Что, если завтра уже не наступит

      Вынужденные каникулы в особняке Аддамсов пролетают очень быстро, и мне даже немного жаль покидать этот с виду мрачный дом. Удивительно, как быстро получилось найти общий язык практически со всеми представителями семейства – Гомес с пугающим рвением показывал мастер-класс по игре в гольф, в которой лункой служили окна истеричного соседа; Мортиша проводила экскурсии по своей оранжерее и рассказывала о самых интересных и ядовитых экземплярах коллекции, львиную долю из которых добыл Фестер; бабуля ловко обыгрывала нас с Пагсли в карты и с укором выговаривала по поводу моей худобы, предлагая несколько сузить при помощи тесака ее родного внука, а эту самую разницу пришить мне. И только Уэнсдей оставалась такой же неприступной и отрешенной, и это отчаянно полосовало мою и без того измученную душу.       Ночи без сна стали неприятной, но уже привычкой – лучше не смыкать глаз совсем, чем в очередной раз встречаться взглядом с вымазанным в чьей-то крови монстром. Он все также язвительно ухмылялся, а глаза и выражение морды смутно напоминали кого-то, но чертовы мыслительные процессы словно атрофировались и не желали функционировать на полную мощность. Кажется, сейчас это мое обычное состояние – включаться наполовину – вполсилы творить, ненавидеть, любить.       Рука скорее по привычке небрежно вычерчивает гелевой ручкой обсидианово-ледяные глаза. Пара небрежных взмахов – и бездонные черные дыры обрамлены длинными ресницами. Но почему-то уже не так свербит между ребер, и сердце не пропускает пару ударов.       Не использовать заклинание, если один из людей (изгоев) и т. д. влюблен.       А что, если никто не будет любить? Обратится ли проклятие вспять, и вернемся ли мы в свои тела? Или это работает только как условие до? Неожиданная догадка бьет электрическим током – вот оно – решение, о котором заикалась бабуля. И никакие пыточные агрегаты Уэнсдей не понадобились. Вскакиваю с кресла, запинаясь о заранее собранную сумку с вещами, и мчусь на всех парах к миссис Аддамс. Почему-то именно ее мнение волнует меня больше всего.       Мортиша выглядит задумчивой и даже пропускает пару бордовых бутонов роз, которые необходимо отрезать. Встревоженно смотрит на меня, словно обдумывая, насколько верным может оказаться мое предположение.       – Миссис Аддамс, мы должны попробовать, – стою на своем, глядя на женщину снизу вверх из-за ее разницы в росте с телом Уэнсдей.       – Ты уверен, что готов отказаться от своих чувств? Это не волшебная пилюля, милый, подумай хорошо.       – Я не говорил Уэнсдей, но накануне всей истории я просил Бьянку, свою бывшую подругу, заставить меня забыть... Я устал, миссис Аддамс. Чертовски устал. И, наверное, это сама судьба толкает меня сделать этот шаг и идти дальше... Уверен, в вашей библиотеке найдется рецепт какой-нибудь бурды вроде антиприворотного зелья там. Только умоляю – приготовьте его сами без помощи Пагсли, а то, боюсь, он превратит меня в лягушку, – на последней фразе уголки темно-бордовых губ едва дергаются в теплой улыбке.

