Душа ворона

Время медленно переваливает за семь. Дождь уже кончился, но тёмные тучи и не думают рассасываться. Они застыли на небе, будто предвещая о скором начале нового ливня. За окном немного тревожно щебечут птицы, а в комнате раздаётся периодический стук метронома, маятник которого качается из стороны в сторону. Он стоит в углу стола, за которым сидит мужчина и внимательно, ловя каждую эмоцию, каждое движение, смотрит на подростка, что расположился напротив. — Осаму, можешь, пожалуйста, снять одежду? — наконец говорит Огай, сложив руки перед собой в замок. — Что именно нужно снять, Мори-сэнсэй? — отводя взгляд от мелькающего маятника, спрашивает парень, слегка приподнимая брови, как будто он действительно не знает, что нужно делать. Как будто всё это происходит в первый раз. — Всё. — Даже нижнее бельё? — усмехается юноша, скрещивая руки на своей груди и откидываясь назад, на спинку стула, — Никогда бы не подумал, что вы по маленьким мальчикам. — Кто тут маленький мальчик, ты что ли? — с легким смешком и укором спрашивает мужчина, всей своей интонацией показывая, что Дазай вообще не похож на такое описание, как "маленький мальчик" и его глупые шутки здесь совсем не к месту. — Мне сказали, что ты снова носишь бинты, Осаму, поэтому я обязан проверить твоё тело. — Если я ношу бинты, то это совсем не значит, что я режусь, — недовольно фыркает Дазай, но всё же начинает быстро расстегивать пуговицы на своей рубашке, желая поскорее всё это закончить. — Вы ведь и сами это знаете, — коротко бросает парень, избавляясь и от черных брюк, которые вместе с рубашкой оказываются на спинке стула. Теперь Дазай, почти полностью обнаженный, стоит напротив Огая и смотрит ему в глаза, ожидая, когда от доктора последует его привычный медицинский осмотр. Тишину в комнате нарушают лишь неизменные удары метронома. Парень снова отводит взгляд с учителя на инструмент и слегка хмурится. Постоянный стук сильно отвлекает и не даëт сконцентрироваться должным образом на своих же мыслях. Дазай вообще не понимает, на кой черт эта штука здесь находится и чем она помогает при "сеансах домашнего психолога". Ему нравится думать, что Мори-сан устроил маленькую пыточную в своём кабинете, а вечно издающий звук метроном — одно из орудий для пыток. Так, совсем потонув в своих мыслях, юноша вовсе не замечает, как Огай поднимается из-за стола и подходит к нему, с лёгким прищуром делая беглый осмотр шеи. И Дазай продолжает так стоять, думая о своём, пока не ощущает холодного прикосновения чужой руки. Это заставляет его вздрогнуть, наконец обращая внимание на Огая, который теперь внимательно смотрит на его плечи, проводя по ним своими пальцами и очерчивая старые следы, а затем, уже по привычному маршруту, скользит ниже по руке. Осаму недолго смотрит на это всё и прикусывает губу, поворачивая голову к окну. Ему не нравится, когда его так пристально изучают и трогают уже зажившие раны. Он всегда ощущает себя подопытным зверьков в таких ситуациях. Сразу хочется вырваться из незримой хватки человека и убежать куда подальше. — Ты используешь много тонального крема. — подмечает Мори, задерживаясь на запястьях юноши, которые в прошлом привлекали его внимание довольно-таки часто. Мужчина легонько, будто боясь сломать хрупкую фарфоровую фигурку, поглаживает кожу, стирая слой косметики. — Не очень много на самом деле. Просто сегодня переборщил. — Переборщил? — Случайно. — Неужели? — Мори-сэнсэй, я действительно не режусь. Хватит искать подвох там, где его нет. Тем более, подумайте сами, разве я стал бы резать вены, зная, что они так быстро не заживут и меня точно поймают? — хмурясь и серьёзно смотря врачу в глаза, чеканит юноша. Тот на пару секунд замолкает, взвешивая в своей голове все варианты исхода событий и решая, стоит ли верить не совсем уравновешенному подростку. И, в