Люди, что привыкли все время держать лицо

За месяц до событий предыдущего драббла       Квартеронцы родились в госпитале, суровой зимней ночью, когда вьюга остервенело стучала в деревянные оконные рамы, ломилась в двери как вражеский солдат, напором шла на иссушенные гипсовые колонны. – Мсье, я хочу помочь! – несколько часов назад кричал Далли быстро застегивая в это время халат и заправляя волосы. – Не на детях своих практики набираться будешь! – рявкнул Обри и ушел в палату. За дверью с белой осыпающейся краской еле-еле прослышалось его сухое: «Эту сладкую парочку не пускать ни под каким предлогом!». Под вечер уже зажглись лампы накаливания. Чтобы отвлечься, Далли попробовал открыть потрепанный справочник «Составной организм: патанатомия». Кажется, он уже перерос эту книгу, и все там знал – но Далли тяжело давалось усвоение информации. Для него стало нормой перечитывать одни и те же пособия по десятку раз, словно он был ребенок, перед сном требующий одну и ту же сказку. – Далли, не читай, – командирским тоном сказал его симбионт. – Еще накрутишь на себя. – Не бойся. Я не невротик. Далли казался показушно спокойным, однако книгу он закрыл. Где-то за стеной родильной палаты в очередной раз прокатились отголоски сорванных криков, уже мало похожих на человеческие. – Так это я по-твоему невротик? – зарычал Руби на весь коридор. – Тише, тише. Тш-ш-ш... – Тристепан взял общее тело за дрожащую руку. – Все будет хорошо, вот увидишь. Она справится, я знаю. Руби перехватил контроль, встал с кушетки, пошел куда-то вглубь корпуса. – Т-ты... куда? – запинаясь, попытался остановить его Далли. – А как же наша жена? – Чем ты ей поможешь, сидя в коридорчике на кушетке? Я... мне надо... я...       Контроль Руби держал как в тисках – хотя они много лет назад договорились не делать такое, это правило регулярно с обеих сторон нарушалось. Преодолев головокружение и дрожь в конечностях, Руби спустился на первый этаж. Они уже не раз оставались на ночные дежурства, их уже давно не пугали ни пустые коридоры, ни тишина, прерываемая периодическими стонами откуда-то с нижних ярусов. Однако в этот раз они почему-то вздрагивали от каждого шороха и старались не оборачиваться на каждый случайный крик с этажей. Фьюз тихонько миновал вахтера, по узкому переходу с витражами прошел до столовой. Горела только одна лампа. Пусто. Буфетчица уже готова закрывать витрину. – С операции вернулись, касатики? – приветливо взглянула она на слияние. – Подумать только, какие взрослые уже... – Настойку, срочно! – едва переводя дух приказал Руби и откинулся на хрупкий стул с жесткой спинкой. – Вишневую, калинную, апель... – Калинную! И покрепче! – Сколько? – Двойня! – мигом воскликнул Далли в нервном порыве. –То есть... эээ... двойная... кхм... Фьюз сидел за одиноким столиком и притупленно рассматривал витражи на окнах, чудом еще не вылетевшие под буранным напором. На потолке крепились висячие горшки с какими-то растениями, повернувшими свои цветки на лампу. – Кто ж мог подумать, – процедил Руби, облизывая лимон и роняя слюну на кислотоупорный столик, – что все примет настолько форсированный оборот. Казалось бы, только вчера сидели, смотрели в это же окно, думали о разделении, а сегодня хуяк – Ева от нас уже рожает! Иоп лишь улыбнулся и подвинул окоченевшие лапы поближе к батарее. – Ой, и не говори! Так, еще настойки, пожалуйста! – Далли, кончай борзеть! Стресс стрессом, но мы не будем вонять перегаром на бэбиков! Метель все не стихала, прогнозы обещали, что такое будет несколько дней. Время казалось невероятно долгим, лимон давно рассосался, ночь все текла, и демона с иопом начало потихоньку клонить в сон...       Выписать решили спустя две недели, когда буря уже окончательно утихла.       