Альфа и Омега

Было утро. Магазинчик Арто только открылся. Авус, работник Арто, активный седобородый старичок, наводил порядок на кассе и бесконечными анекдотами из своей юности бодрил молодого начальника. Авус работал в магазине ещё при отце Арто и казался вечным и незаменимым. Он проявил большое участие в передаче дел наследнику, так как был другом семьи, и его помощь трудно было переоценить. Арто ковырялся на полках, оценивая презентабельность своих товаров и поражаясь утренней бодрости Авуса, которого с удовольствием и с улыбкой слушал. Эта каждодневная утренняя суета не была Арто в тягость, она помогала ему окончательно проснуться и войти в колею нового дня; это был своего рода ритуал — принесение утренних часов в жертву повседневности, чтобы потом спокойно уединиться на втором этаже, в своей квартире-мастерской, и до вечера погрузиться в настоящую работу — писать картины. Именно это он считал своей работой, а «Створечник», который приносил ему основной заработок и отнимал больше времени, чем искусство, был для него лишь платой за возможность творить. Таким образом этот его дом-магазин был для него чем-то вроде монастыря, где он трудился, уединённо жил и творил, относясь к акту творчества как к молитве, в которой он находил вдохновение и отдохновение. И вот, когда болтовня Авуса стихла (он сосредоточился на заполнении отчётных бумаг), и тишина погрузила Арто в томную задумчивость, в которой он застыл перед витриной с кисточками, — в этот момент раздался негромкий перелив колокольчика над входной дверью. Явился первый посетитель. Гостеприимное приветствие Авуса и ответ гостя вывели Арто из задумчивости. Он тут же машинально придал себе серьёзный, деловой вид (насколько он себе это представлял), будто занят чем-то очень важным, и глаза его забегали по витрине, растерявшись в разнообразии кисточек и никак не находя, на чём можно задержаться, а мысли все до одной предательски улетучились. Арто смутился, словно он пришёл устраиваться в свой магазин продавцом, и вот-вот его будут экзаменовать на знание ассортимента, а он совершенно к этому вдруг оказался не готов. Всё дело было в некоторой его асоциальности: близость незнакомых людей по какой-то причине выбивала почву у него из-под ног. Потому он и проводил так много времени в своей квартире-мастерской, что город вокруг магазина не то чтобы пугал его, но определённо вызывал дискомфорт своей оживлённостью, подчинённой к тому же неисчислимому количеству законов и установок, которые Арто чувствовал, но никак не мог усвоить и принять. Среди людей он всегда ощущал себя будто бы голым, хотя всячески пытался убедить себя в том, что никому вокруг нет до него решительно никакого дела. Но не то ли в глубине души пугало его больше всего, что вокруг сотни и тысячи людей, которым нет друг до друга никакого дела? Беспокойное безделье Арто вдруг прервалось неожиданно оказавшимся рядом с ним незнакомцем. — Здравствуйте, — сказал он низким и спокойным голосом, в котором была и учтивость, и даже некоторая таинственность, и что-то вроде невольного превосходства, прикрытого извиняющейся улыбкой. — Я правильно понимаю, что на стенах висят ваши картины? Арто встрепенулся и посмотрел на незнакомца. Это был высокий мужчина с острыми чертами лица и густыми чёрными волосами. Арто непроизвольно про себя отметил, что мужчина очень красив и было бы интересно написать его портрет. Незнакомец был весь в чёрном, что контрастировало с его бледной кожей. На вид ему было лет тридцать. — Да, мои, — ответил Арто, попытавшись придать своему голосу уверенности, но звуки как-то заскрипели в его горле, так что ему пришлось прокашляться, после чего он повторил: «Мои картины, да. Вам что-то понравилось?» — О, не то слово! — Шире заулыбался гость. — Я вчера совершенно случайно набрёл на это чудное место и прямо-таки не хотел уходить, восхищённый вашим многообещающим искусством! Мне хотелось вас увидеть, но тогда я решил вас не беспокоить, вы были, видимо, заняты, но господин Авус сказал, что я могу застать вас с