной небольшой стопочкой были подтверждением тому, что та действительно была здесь. Мэдисон почувствовала, будто потеряла близкого человека, хотя знала ее не так давно, однако бескорыстная забота Кингсли, душевные разговоры с ней, шутки, которые понимали только они побудили женщину крепко притереться к этому человеку, которого она считала воплощением чистоты и детской невинности. Она надеялась, что это все сон или какая-то грубая ошибка, но все казалось слишком реальным, а пестрый халат старушки, разрисованный во все цвета, которые только существовали, и заметно проглядывающий среди остальных вещей говорил о том, что никакой путаницы быть не могло. С разбитым сердцем Мэдисон вернулась в свою палату, еще крепче держа шахматную доску у груди, из которой наружу так старательно пытался вырваться болезненный крик. Она оперлась о закрытую дверь и замерев, наконец-то дала волю слезам, которые накопились в ее душе за все время знакомства с этой прекрасной женщиной. Мэдисон чувствовала себя просто ужасно, осознавая, что шанс выбраться из этой больницы из них двоих достался только ей, что казалось ей несправедливым, ведь Кингсли была таким невероятно замечательным человеком. По крайней мере, она казалась такой, и Мэдисон не ощущала внутри себя никаких сомнений. Женщина вышла в холл и дошла до развлекательного стенда, где хранилось несколько книг и все настольные игры, которые приносили сюда волонтеры или когда-то были оставлены пациентами. Она считала, что не имеет права оставлять это у себя из-за собственных убеждений, понадеявшись, что миссис Кингсли была бы не против, если бы кто-то достал эту, пускай и запылившуюся доску, спустя неопределенное время, даже не думая о том, кому она принадлежала раньше. Мэдисон с аккуратностью положила ее на одну из полок, так и не заметив, что на стертой деревянной поверхности внутри доски можно было при желании разглядеть тусклые очертания короткой надписи. «В подарок Лесли Целую. Мама». *** Когда Фрэн показалась в двери с широченной улыбкой, Мэдисон, несмотря на полное отсутствие какого-либо настроения, все равно слабо улыбнулась сестре, особенно когда та вынула из-за спины небольшой, но очень красивый букет, собранный с необычайно хорошим вкусом. — Поздравляю с выпиской! — Тотчас заметившая подавленность своей сестры, Фрэн озадаченно склонила голову и подошла к ней ближе, — эй, ты чего? Мне кажется, или сейчас ты должна прыгать от счастья и бежать к машине без оглядки впереди меня? — Ну, я все еще не готова к пробежкам и долгим прогулкам, — Мэдисон вздохнула так глубоко, будто до этого не дышала вовсе, — все в порядке, Фрэн, — она улыбнулась, решив оставить эту историю при себе, как что-то очень ценное и совершенно личное, кроме того, озвучивать произошедшее и свои чувства, полный вкус которых смогла бы раскрыть только она, было слишком больно. Фрэн была права, она должна была быть сейчас рада тому, что поедет домой, теперь ей не нужно переживать, кто будет заботиться о Кингсли, кто будет играть с ней в ее отсутствие. Все страдания этого мира закончились навсегда для этой женщины. Когда сестры сели в машину, Мэдисон прикрыла глаза, блаженно откинувшись на спинку удобного сиденья, которое так приятно приняло ее в свои объятия. Запах медикаментов все еще преследовал ее, но он постепенно слабел и ему еще стоило побороться с ярким парфюмом Фрэн, которым пропах весь салон. Через несколько минут клиника совсем скрылась из виду и в тот момент Мэдисон поняла, насколько на самом деле должна была быть благодарна всем тем людям, старания которых позволили ей дышать сейчас спокойно, ощущать жизнь по новому, не боясь очередных выходок своего организма. В голове ничего не шумело, что было непривычно, она больше не кружилась и не болела. Затянувшийся шрам под повязкой, обрамляющей голову женщины, лишь едва ощутимо побаливал, когда его необходимо было обрабатывать специальной мазью. — Забавно, — вдруг с усмешкой выдохнула женщина, спровоцировавшая в свою сторону заинтересованный взгляд, который быстро вернулся обратно к дороге, — когда мы ехали сюда, я и представить себе не могла, что все вот так обернется. Как и в тот день, когда она только приехала сюда светило яркое солнце, греющее уже не с такой силой, рядом сидела ее родная сестра, ведущая машину по чертовски знакомым местностям. Разница была только в том, что теперь она была полностью здорова. На душе было так легко и спокойно, ей впервые настолько сильно хотелось жить. — Не жалеешь? — Жалею, что не сделала этого раньше. *** Когда Мэдисон зашла в квартиру и включила свет, она восторженно открыла рот и тут же прикрыла его ладонью, когда Макс и Лео