Альфа и Омега

Всю неделю перед выставкой Арто не находил себе места. Он то вдруг впадал в безрассудную эйфорию, предвкушая успех, то вновь насильно будил в себе скептика, чтобы не спугнуть своё счастье. И хоть он и пытался убедить себя, что сам факт того, что его работы покажут на выставке, ещё не гарантирует ему славы, тем не менее его всё-таки увидят, да ещё и в таком месте как «Сапфо», где бывают лучшие современные работы страны. И каждый день Арто мучился: сходить ему в «Сапфо» или не сходить? Теперь его тянуло в это место, как никогда раньше, но всякий раз он убеждал себя, что самому идти не стоит, что так он будет торопить события и раздражать судьбу — пусть, думал он, сами пригласят, когда надо. Ведь не могут не пригласить, раз взяли его работы? И тут Арто становилось обидно, что выставку с его работами готовят без него. Он справедливо считал, что так не бывает, с ним должны хотя бы консультироваться… Подобные мысли вновь будили в его душе сомнения, и он, чтобы от них отвлечься, погружался в дела «Створечника» — только это могло его отвлечь, потому что писать он не мог, словно, чтобы он снова стал создавать картины, нужно было, чтобы на выставке одобрили то, что он уже создал. Так и тянулась эта неделя, пока за день до выставки, когда Арто уже почувствовал себя брошенным и изнурённым бесмыссленным ожиданием, не пришёл Луций. Он бесцеремонно вошёл в мастерскую на втором этаже, где Арто корпел над документами за небольшим столом, перенесённым из кабинета (в мастерской было больше света). Арто обернулся и встретил Луция мрачным взглядом. — Авус совсем уже проходной двор тут устроил, — сказал он сухо, хотя на самом деле сердце у него забилось очень часто, и он заволновался, как робкий троечник у школьной доски. — Не ругайте старика, он просто сделал для меня исключение по доброте душевной, — ответил Луций, медленно подойдя к Арто и по-хозяйски улыбаясь, не чувствуя за собой никакой вины перед собеседником, которого без предупреждения потревожил. — Я, собственно, пришёл отвлечь вас от рутины и напомнить о вашем призвании. Надеюсь, вы не будете сильно в обиде, что в «Сапфо» я похозяйничал без вас; разрулил, как говорится, все детали, чтобы не портить вам сюрприз. От вас теперь требуется лишь прийти завтра туда на церемонию открытия, хотя это довольно громкое название для встречи со снобами из модных журналов и вашими напыщенными коллегами-художниками, пытающимися соблазнить меценатов. Но не беспокойтесь, я вас одного на этом шабаше не оставлю. Арто не отрывался от бумаг, но уже ликовал про себя, что его всё-таки позвали, как он и хотел; что ему всё-таки это всё не приснилось, или во всяком случае блаженный сон всё ещё продолжается. По-прежнему склонившись над столом, что-то записывая, или только делая вид, что записывает, словно выставка для него — дело второстепенной важности, Арто сказал: — Я, конечно, рассчитывал, что организаторы обратятся ко мне за какой-никакой консультацией… — Тут он сделал паузу, чтобы дать Луцию почувствовать укор в этих словах. — Но уверен, что вы распорядились моими картинами не хуже. — О, — отвечал Луций, как бы не замечая укора. — Я распорядился даже вашей репутацией, если можно так сказать. Вы там прямо-таки загадочный Мистер Икс, о вас строят самые разные теории. В общем, задел самый что ни на есть благоприятный, молва уже распространяется, и я её всячески удобряю. Поверьте, лучше агента для себя вы бы не нашли. И Луций встал возле Арто в самодовольной позе, ожидая от того перемены настроения на более радушное. Арто развернулся и с подозрением посмотрел на гостя. Он подумал, что, если вокруг его персоны правда создалась такая интрига, то и хорошо, что его самого, косноязычного и скромного, никто никуда не звал, а вот этот красивый и харизматичный человек, стоявший перед ним и обладающий какими-то серьёзными связями, замолвил за него словечко. И как же хорошо, продолжал он мысленно рассуждать, что сам он отговорил себя от посещения «Сапфо», повинуясь некоему мистическому чувству судьбы, в которую он вновь поверил. — Но мне ведь даже нечего завтра надеть по такому случаю, — после некоторого молчания растерянно сказал Арто, не зная, что можно сказать по существу. — Вы же современный художник, — усмехнулся Луций. — Вы можете прийти хоть в одних трусах — это примут за performance.