утра. «Он уже и с Авусом познакомился? А почему же тот мне ничего не сказал? Старику начала изменять память?» — подумал Арто и произнёс: — Что ж, по утрам я действительно уязвим для встреч с посетителями. И я очень рад, что вам понравились мои картины. Может, вас интересует что-то конкретное? — Да, интересует. — Незнакомец немного пригасил свою улыбку и будто сверкнул тёмными глазами. — У вас случайно нет автопортретов? Арто удивлённо поднял брови. В последние годы его не отпускала одна работа, которая никак ему не давалась и то мучила его, то дарила вспышки блаженного озарения, то вновь погружала в отчаяние и чувство собственной бездарности — это был как раз автопортрет. Он начал писать его сразу после смерти отца. Он хотел сперва писать именно отца, но не смог, слишком это было тяжело, потому переправил начатый портрет отца на автопортрет. И это отразилось на всём последующем процессе: он то искал в своём облике облик родителя, то изгонял его, то даже явно видел на холсте мать, а то и вовсе незнакомого человека, даже андрогина. Арто постоянно отвлекался от этой работы на другие, которые давались ему обычно довольно легко, но после он всегда возвращался к автопортрету, который словно уже жил своей жизнью и звал художника закончить начатое. И никто не знал про этот автопортрет, разве что Авус мог мельком увидеть, хотя тот очень редко бывал в его мастерской, поднимаясь на второй этаж как правило только в туалет. «Неужели болтливый дед и об этом успел проболтаться?!» — раздражённо подумал Арто, но в следующий миг собрался и ответил собеседнику: — Есть один автопортрет, да…но он ещё не окончен. Я как раз работаю…время от времени. Арто взял первый попавшийся предмет с полки (это оказался степлер) и начал его разглядывать, будто впервые его увидел. — А можно взглянуть на эту вашу работу? — Незнакомец был явно очень заинтересован и вонзил в Арто очень проницательный и как бы понимающий взгляд. — Да, я знаю, что давать первому встречному поглазеть на неоконченную работу — это всё равно что выкладывать в инстаграм фотографии обнажённой возлюбленной, но поверьте, я не просто первый встречный, я очень трепетно отношусь к искусству и понимаю, насколько творческий процесс может быть интимным. Но мне крайне необходим такой нерв для статьи, которую я хочу посвятить вам и вашим картинам. — Вы работаете в каком-то художественном издании? — Только что Арто чувствовал себя обременённым любопытством незнакомца и уже начинал думать, как бы от него избавиться, но при словах о статье вдруг оживился. Это всё-таки был шанс заявить о себе как о серьёзном художнике, а не рисовальщике декоративных картинок, в качестве которого он до сих пор был известен — и то в весьма узких кругах. — Нет, не работаю. Но у меня есть связи. Если я захочу, чтобы была статья, — она будет. И её заметят, можете не сомневаться. Незнакомец вновь широко улыбнулся, явно стараясь выглядеть как можно более радушно, но всё равно в его облике было что-то мрачное. Арто внимательно посмотрел на него и вновь подивился мистической красоте этого человека. Арто не верилось, что вот так просто на него обратил внимание кто-то, имеющий вес в этой капризной тусовке современных художников, но он решил довериться некоему своему эстетическому чутью, которое уже было под властью необъяснимого шарма незнакомца, несмотря на то, что было в нём и что-то явно пугающее. — А как вас зовут? — Спросил Арто, надеясь услышать какое-то знакомое имя, которое он мог где-то встречать ранее. — Луций, — ответил незнакомец. Фамилии он не назвал, а Арто не решился спросить. Через несколько минут они поднялись на второй этаж и прошли в мастерскую. Это было небольшое помещение, в котором будто недавно начался ремонт: стены были голые, серые, с редкими остатками старых обоев, которые не смогли отодрать; пол был забросан газетами, испачканными краской, запах которой ощущался ещё на лестнице. В помещении не было никакой мебели, только деревянный стул в углу, пара мольбертов у занавешенного большого окна, а вдоль