***

      – Ты все еще можешь отказаться, – напоминает миссис Аддамс, и мне становится не по себе. Одно слово Уэнсдей, один сомневающийся взгляд – и я в очередной раз прогнусь под давлением глупых надежд. Но, вполне ожидаемо, младшая Аддамс в нетерпении ждет, когда я выпью невнятную бурду, которая вытрясет из меня всю дурость. Обида шкрябает за ребрами – неужели у нее ничего не дрогнуло после того, что случилось между нами? Горячечные поцелуи, ожогами выклейменные на губах, были наяву – или это очередной полубредовый сон?       Слегка дымящееся варево цвета болотной воды не внушает доверия. Делаю глубокий вдох – на удивление эта хреновина не пахнет ничем. Зажмуриваюсь и делаю первый глоток – жидкость оставляет на языке горячащее послевкусие и легкое покалывание, словно после анестезии при лечении зуба. Уже смелее допиваю варево и вытираю стекающие капли с губ и подбородка тыльной стороной ладони.       – И это все?       – Ритуального танца не будет, мы опаздываем в академию, – саркастично отвечает Уэнсдей и быстро уходит. Мортиша с сожалением смотрит на меня, а я... Я ничего не чувствую. В смысле совсем – как будто ничего не изменилось, но внутри образовалась гребаная пустота, как после ухода мамы. Словно я вновь потерял кого-то близкого и родного на-чертово-всегда.       Прощание с семейством Уэнсдей проходит как-то скомкано, но в то же время умилительно. Обещаю Гомесу как-нибудь заскочить на гольф, Пагсли – очередную безделушку из мерча отца, а бабуле – обязательно набрать вес и не быть таким худосочным мальчиком. Кажется, эти ненормальные даже по меркам изгоев люди успели привязаться ко мне, как и я к ним. Впервые за долгое время я почувствовал себя частью семьи – пусть и не своей. Уэнсдей же равнодушно стояла в стороне, ковыряя землю носком массивного ботинка. Безразличное кукольное личико впервые за долгое время не вызывало ничего – ни интереса, ни встревоженности, ни обожания – словно то, что я испытывал раньше, было свербящим зубным нервом, который, наконец-то, умертвили и удалили.       Наконец-то я действительно свободен.       Ах, да, самое главное – моя идея в кои-то веки оказалась непровальной, и я – снова я, а Уэнсдей – опять маленькая социопатка с маньяческими замашками. Можно пускать титры и финальный кадр – (не)счастливый конец. Увы, но "жили они долго и счастливо" бывает только в мультфильмах Диснея.       Эй, вы! Да-да, вы, наблюдающие за моей историей при помощи мониторов и экранов! Можете расходиться по своим делам, продолжения не будет, эта короткометражка закончилась вполне логично. Не верите? Эх. Ну и что с вами делать? Тащите новые закуски и напитки – пора переходить к основной части нашей истории. Не проведешь вас, не проведешь.