конце концов, сдаётся. Он чуть слышно хмыкает, отпуская руку юноши, и пробегается взглядом по его ногам и бедрам, тяжко вздыхая, словно огорчаясь, что новых порезов нет или же сожалея о прошлых, которые шрамами теперь надолго останутся на теле молодого человека. — Можешь одеваться, — усаживаясь обратно за свой стол, говорит Мори и вынимает из ящичка стола небольшой, но толстый блокнот. Мужчина пролистывает страницы одну за другой, в поиске чего-то "особенного", а затем останавливается, беря ручку и начиная что-то активно записывать. — Ох, спасибо за такую вольность, — демонстративно закатывая глаза, язвительно бросает Осаму и тут же хватает свою одежду со спинки стула, чтобы поскорее её надеть. — Я же говорил, что не наношу себе никакого вреда. Почему вы не верите мне, Мори-сэнсэй? — Я верю, однако так же полностью отвечаю за тебя. Люди задают много вопросов, если ребенок ходит полностью обмотанный в бинтах. А я должен отвечать им, что ты здоров, чтобы эти вопросы отпали. — Как думаете, почему они так реагируют на мои бинты? Все они. — У нас сегодня день нелепых вопросов? — поднимая взгляд на Осаму, спрашивает Огай и получает короткое пожимание плечей в качестве ответа. Врач вздыхает и откладывает ручку в сторону, обращая всё своё внимание на воспитанника. — Пойми, Осаму-кун, общество никогда не примет тебя, если ты будешь выделяться на его фоне. Недостаточно нормальным не место среди простых людей. Я понимаю твои пристрастия к бинтам и твоё желание спрятаться под ними от происходящего вокруг. Но другие тебя никогда не поймут. Осаму молчит, задумчиво сверля взглядом дырку на поверхности стола Мори, а затем улыбается, поднимая взгляд на мужчину. — Последний вопрос, кто сказал вам, что я снова хожу в бинтах и знают ли об этом родители? — Это два вопроса. — усмехается Мори, лениво укладывая голову на руку. Скучающий вид его глаз явно показывает, что на особо долгое продолжение этого диалога он не намерен и хочет закрыть подобную тему как можно скорее. — Тогда кто вам сказал, что я хожу с бинтами? — Это была твоя учительница музыки, Озаки Коë. Не злись на неё, она всегда слишком беспокоится за других и хочет всем помочь. Знаешь, у неё есть младший брат, твой ровесник. — И что? — Поэтому она ещё больше переживает. Озаки наглядно знает, как тяжело с подростками. — У неё проблемный брат? — Он, как бы тебе сказать... Сложный человек. К нему не так легко подступиться. — В любом случае, я — не он. И я совсем не проблемный. — Конечно. Ни в коем случае, — с лёгкой улыбкой на губах произносит Мори и указывает рукой на дверь. — Я уже закончил, поэтому можешь идти. Твой отец попросил чтобы ты зашёл к нему после нашего разговора, — произносит Мори и Дазай удивлённо изгибает брови, нервно усмехается, оборачиваясь на дверь, и в последний раз смотрит на учителя, чтобы сказать ему короткое "До свидания. Хорошего вечера". — Либо всё хорошо, либо... — задумчиво говорит парень и мотает головой, отгоняя тревожные мысли в сторону. Сейчас он, лениво плетясь по коридору, идёт к кабинету отца, пытаясь понять зачем же его вызывают и что он такого мог натворить. От дальней комнаты в которой он находился вместе с Огаем до нужного места совсем немного. Поэтому уже спустя минуты две Дазай останавливается перед входом, занося руку, чтобы постучаться. Однако что-то на секунду его останавливает и он замирает до тех пор, пока не слышит отцовский голос: — Можешь зайти. «У него тут камеры что-ли?» — с лёгким раздражением думает Осаму, хватается за ручку и резко дергает её, открывая дверь. — Ты хотел меня видеть? — спрашивает он с порога, глядя на мужчину, который сидит за столом и перебирает огромные стопки бумаг, что-то в них черкая и перекладывая из одного угла в другой. Дазай вечно поражался тому, как его отец может работать с большим множеством разных