стен стояло несколько картин и пустых холстов на подрамниках. Из бледного антуража мастерской выбивалась лишь чёрная дверь в стене, ведущая в кабинет. — Очень по-спартански, ничего лишнего, — заметил Луций с лёгкой усмешкой. — Да, ничто не отвлекает, — слегка виновато ответил Арто, как бы извиняясь за неопрятность своей обители, и, поспешно взяв самую большую картину, повёрнутую лицевой стороной к стене, развернул её и поставил на мольберт. После чего развернул мольберт к Луцию и неловко попятился, шурша газетами на полу. Луций застыл, приоткрыв рот. Перед ним был портрет Арто, но вместе с тем как будто и не Арто вовсе, а какого-то нездешнего святого, или раскаявшегося преступника, или монаха — не то мальчика, не то коротко стриженной девушки а-ля Жанна Д’Арк. Чем дольше Луций смотрел на картину, тем больше образов он на ней видел, которые менялись, как в калейдоскопе, словно память всего человечества оживала на этой картине, и люди один за другим проходили через неё, похожие друг на друга в некоем братском единстве. Отчасти это объяснялось тем, что естественные пропорции лица и тела были немного искажены, и потому, воспринимаемый фрагментарно, портрет неуловимо изменялся, а в целом являл странный, реалистичный, но и в то же время символический образ. Арто на портрете был с голым, женственным торсом и немного опущенной головой; глаза его были устремлены как-то поверх или сквозь зрителя, и в них читалось какое-то тревожное чувство вины, что подчёркивалось и как-то нервно переплетёнными руками, одна из которых обхватывала тыльную сторону кисти другой, и пальцы одной руки вплетались в пальцы другой. Всё выглядело неправильно, но в то же время гармонично. Лишь фон был пока только намечен мягкими полутонами. Какое-то время Арто и Луций стояли молча и смотрели на картину, не отрываясь. Наконец Луций произнёс: — Это...это впечатляет... — Он какое-то время был заворожён и словно потерян, но быстро пришёл в себя и вновь стал уверенным и излучающим радушие, в котором чувствовалась как бы лёгкая чертовщина. — Спасибо, что впустили меня в, так сказать, святая святых. Поверьте, я оценил это по достоинству и непременно вас отблагодарю. Арто встретился с ним глазами и на мгновение ему показалось, что Луций смотрел на него с вожделением. В следующую секунду Луций резко отвернулся, но по Арто успели пробежать жгучие мурашки. — Знаете что, — продолжил Луций, пока Арто в замешательстве молчал. — К чёрту статью. Я устрою вам выставку. В «Сапфо». А там уж эти высоколобые болтуны сами о вас заговорят. Арто опешил: — Как в «Сапфо»? Это невозможно. Это же самая известная галерея… — Почему невозможно? Если уж они выставляют там бездаря Фогеля, то для вас тем более найдётся место. Арто совершенно растерялся. Он не верил Луцию, но очень хотел верить и искал, что сказать, но смог выдавить только одну фразу: — Вы…меня разыгрываете… Всё это время Луций не отрываясь смотрел на портрет Арто, но услышав жалкий голос поникшего художника, раздражённо взглянул на него. — Хорошо. Понимаю, что я свалился как снег на голову, и мне придётся доказать, что я не пустозвон. Сегодня разрешаю вам считать, что всё это розыгрыш, и приходить в себя, но завтра в это же время я вернусь. И мы с вами обсудим кое-какие детали. К тому времени я обо всём договорюсь. Идёт? Арто снова показалось, что Луций глянул на него с вожделением, как волк на добычу, и в этот раз отвёл взгляд уже Арто в смущении. Луций словно нехотя развернулся к выходу: — Не будем терять время, я увидел достаточно. До завтра. И да, никому не продавайте свои картины! — С этими словами Луций спустился, перекинулся парой фраз с Авусом и звякнул колокольчиком входной двери. Арто всё стоял как вкопанный и пытался осмыслить произошедшее. «Какая-то гнусная шутка», — подумал он. — «За пять минут столько всего наобещать…» И всё же он чувствовал над собой странную власть этого человека в чёрном и понимал, что как бы Арто себя ни убеждал в бредовости этих скоротечных событий, а он будет ждать возвращения Луция.