***

      Каждое решение имеет последствия. Каждый выбор – свою цену. И я свое заплатил сполна.       Первые дни я привыкал к пустоте – наверное, так чувствуют себя люди, лишившиеся конечности или способности видеть, слышать, говорить – словно кто-то наживую оттяпал важную часть и поставил перед фактом: "Теперь тебе с этим жить". Не спорю, были плюсы, но минусы казались существеннее. Однако все по порядку.       Где-то на вторую ночь после "чудесного исцеления" я понял одну важную вещь – мне перестал сниться монстр. Совсем. Словно та нить, что связывала меня и чудовище, оборвалась вместе с отказом от чувств к Уэнсдей. Как будто имело значение не наличие существа самого по себе, а то, что он как-то зависит от влюбленности в Аддамс. Это вызывало еще больше вопросов, но я четко решил – никакого навязывания своего общества Уэнсдей. Если брюнетка спросит – поделюсь своими подозрениями – а пока молчу. Точно так же, как не говорю о Тайлере и своих мыслях относительно него.       Вторая вещь, которая напрягала сильнее, чем внезапная пропажа монстра из сюжетов моих сновидений, – это неспособность рисовать. Совсем. Кисти, краски, холсты все те же, но внутри что-то безвозвратно надорвалось. Словно я разом лишился вкуса к жизни. Как будто влюбленность в маленькую злобную стерву была последним ростком эмоций. И это касалось не только набросков на ходу надменно-равнодушного кукольного личика, но и любого другого сюжета – фреска на стене Невермора до сих пор не доведена до идеала, а мне все равно. И это чертовски пугает.       Как ни странно, с Уэнсдей мы не перестали общаться – скорее, наоборот – маленькая колючка все время находилась поблизости, спрашивала совета или втягивала меня в свое расследование, несмотря на то, что с уходом снов о монстре я стал бесполезен. Кажется, будучи равнодушным, я стал к ней ближе – духовно или душевно – хрен разберешь. Вот уж действительно – так долго ждал и добивался внимания Аддамс, а сейчас, достигнув цели, потерял интерес.       Жалею ли я о своем решении? Да. Сделал бы я это снова, если бы судьба дала мне шанс вернуться в прошлое? Без сомнений. Не ради себя – ради Уэнсдей. Чтобы больше никогда... Или никогда больше?       Жизнь возвращается в прежнее русло. Уэнсдей все так же проводит выходные в Джерико в кофейне – иногда мы перебрасываемся парой слов, пока я готовлю для нее убийственную дозу ледяного эспрессо. С Тайлером они вроде тоже наладили общение – но сейчас меня это не трогает. Совсем. Разве что обида с какой-то детской глупой ревностью слегка царапает – играючи, словно маленький котенок только пробует свои силы.       – Здравствуй, Ксавье, – брюнетка подсаживается за мою парту – уже добровольно и привычно. Одноклассники не обращают внимание – разве что Бьянка бросает косой взгляд в нашу сторону. Молча киваю Аддамс, не отрываясь от повторения конспекта – мисс Торнхилл стопроцентно опять вызовет меня к доске. Не знаю, чем я не угодил этой ненормальной нормальной.       Урок ботаники проходит почти предсказуемо – Аддамс снова схлестывается в словесном баттле с Барклай и выходит победителем, однако я не вижу триумфа в черных глазах. Девушка выглядит подавленной и растерянной, что абсолютно ей несвойственно, и я бы непременно спросил, необходима ли ей помощь, но зачем? Уэнсдей Аддамс же никто не нужен. Особенно я.       В кафетерии слишком шумно, а за столиком пустуют два места – мое и Уэнсдей. Энид крутит головой, явно выискивая в толпе людей черную макушку своей соседки, пока я плюхаюсь на свое место.       – С Уэнсди что-то происходит, – взволнованно произносит блондинка, воровато озираясь по сторонам. Пожимаю плечами, делая глоток апельсинового сока.       – С чего ты взяла? Это же Аддамс, она по жизни "с приветом".       – Ксавье! – шикает на меня. – С момента вашего возвращения она какая-то странная даже для самой себя. Не разговаривает ни со мной, ни с Вещью, не печатает свой роман в писательский час и даже не играет на виолончели. Она почти не ест – мне кажется, она существует на одном кофе... Я переживаю за нее...       – Если бы я не знал Аддамс – решил бы, что она влюбилась, – чавкая вклинивается в разговор Аякс, и почему-то эта фраза колет чуть больнее, чем я ожидал. Паззл в голове складывается – ну, конечно, Галпин не оставил попыток сблизиться с Уэнсдей, а она... Влюбилась и не понимает со своим нулевым диапазоном чувств, что происходит? Охуительно. Просто прекрасно, блять.       Аппетит резко пропадает. К горлу подкатывает тошнота, горчащая на кончике языка разочарованием. Нет, это не может быть разбитое сердце, ведь то, что умерло, болеть не может?       Слова рвотной массой подкатывают к глотке, зудят и чешутся. Хочется найти Уэнсдей и в лицо выплеснуть всю накопившуюся желчь – что я ради нее отказался ото всего, а она... Что она? Была мне чем-то обязана после двух неловких поцелуев? Плевать. Я устал постоянно носить все в себе, пока она раз за разом втаптывает меня в грязь.       Аддамс нет ни в комнате, ни в библиотеке Беладонны. Весь пыл обиды сходит на нет, и я решаю пойти в мастерскую, чтобы окончательно прийти в себя. Неожиданно в моем убежище горит свет, что настораживает. Дергаю ручку, распахивая настежь дверь – и встречаюсь взглядом с глазами Уэнсдей.       – Что ты... – собираюсь высказать нахалке все, что думаю. Она раздражает врываться в мое личное пространство.       – Заткнись, – шипит, словно гадюка. Цепкие пальчики хватают за края форменной толстовки так отчаянно, что кажется, будто плотная ткань сейчас затрещит и порвется. Такая обманчиво хрупкая снаружи, но беспощадно сильная внутри. Маленькие ладони перемещаются на затылок и почти болезненно давят на основание шеи, принуждая наклониться. – Это ты. Ты во всем виноват, – шепчет в губы, прежде чем поцеловать, хотя на поцелуй происходящее мало похоже. Аддамс не позволяет отстраниться, терзая мои губы, выкусывая зажившие коросты, оставляя металлический привкус крови и чего-то горчащего, смутно знакомого.       Вспышка. Напиток, приготовленный Энид. Пытаюсь отстраниться от девушки. Не целовать. Не. Целовать. Целовать. Целовать. До саднящих губ, до сожженного в легких воздуха. До раскрасневшихся щек. Целовать. Целовать. Целовать. Словно это последнее, что осталось у меня в этой гребаной жизни.       Мой личный яд. Моя маленькая смерть.       Если бы я мог, я бы спросил, что происходит. Если бы я мог, я бы отказался, отстранился, послал Аддамс и весь мир к чёрту. Если я мог... Но я гребаный слабак, рассыпающийся атомами к ее ногам.       То, что происходит сейчас между нами, кажется чертовски правильным и... закономерным? Словно ее губы созданы для того, чтобы я их целовал. Словно мои ладони даны исключительно для того, чтобы отчаянно стискивать ее талию. Словно мы идеально подошли друг другу – подчинять и подчиняться.