документов на постоянной основе. Везде и всегда. Сам парень до жути ненавидел подобные обязанности и всегда, по возможности, старался избегать переработок или в принципе взаимодействия с какими-либо видами бумаг. — Да. Я хотел поговорить с тобой. Проходи, присаживайся. — И по поводу чего ты хотел поговорить? — Осаму закрывает за собой дверь и, как и сказал ему Сузуму, направляется к маленькому кожаному диванчику, стоящему у левой стены. Парень садится, скрещивая руки на груди, и поднимает свой ожидающий взгляд на отца. — Я помню ты как-то жаловался, что твоя музыкальная школа слишком далеко от дома, поэтому ты задерживаешься по пути после занятий. — Да, я говорил нечто подобное. Пешком идти около часа. А что? — Твоя учительница по музыке купила дом по соседству от нас. И я смог договориться с ней на то, чтобы ты занимался у неё на дому. — Постой, я что, теперь не буду ходить в музыкальную школу? То есть, подожди... — Осаму, не мямли. Я сделал так, как ты хотел, что тебе опять не нравится? Можешь хотя бы раз сказать "спасибо" и идти заниматься... — Сузуму прерывается, поднимая взгляд на сына и пытаясь вспомнить, чем тот обычно занимается. Однако в голове почему-то не зарождается ни одной мысли. — Уроками? Что у тебя там по расписанию сейчас? Вот этим и занимайся. — Но я ведь даже не просил тебя... — Хватит. — раздражённо одёргивает Сузуму, нахмурив брови. Дазай смотрит на отца чуть больше минуты, а затем прикусывает губу, сдерживая желание отвернуться, чтобы только не видеть лицо этого человека. Мужчина всем своим видом явно даёт понять, что спорить с ним бессмысленно, так же, как и пытаться что-либо доказать. Лучше просто сделать так, как он сказал и признать некое "поражение" перед старшим членом семьи. От осознания этого так и хочется сделать какую-нибудь глупость. Ударить что-то, сломать, разбить, нанести какой-либо вред. Дазай не знает, как назвать подобное желание. Возможно, это просто его необходимость выпустить пар от злости и обиды. Возможно, что-то другое. — Спасибо, отец. Я пойду. Займусь уроками, — сквозь зубы цедит Осаму, сжимая руки в кулаки до боли от впившихся ногтей. Это помогает прийти в себя и избавиться от помутнения, от желания закричать и высказать всё прямо здесь и сейчас. — Так-то лучше. Завтра первое занятие, не забудь. До встречи. — До свидания. — Бросает парень, встаёт с дивана и быстрыми шагами выходит из кабинета, захлопывая за собой дверь намного сильнее, чем нужно было бы. Этот громкий хлопок разносится, кажется, по всему дому и Дазай тут же замирает буквально на пару мгновений, шипит, осознавая, что сделал, и решает: побег - не самый плохой вариант в данной ситуации. Пусть его уж лучше отчитают за излишнюю эмоциональность за следующим семейным приёмом пищи, нежели это произойдёт сейчас, наедине с Сузуму в пустом и тёмном коридоре. Именно поэтому в следующую секунду Осаму, ускорив шаг чуть ли не до бега, идёт в свою комнату и вскоре залетает туда. С тяжелым вздохом он подходит к кровати, падая на неё, словно на огромное мягкое облако, которое могло спрятать юношу внутри себя, укрыть от всего происходящего вокруг и сделать так, словно такого человека, как Дазай Осаму, никогда не существовало. — Кто-нибудь, пристрелите меня, — страдальчески тянет парень, утыкаясь носом в белую, жёсткую — такую обычно можно встретить в больничных палатах — подушку. Из-за всего этого вечера желания делать что-либо отпало напрочь. Музыкальная школа — единственное место, которым он мог прикрывать свои незапланированные прогул(ы)ки. Тем более, рядом с ней находилась заброшка, на которой Осаму проводил больше половины своего свободного времени. Кто бы мог подумать, что все его схемы и планы, выстроенные под гнётом вопроса, поймают ли его на лжи, сломаются лишь о случайно брошенное объяснение опоздания? И кто бы