Ева стояла на посыпанных песком ступеньках и прижимала к груди два одеяльца. Все стремились заглянуть внутрь них – точно так же, как и все тянули руки к ней в последние несколько месяцев. Она же хотела, чтоб все прошло тихо! Но нет, всем интересно, что у нее в итоге родилось. Так не разгонять же их теперь – в конце концов, это нормально, что друзья и коллеги хотят посмотреть на ребенка. – У тебя такое измученное лицо, цветочек мой! – Амалия со всей силы чмокнула подругу в щеку. – Тебе надо бы остаться в больнице на пару недель, подлечиться еще! – Скажем так, на четверть демонические дети – не то, что будет оздоравливать, – неожиданно нежный для Евы голос отдавал все тем же холодом и ехидством. – Максимум, что, возможно, полезно – порошок. В Бракмаре, говорят, на таком целый бизнес, за сто грамм тертой кости квартеронца отдадут баснословные деньги. Если детишки станут плохо себя вести, можно будет их припугнуть поездкой туда. Ральф, стоявший рядом, посмотрел на нее так, словно у него вскрылась застарелая рана. – Мсье, я пошутила, – сдержанно улыбнулась Ева. – Вы ведь тоже... шутите. – А... да-да, конечно... шутки-минутки. Как раз... это... анекдот вспомнил... заходит одержимый на пробы в духовой оркестр...       В это время фьюз сердечно пожимал руки друзьям и коллегам, начав уже путаться и заплетаться. – Господа, – продекламировал в толпу Руби, – кто ставки на клыки делал, подходите сюда! Тут он повернулся к одному из малышей и неожиданно воркующим голосом спросил: – А чьи у нас клычки? В ответ раздался лязгающий клекот. – Да-да, Рубичка, – усмехнулся Тристепан, –...но улыбка-то все равно моя.       Далли звучал так, словно он все-таки победил в каком-то маленьком негласном соревновании. Смог передать что-то свое, что-то человеческое. Хотя называть это победой, наверное, было бы слишком громким.       Тем временем Ральф стоял обособленно от народа с цветами и ставочными купюрами и лишь, словно что-то тревожно вспоминая, поглядывал на два свертка в руках у новоиспеченной матери. Но внутрь этих одеяльцевых кульков заглядывать ему не хотелось, ну их к Огресту, этих квартеронцев. Кто старое помянет, тому крылья вон. – Может сказать ему, что это не улыбка, а рефлекторное сокращение лицевых мышц? – бросил он косой взгляд на Далли. – У квартов такое почти с рождения, а еще они нехило кусаются. Вроде б мы его нормально выучили, а таких простых вещей не знает. – Не надо. Думаю, он все знает, но ему важно верить. – Евангелин с легкой улыбкой взглянула на демонического мужа. – Кстати, спасибо вам. Если б не вы, эти... кхм... милые детишки в клочья разорвали бы меня. Я знала, кому доверю себя. Ральф прислонился к колонне и равнодушно посмотрел в сторону, куда-то вглубь пугающе знакомого соснового бора. – Спасибо на хлеб не намажешь, – с легким раздражением Обри завернулся массивными крыльями как плащом или словно укрываясь в раковину. – Оно было нужно мне, когда я был студентом с иопским сердцем и иопскими мозгами. Ева молча протянула ему флакон с парфюмом, стоившим немалых денег. – Это подарок от меня и моих мужчин для вас. – Я и не просил, и это не было обязательным условием, – кокетливо пожал плечами Ральф и вдохнул одеколон полными легкими. – Ммм... мои «L'encrer de Sufokia»! Я... признателен... миледи... У Ральфа судорожно и ломано задергались крылья, словно он был морфиезависимым, дорвавшимся до очередной дозы. Нарочито ювелирным движением он пшикнул немного одеколона на шею и, подражая аристократии, изящно надел белые перчатки. – Зря вы так, парни, – шепнул демону и иопу коллега с заметной небритостью и синяками под глазами. – Отдаете немалые деньги, а он будет пить этот ваш энкрер после операций, чтоб стресс унять. Ладно б просто одеколон за три камы пил, но нет, он же у нас гурман, с претензией... – Будто я не знаю, – невозмутимо ответил Далли.       Тут сквозь общую суету фьюз заметил знакомый силуэт у ворот. Строгое платье в пол. Выдержанная осанка. Ни одна прядь из пучка не торчит. – Даллечка... ты в курсе, что щас нас будут бить? – сквозь зубы прошипел Руби. – Старики бьют инвалидов... а ведь когда-то я так старался сражаться честно! Но использовать трость как меч было бы уже слишком низко. Ева взглянула на них снизу так, что казалось, что она выше их минимум на голову. На лбу у нее вздулась характерная вена. – Мальчики, я понимаю, что вы так шутите, но вам и впрямь стоит отойти. Руби скривил деформированные губы и презрительно взглянул на приближающийся силуэт. – Тебя резали, доставали из тебя детей, обратно сшивали, и ты после этого всего хочешь еще и посраться со своей мамашей? – процедил он. На челюстях Далли нервно заходили желваки. – Ты победителем не выйдешь, а я все решу мирно, – с непривычной для него серьезностью сказал он. – Она не станет прессовать, когда рядом полудемон. Далли спрятал за спину костыль и постарался держаться прямо и гордо без него. Впрочем, было видно, что это дается ему не без тяжелых усилий. – Не надо, будет только хуже, – сдержанно ответила Ева. – Отойдите, я же попросила.       