активно задули в язычки-свистульки, взорвали хлопушки, подвергая значимую часть квартиры разноцветным конфетти, а затем оба завизжали так, что у женщины чудом не заложило уши. Бешамель без остановки гавкал и, не останавливаясь не на секунду, крутился вокруг ног подобно юле, больно ударяя своим тонким, но хлестким хвостом по щиколоткам хозяйки. Женщина присела, в первую очередь уделив все свое внимание мелкому ворчуну, находившемуся вне себя от счастья, затем заключила в крепкие объятия обоих друзей, которые сжали ее так, что трудно было сделать вздох. Мэдисон смеялась, когда Макс все еще не отпуская ее, клялась и обещала, что больше не упустит из виду. Она открыла бутылку детского шампанского и, произнося тост, передала один бокал виновнице торжества. — Ну что боец, стильно выглядишь, — уперев руки в бока, обратила Макс внимание на отсутствие волос подруги, которая вовсе не комплексовала по этому поводу настолько сильно, чтобы носить парик, заставляющий ее голову чесаться так, будто на ней завились вши. — Все для тебя, родная, — подмигнула Мэдисон, на что Макс игриво прищурилась и, приоткрыв рот, помахала ладонью, делая вид, что остужает разгоряченную кожу. — О-о-о, бог мой, сделаешь так еще раз — и я твоя. — Так, пожалуйста, я все еще надеюсь, что я твой любимый мужчина, — шуточно возмутился Лео, знающий, что может не ревновать свою даму, так как знал, что они подходили друг другу как никто другой, кроме того, времени их отношениям можно было только позавидовать. — Мужчина да, но не женщина же, — возразила Макс. — О нет, я еще пока не готов к шведской семье. Весь день вплоть до самого вечера ребята провели за едой, разговорами и покером, без которого, наверное, не обходилась ни одна подобная встреча. За весь школьный период Мэдисон не отвечала на столько вопрос, сколько задали ей Макс и Лео по поводу здоровья и другого, астрального мира во время комы. Ответ в том, что никакого другого мира она не видела, как и самых обычных снов. Ближе к девяти Мэдисон почувствовала сильную утомленность, о которой сразу же сообщила ребятам, без проблем вставших и начавших прибирать пустую посуду, рассыпанный по полу конфетти и все оставшиеся следы их сегодняшнего празднества. Несмотря на то, что Мэдисон была выписана и по всем анализам считалась здоровой, ее мозг все еще отходил от двух тяжелых операций и привыкал к новой жизни. Женщина была так рада вернуться, что мысль о расставании с друзьями приносила боль и глубокую тоску, несмотря на то, что завтра новый день и она так же сможет увидеться с ними, как и планировала сходить на причал, чтобы проверить яхты, заскочить в офис на работу и, возможно, навестить Винтер, мысли о которой волновали ее больше всего. Прошло так много времени с их последней встречи. Пока Лео, возмущаясь, послушно мыл посуду, к которой, стоило заметить, притронулся по собственной инициативе, Мэдисон сидела с Макс на диване и поглаживала развалившегося кверху пополневшим пузом Бешамеля, требующего, чтобы его обхаживали и чесали везде во все четыре руки. Ему повезло, ведь такой услуги можно было добиться не в каждом салоне. За окном было еще светло, несмотря на поздний час. С самого утра после перелета женщина чувствовала себя не важно и слегка помято из-за укола, который заставил ее моментально заснуть в самолете. Перелет после операции считался довольно опасной роскошью, а потому ей перевязали голову специальными бинтами, чтобы избежать возможных проблем. Поймав интимность момента, Мэдисон опасливо решилась заговорить с Макс о Винтер. — Я просто хотела узнать как она. Я помню, что обещала звонить ей, но…как ты понимаешь, все пошло не по плану. Я не нашла в себе сил узнать у тебя ее телефон и написать. Мэдисон притянула одну ногу к груди и положила подбородок на коленку, начав вырисовывать пальцем различные незамысловатые фигуры и картинки на махровой поверхности подушки. — Мэдисон, я не слышала о ней уже порядком три месяца, — словно отрезала Макс, всем корпусом повернувшаяся в сторону Шепард и заставившая ее несдержанно ошеломленно перевести на себя внимание в попытке счесть, правда это или нет? — Она больше не работает с вами? Макс покачала головой. Хотя ее лицо было полностью расслабленным, правую его часть заметно тянуло вниз, словно кто-то незримо и нагло игрался с губой и глазом женщины, создавая значительный дефект, настоящая причина которому был такой диагноз как Паралич Белла. Макс никогда не стеснялась этого, не старалась прятать себя настоящую, не скрывала своих эмоций, смеялась, когда хотела и жила полной жизнью, и спустя уже неделю знакомства с Мэдисон рассказала ей, что болезнью была вознаграждена