знал, что Сузуму обратит внимание на это объяснение? Эти мысли безостановочным потоком крутятся в голове Дазая, заставляя парня продумывать в голове разные варианты событий. Что было бы, если бы он не говорил ничего отцу, а просто извинился и пообещал больше не задерживаться? Или, сказал бы, что его остановил на улице одноклассник, который попросил домашнюю работу? И ещё кучу разных вариантов, которые могли изменить ход событий. Что бы было тогда? Он бы смог спокойно продолжать жить так, как жил до этого? Впрочем, сейчас эти мысли стали какие-то слишком тяжёлые. Дазай действительно очень устал за сегодняшний день. Да и прошлой ночью не смог нормально поспать из-за преследующих его уже который день кошмаров. Ему снится мать, Дазай Кио. Такая молодая и красивая, с лучезарной и яркой улыбкой на лице. Кажется, что в жизни она никогда не видела скорбь и печаль — всё это всегда обходило её стороной. Кажется, что она несёт в себе такой яркий свет надежды, что может затмить собой всё вокруг. Поэтому этот образ матери в его снах приводит Осаму в полное, такое родное и приятное, умиротворение, которое в повседневной жизни познать ему не дано. Только вот, как жаль, что происходящее в этом сне дальше меняется слишком быстро и кардинально. Вместо доброй матери перед глазами чёрная могильная плита, вокруг густой лес, который выстроился по-кругу непроходимой стеной, запирая юношу там, на маленьком пустыре рядом с могилой родного и, одновременно с тем, незнакомого человека. В небе парят вороны, оглашая округу своими криками, а со всех сторон эхом слышатся громкие голоса, сводящие юношу с ума. Они наслаиваются друг на друга, превращаются в беспорядочный гул, от которого не убежать и не спрятаться. В такие моменты не спасают ни закрытые уши, ни крик, полный отчаяния с мольбой о прекращении, ни-че-го. И в эту ночь Дазай зря надеялся на то, что наконец сможет отдохнуть и восстановить силы. Слишком большая вольность. Теперь, чтобы он, наконец, смог выспаться, придётся как следует загонять себя. Загонять так, чтобы не осталось сил даже на то, чтобы рисовать в своих снах подобные картины. «Лучше уж просто чёрный экран», — думает Дазай, начиная осознавать грань между реальностью и сном под предательский писк будильника, который шумит на всю комнату. Осаму тихо и страдальчески стонет, жмурится, чувствуя себя по-прежнему выжатым, как лимон, и наконец открывает глаза, лениво поворачиваясь лицом к столу, на котором как раз-таки и стоит разрушитель утренней тишины. Юноша пробегается взглядом по цифрам на дисплее и накрывает голову подушкой, пытаясь заглушить этот ужасный пищащий звук. Однако, долго такая защита от шума не держится. К звону будильника добавляется и настойчивый стук в дверь. «Человек, который пришёл в такое время, либо садист, либо мазохист, который сам не спит и другим не даёт», — думает Дазай, через силу откидывая подушку в сторону, и лениво поднимается с постели. Он потирает глаза, проходя мимо зеркала и задерживаясь напротив, только сейчас замечая, что вчера умудрился заснуть прямо в одежде. Если бы об этом узнала Аямэ, которая чутка поехала на внешнем виде, или Джини, домработница, на которой держится весь порядок в этом месте, то одна из них, или, что хуже всего — они вместе, убили бы его на месте без суда и следствия. Поэтому сейчас Дазай немного небрежно разглаживает руками складки на своей рубашке, вздыхает и подходит к двери, чтобы наконец открыть её незваному гостю. Однако тот решительно врывается сам, не позволяя молодому человеку даже коснуться ручки. — Неужели ты всё ещё спишь? Сколько можно? У тебя сегодня занятия, в конце концов! — сразу же летят претензии от девушки, что словно ураган начала метаться по комнате. Она ходила от стола к шкафу, заглядывала в разные ящички, вынимая оттуда всё, что ей было нужно, следом