Далли тяжело вздохнул и шатающейся походкой отошел в сторону. Ева стиснула зубы и мысленно начала считать до десяти. В голове крутилось только одно: пережить, не устраивать скандал, не порочить честь. Она выговорится и уйдет, потом не встретимся еще дай кра чтоб года три. – Здравствуйте, матушка, – максимально ровным голосом начала Ева. В горле что-то сдавилось тонкой скрежещущей нитью. Матушка смотрела на два свертка взглядом, которым оценивают породистого иноходца. Затем протянула дрожащую руку, собираясь оттянуть одному из новорожденных губу, чтобы посмотреть на клыки. Ева сразу же вздрогнула. – Мам, не надо, куснет! – нервно воскликнула она. – У меня есть специальные перчатки, давай я дам тебе. В глазах матушки проскользнула брезгливость, которую, впрочем, она постаралась побыстрее скрыть. – А он так на всех неадекватно реагирует? – сухо спросила она. Ева виновато отвела взгляд, словно она вдруг вернулась в тело той школьницы, которую родители неделю игнорировали за первую и единственную позорную оценку «слабо». «Отвечай спокойно, держи лицо, не оправдывайся. То, что она не признает смешанные браки, не твоя вина» – Девочка просто познает мир, это адекватная реакция. Уже месяцев в шесть она прекратит выражать эмоции через укусы. Матушка проигнорировала это объяснение. – Я для чего пришла, милочка, – матушка поправила сухой рукой тугое жемчужное ожерелье, – эти два демона, они... ведь не будут носить мою родовую фамилию? – Запишем на отцовскую, если тебе важно, – отчеканила Ева, удерживая в глазах невнятную пустоту. – Это все? – И да, я надеюсь, ты ведь назвала их не в честь кого-нибудь из влиятельных кра в нашей семье? – Ага, Флопан и Элили, спасибо за наводку, – в злобном предвкушении Ева изогнула острые брови. – А то мы все никак имена не могли придумать. На тонкой шее матушки напряглись длинные жилы. Губы сложились морщинистой волной. – Не смей порочить имена моих родителей! – прошипела она, невротично схватив Еву за впалые щеки. – Не смей, я тебе говорю! Ева в свою очередь держала невозмутимое лицо. – Да пошутила я, чего бросаться, детей пугать. Сарказм, понимаете? Матушка тяжело вздохнула, отпустила хватку и прислонилась к глухой бетонной ограде. Вытерла лоб платком из изящной кожаной сумочки. – Я с тобой на полном серьезе говорю, а у нее шуточки, знаете ли! – она повернулась к Еве и посмотрела взглядом, полным мученического отчаяния. Во всяком случае, именно так бы она охарактеризовала свое лицо. – Ты мать до инфаркта довести хочешь? – Никак нет. Молчание. – А где ж твой серый инкуб? – прищурившись, матушка оглядела публику. – Замечательно, он в курилке! Отец года! – Я сама их отозвала, – процедила Ева сквозь зубы. – Хочешь поговорить – говори со мной, а мальчиков не втягивай. Дальше матушка что-то усиленно говорила, видать, хотела за один раз выплеснуть все, что за два года в ней копилось. Ева уже научилась отключаться и смазывать слова в один нескончаемый поток, но умом-то она понимала, про что мать ей так талдычит. В такие моменты она ощущала себя грязной и скользкой, а еще безмерно виноватой. ...воспользовался твоим нежным тельцем ...еще и покрыл тебя ...бедная девочка моя ...о, кра! Молчание. – Мам, мы хотели ребенка. Матушка остолбенела и взглянула на Еву так, словно она сказала что-то из ряда вон выходящее. – Ты же... никогда не... – Ну... мы в последние годы начали думать о том, что... эээ... вполне себе готовы... Молчание. Матушка достает платок и вытирает им сухие глаза, будто оттуда градом льются слезы. – Как роды прошли? Просто... у нас в семье у всех женщин узкий таз. Помнишь тетю Лидию, мир ее праху? – У меня было кесарево. Молчание. Матушка нарочито обреченно вздохнула. – А это игрушки для малышей. Не знаю... я не знаю, что могут любить демоны. Она вручила пакет и покинула госпиталь. Фьюз, проследив, чтоб силуэт тещи скрылся за воротами, сразу