по наследству. К сожалению, несмотря на то, что вылечить ее был весомый шанс, она попала в тот самый крохотный процент людей, которым не удалось достичь желаемого, однако это не помешало ей продолжить дальше радоваться жизни. — В один из дней она просто не вышла и больше не приходила. Поначалу мы, вроде, хорошо общались, хотя, возможно, так думала только я, а потом она просто перестала отвечать. — Она знает? Макс покачала головой, разглядывая свои и ковыряя свои ногти. Конечно, Мэдисон не стоило сомневаться в том, что Макс, зная ее отношение, станет болтать о ее проблемах всем подряд, именно поэтому Шепард и доверилась ей когда-то. — Она приходила к тебе, но я ничего не сказала, кроме того, что ты решила остаться на некоторое время в Ливуд. Подумала, что это не то, что именно мне стоит рассказывать. По-моему, она не слишком была в восторге от этой новости, — Макс опустила голову, вспомнив то, как резко тогда Винтер отреагировала на отъезд Мэдисон. — Черт. Я обещала звонить ей, а она даже не знает о том, что у меня не было возможности на это. Должно быть, Винтер злится на нее, или волнуется, если она, конечно, вообще не забыла про ее существование. — Прости, — положила Макс руку на колено подруги и ободряюще сжала ее, на самом деле думая, что на ее памяти та никогда прежде никем так не увлекалась, как этой девушкой, которая, на ее взгляд, была не тем человеком, который нужен был. Но кто она такая, чтобы что-то возражать? Главное, чтобы Мэдисон была счастлива с этим человеком и чтобы она не хлебнула вновь страданий от этой увлеченности. — Нет, ты права. Я сама виновата, что не доверяю никому. Винтер вспомнила уход Лесли, в котором она все еще винила себя, хотя порой трезвый ум подкидывал ей мысль о том, что это было не так, и девушка бросила ее, лежащую в коме, не имеющую возможности даже поговорить, обратить ситуацию в другую сторону, она просто трусливо сбежала от проблем, оставив человека, называемого любимым, наедине с ними, своими мыслями, постоянной виной и состоянием никчемности. Перед уходом Мэдисон еще раз крепко обняла друзей, поблагодарив их за радушную встречу, шикарную лазанью, которую она так обожала и которую не смогла бы приготовить сама, и за бесплатную клининговую услугу, хотя женщина убеждала, что все приберет самостоятельно и ей не хочется никого утруждать. Она чмокнула обоих на прощание в щеку, а затем, проводив ребят окончательно, обреченно упала на кровать, раскинув руки в стороны, но отнюдь не для того, чтобы Бешамель всей своей тяжестью беззастенчиво прыгнул ей на грудную клетку, начиная настойчиво пытаться облизать все лицо. — Фу, Бешамель. Ты толстая и противно пахнущая креветка, — смеялась она, чувствуя себя как никогда лучше, хотя физическое состояние все еще оставляло желать лучшего. Даже диван казался более мягким, удобным и комфортным нежели койка, на которой ей пришлось провести больше месяца, и даже лучше ортопедической кровати в отеле, который сняла для них Фрэн. Когда они только приехали в Ливуд, к сожалению, все произошедшее совсем не удостоило их времени со спокойствием повспоминать прошлое, прогуливаясь по знакомым местам. Однако этого времени у них было сполна, после того, как Мэдисон выписали. Что удивительно, они с Фрэн никогда за все их загруженное детство не были такими сплоченными, какими были всю предыдущую неделю, находясь в отеле, заказывая еду, смотря фильмы и гуляя с утра до ночи, присаживаясь на каждую скамейку из-за ноющих ног, пока еще не привыкших к такой нагрузке. С матерью она так больше и не виделась, посчитав, что человеку, который зная все ее состояние так ни разу и не приехал, будет верхом идиотизма пытаться что-то доказать или объяснить вновь. Практика уже показала, что итог таких встреч может быть не самый лучший, с другой стороны, Мэдисон отчасти была благодарна матери, поскольку та была одной из причин, почему она попала в клинику и почему сейчас она могла назвать себя здоровой. Женщина так же вспоминала отца, который узнал о своем заболевании достаточно поздно, чтобы что-либо предпринять. Операция для него была слишком рискованной, и он отказался испытывать удачу, вместо этого отдав всего себя компании, жене и детям. Мэдисон гадала, чтобы было бы, если бы он все-таки рискнул. Был бы он сейчас жив? Была бы их мать намного благоразумнее и не сходила бы с ума? Были бы они сейчас все вместе? Такими невыносимо больными казались рассуждения о том, что могло быть, а что стало на самом деле. С этими тяжелыми мыслями, но легкостью на душе, прямо на диване, в расслабленной позе и с собакой под боком, Мэдисон уснула так крепко, как не спала, наверное, даже в коме.