закидывая это в чёрный рюкзак под удивленный и растерянный взгляд Дазая, который так и продолжал стоять у двери до тех пор, пока мачеха не впихнула ему в руки его пиджак и этот самый рюкзак, с которым недавно носилась. — Ну что ты стоишь, как столб?! Иди умывайся, иначе опоздаешь! — повышает голос Аямэ, полноценно выводя Осаму из транса. — И тебе доброе утро, — кивает юноша, обреченно вздыхает и разворачивается, сразу же выходя и спускаясь на первый этаж, в ванную, чтобы уже там привести себя в порядок и наконец-то осознать, что вообще происходит вокруг. Минутка спокойствия после столь "весёлого" подъема была ему просто необходима, как глоток свежего воздуха. Таким образом Осаму проводит около двадцати минут, заперевшись ото всех. Там, в ванной комнате, он большую часть времени просто сидит на полу с закрытыми глазами, пытаясь доспать хотя бы пару минуточек, а потом делает прочие утренние процедуры, которые уже вошли у него в привычку. И, в конечном итоге, парень всё-таки тихо, озираясь по сторонам, дабы убедиться, что рядом никого нет, выходит. И только после того, как он точно видит, что поблизости нет ни одной живой души, осторожно поправляет рукава рубашки, скрывающие бинты на запястьях. Выслушивать новые нелестные комментарии по поводу них не хотелось, да и объяснять окружающим, что "обмотанный, как мумия" он чувствует себя гораздо комфортнее, нежели без них, тоже. Вероятно, Огай прав. Никто его не поймет. Как донести до "нормального" человека, что белая марлевая ткань, которая обвивает всё его тело вдоль и поперёк, почти не оставляя открытых участков кожи, служит Дазаю защитным слоем, который даёт уверенность и свободу любых его, даже самых безбашенных, действий? Ответ прост: никак. — Один единственный выходной на неделе и тот занят... — шепчет парень, пытаясь смириться со своей участью, вздыхает и идёт по тропинке, бросая беглый взгляд на мужчину, который увлеченно возится с кустами, желая, очевидно, вырезать из них какую-нибудь красивую фигуру. Садовник по имени Льюис. Осаму слегка улыбается, когда мужчина поднимает на него взгляд, кивая, и машет рукой, а затем выходит за пределы двора, оставляя садовника наедине со своей работой. До соседнего дома буквально минут пять-десять, поэтому парень переходит на ленивый шаг и не спеша плетется по дороге, больше преследуя цель прогуляться, нежели прийти на занятия вовремя. Таким темпом, что удивительно, Осаму наконец притаскивается к чужому белому заборчику, останавливаясь и пытаясь увидеть на территории соседей хотя бы одного живого человека. Благо зрение у парня не хромает и внимательный взгляд ловит впереди силуэт преподавателя по музыке. Дазай оглядывается по сторонам, пытаясь найти хоть какую-то подсказку о том, что ему сейчас следует делать: просто войти или окликнуть девушку и получить официальное разрешение на вход? Однако, не найдя лучшего решения, юноша вздыхает и открывает дверцу забора, решая просто зайти, а если что - извиниться. — Коë-сэнсэй, — зовёт Дазай, подходя со спины к преподавательнице, которая старательно обновляет цвет крыльца, не обращая внимания ни на что вокруг. Но когда до её слуха доходит голос ученика, она перепугано подскакивает и роняет свою кисточку в траву, следом сразу же оборачиваясь к юноше лицом. — Ой, Осаму, это ты? — риторически спрашивает она и расслабленно выдыхает, — Ты меня напугал. Я не думала, что ты придёшь так рано, — она бросает взгляд на свою одежду, измазанную красной краской, — Пойдем в дом? Я быстро подготовлю всё необходимое, а ты посидишь на кухне и, скажем, попьешь чай, как тебе? — предлагает Коë и поднимается по лестнице, проходя в дом. Дазай соглашается и идёт следом за изящной фигурой, параллельно оглядываясь по сторонам, чтобы рассмотреть новое, незнакомое место. — Вот, присаживайся. Я позову тебя в зал, как всё будет