же подошел. – Дорогие, посмотрите, что там, у меня руки заняты, – попросила их Ева. Кто-то из слияния начал перебирать содержимое пакета. Шипованные погремушки. Подвеска на кроватку с криво нарисованной пентаграммой. Какие-то пугающего вида фигурки. – Звучит как издевательство, если честно, – Далли прищуренно, с нарочитым скептицизмом посмотрел на подарки. Руби простодушно усмехнулся. – Я уже сколько лет живу как человек, но и то... у нас отродясь таких пентаграмм не было. Так, ну что... в мусорку? Ева грустно посмотрела на пару игрушек и отвернулась. – Оставь пока. Мне неловко выбрасывать. – Ладно, – вздохнул Далли и попытался состроить улыбку. – Не будем сейчас про твою маму. Давай мы, чтоб тебе настроение поднять, анекдот расскажем, только сегодня от главврача услышали. Значится... идут пробы в джазовый оркестр, требуется духовик… *** Выдержка из личных записей матери Евы.       Какая мать не хочет для своего ребенка всего наилучшего? Вот уж не знаю, что я сделала не так, где я ее упустила, мою Евочку. Она с детства была золотым ребенком, как мне докладывала Нянюшка. Спала по часам, ела без лишних нареканий, даже кричала ровно столько, сколько нужно, чтоб мы хотя бы не подумали, что у нас дома заводная кукла, а не ребенок. Можно было приглашать гостей хоть до ночи, ни одного визга из ее комнаты. Заговорила ровно тогда, когда и требовалось, не шалила, не перебивала старших, не клянчила дорогие игрушки. Гувернантки с гордостью сообщали, что она охотно читала поучительные книжки – например, «В лесах» или «Детство Крейцера». Мы отдали наше солнышко во фрейлины принцессе, как раз тогда при дворе садида служил муж. И снова королевская чета такой девочке нарадоваться не могла, а уж мы-то как счастливы были. Это вам не оторва Клео, которая учила бы принцессу стрелять из рогатки и плеваться (ума не приложу, ну в кого она такой пошла). А уж в школе Евочка училась только на отлично, и в тетрадках все в порядке, как говорится. Ну были у нее какие-то мелкие терки, но отец ей один раз сказал, чтоб не смела родителям на всякую ерунду жаловаться. Ну не станут же полковник и княгиня ковыряться в песочнице, образно говоря! Дети должны играть с детьми, и дети должны сами решать свои конфликты! Иначе как они вырастут?       А потом появился он. Причем я узнала о нем... извиняюсь... от третьих лиц. То, что предстало пред моим взором... о, Кра, я готова была поверить во все, что угодно, но только не в это. Это был монстр. Самое настоящее чудовище. И самое страшное было в этом всем знать, что где-то там, за закрытыми дверями, он этими когтистыми лапами он трогает мою кровинушку – и берет он ее наверняка не так, как это сделал бы нормальный мужчина, а наверняка уже успел по-звериному надругаться над ее нежным тельцем. Всей своей массой... мою Евочку... Если честно, я чувствую себя так, словно обесчестили еще и меня.       И я не могу понять одного, за что это случилось со мной? Почему наше солнышко, столько лет радовавшее чередой успехов, сходит с ума по куску серой плоти? В какой момент с ней случилось вот это? И что я, казалось бы, воспитывавшая ее правильно, сделала не так? Может, я слишком рано поверила, что она девочка правильная и здравомыслящая, и уже лет с четырнадцати перестала так тщательно следить за тем, что она слушает и читает? Вы же знаете, сколько таких детей ступало по кривой дорожке? Но нет, я думала тогда, что Евочка никогда... я даже и помыслить не могла! А вдруг я виновата в том, что отдала ее в компаньонки? Да мало ли какие идеи могут быть у нынешних мажоров и детей элиты, мало ли по каким бракмарским ночным клубам они совершали поездки! А муж говорил, надо было отдать ее в закрытый пансион! Он ведь говорил!       И представьте себе, она так по нему воркует в своем дневнике, словно это не бесформенная глыба, а гранитная статуя. А еще она где-то в самом конце толстенного вороха своих записок признается, что... хотела бы где-то в своих мечтах от него ребенка! Моей доченьке, с которой мы делили плоть и кровь, будет вгрызаться в чрево демонический паразит! Тут я уже рыдала. Даже не в своей комнате, а прямо на глазах у детектива, и так разрыдалась, что мужу пришлось платить ему за дневник уже самому. Какой позор!