готово. Это прямо по коридору и налево, — инструктирует Коë и Дазай на всё кивает, что вызывает у Озаки лёгкую улыбку. — Коë, куда нести эту коробку? Она тяжёлая и тут написано "стекло", — вдруг раздаётся голос, за которым в проходе показывается невысокая фигура, которая привлекает внимание как Дазая, так и Озаки. — Чуя-кун, я же просила не таскать тяжёлые вещи в одиночку, — хмурится девушка и качает головой, — Поставь её здесь. И да, пожалуйста, предложи нашему гостю чай, хорошо? Заодно сам передохни. Молодой человек аккуратно ставит коробку на пол и выпрямляется и скрещивает руки на груди, пробегаясь на Дазаю внимательным, как будто бы оценивающим, взглядом. — Это тот ученик, про которого ты говорила? — не отрывая взгляда от Осаму, спрашивает он и получает положительный ответ уже удаляющейся в зал девушки. — И да, Чуя, будь более дружелюбным, — добавляет она, прежде чем полностью исчезнуть за поворотом. — Привет, меня зовут... — начинает Осаму, однако некий Чуя прерывает его, поднимая руку в жесте, говорящим о том, чтобы абонент остановился. — Осаму Дазай, знаю. Ты ученик моей сестры, который периодически будет появляться в нашем доме, было бы странно, не знай я, кто ты такой и как тебя зовут, — чеканит юноша и проходит к плите, чтобы поставить чайник разогреваться. — Оу, ясно. А ты, получается, Чуя? Коë Чуя? — Накахара Чуя. Для тебя преимущественно Накахара-сан, — серьёзно говорит парень и подходит к столу, садясь напротив нового знакомого. — А? Накахара? — недоумённо переспрашивает Осаму, на что получает язвительное: — У тебя со слухом проблемы? — Мне нельзя поинтересоваться почему твоя фамилия отличается от фамилии сестры? — По-моему, мы не друзья, чтобы делиться подобной, личной, информацией. Осаму задумчиво смотрит на парня с минуту, а затем усмехается, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на груди. — Хорошо, спрошу у Коë-сан. — Пф, так она тебе и рассказала, — фыркает молодой человек, а затем поднимается из-за стола, так как чайник, вскипев, начинает издавать свист, привлекая к себе внимание. Дазай закатывает глаза, теряя интерес к продолжению разговора на эту тему, так как она действительно является довольно-таки личной, и начинает оглядывать кухню, желая найти новую причину завязать диалог с младшим братцем своего учителя. Не то чтобы тот особенно приглянулся Осаму. Просто он мог привлечь к себе внимание, за счёт чего хотелось понять кто он вообще и что из себя представляет. — Хэй, Накахара-сан, — с улыбкой на губах тянет Дазай, заставляя Чую обернуться в свою сторону, — ты играешь в шахматы? — спрашивает он, кивая в сторону клетчатой доски, одиноко пылящейся в углу столешницы, как ненужный мусор. — Раньше играл. А сейчас уже забыл даже как фигуры двигаются, — пожимает плечами он и снова возвращает взгляд на кружки, в которых заваривается горячий ароматный чай. — А ты играешь? — неожиданно для самого себя спрашивает он спустя время и ставит перед гостем его напиток. — Да. Я играю довольно-таки хорошо и со мной мало кто может сравниться. До сих пор только три человека могут одержать победу надо мной, и то не всегда, — самодовольно усмехается молодой человек. — Типа хвастаешься? — вопросительно изгибает брови Чуя. — Типа хочу предложить. Давай с тобой сыграем одну партию? Я подскажу какая фигура и как ходит. Накахара удивлённо смотрит на собеседника, а затем щурится, размеряя Дазая придирчивым взглядом. — Ты только что буквально сказал, что играешь так, что тебя почти никто победить не может, — медленно начинает парень, делая маленький глоток чая и отставляя бокал в сторону. — а я шахматы два года в руки не брал. Если ты таким образом решил самоутвердиться... — Ты так боишься проиграть? Я же сказал, что подскажу тебе что делать. Дружеская партия. За знакомство, — улыбается Осаму, — Согласен, Чуя?