***

Оставшийся вечер Арто думал над тем, стоит ли ему брать с собой на выставку мать. Он по прежнему боялся, что вся эта затея в итоге обернётся фарсом или ещё каким позором для него. Но если это всё вдруг взаправду, то не пригласить родную мать было бы странно, тем более, что она сама почти никуда не ходит, кроме как на чай к единственной подруге, и Арто хотелось её порадовать. Но ещё больше ему хотелось показать ей, что его талант ценят, что он не зря поставил свою страсть к искусству выше семейного бизнеса, из-за чего его мать и сокрушалась, и как будто (так казалось Арто) даже немного стыдилась своего сына. В итоге Арто всё же решился позвать мать с собой. Естественно, пришлось долго её уговаривать и расписывать, как это для него важно. Однако её убедила не столько возможность прорекламировать семейный бизнес за счёт имени Арто, которое непременно должно было стать громким (это обещал ей сын), сколько возможность познакомиться с новым другом Арто, который всё это устроил. Уж очень он показался ей подозрительным. «Прохвоста я сразу узнаю,» — думала она. — «Неужели мой сын совсем сошёл с ума с этими своими картинами?!» Она так же, как и Арто, не поверила в свалившуюся с неба удачу, но, в отличие от сына, не была ослеплена надеждой на исполнение мечты, так что твёрдо решила, что её сыну дурят голову, хоть и заплатили за картины, и раз Арто этого не понимает, то она сама разберётся. С такими умонастроениями она и явилась в назначенное время в «Створечник», где её уже ждали Арто и Луций. Она уверенно вошла в мастерскую, держась прямо, как струна, и отчеканивая каждый шаг. Она специально надела довольно строгий деловой костюм с брюками, а не с привычной юбкой, чтобы смотреться солиднее, а волосы распустила, дабы не казаться синим чулком с обычным своим хвостом. — Добрый день, — сказала она не слишко-то учтивым тоном, тут же впившись чуть прищуренными глазами в Луция. Тот спрыгнул с подоконника, на котором сидел, и вежливо поклонился, как это было принято веке в девятнадцатом. Мать Арто очень удивилась такой манере приветствия, но у Луция это вышло так изящно и естественно, что ни о какой неуместности и архаичности этого жеста и речи быть не могло. — Привет, маман. Это Луций…я тебе о нём рассказывал. Арто говорил неуверенно и стеснённо, потому что не знал, чем всё это обернётся, словно он знакомил мать со своей невестой, а не с навязавшимся агентом. Он взглянул то на Луция, то на мать, а затем опустил голову и, как бы затаившись, скромно стал ждать, что произойдёт дальше. — Здравствуйте, очень приятно! — блеснул учтивой улыбкой Луций. — Насколько я понимаю, вы без особого восторга предвкушаете предстоящую, так скажем, экскурсию… Но я постараюсь сделать всё возможное, чтобы вы не чувствовали, что тратите время даром. Мать Арто вдруг почувствовала, что Луций мгновенно произвёл на неё какое-то неизгладимо приятное впечатление. И дело было не в его словах, в которых не было ничего особенного, а в голосе, в улыбке, в манере держаться, в ясном выражении красивого лица, в глубоких, таинственно сверкающих глазах, от которых невозможно было оторваться. Он показался ей очень похожим на Арто, как будто он был старшим братом её сына. Это не могло не броситься ей в глаза, потому что раньше она не встречала никого, в ком бы видела хоть какие-то сходства с любимым Арто. Более того, ей было страшно в этом признаваться, но она даже почти не находила у сына общих черт с собой или с его отцом, словно Арто был подкидышем. Потому она и ревновала его ко всему миру, ведь он будто уже с рождения отделился от неё, получившись непохожим на родителей. И она окутала его заботой, оградила от мира, отчего он вырос замкнутым и нелюдимым. И лишь смерть мужа отрезвила её, когда её сын проявил неожиданные качества, которые, казалось, не были ему свойственны, и пусть неумело, но достаточно уверенно вошёл в роль нового главы семьи. Тогда мать наконец смирилась, что он всё равно будто сам себя воспитал, как-то в тайне от неё, и всё же отделился, обособился. Тогда она отпустила его. — Можете обращаться ко мне мадам Зара́у, — сказала мать Арто Луцию. Изначально она планировала сказать это твёрдо, давая уже одним только тоном понять, что она вовсе не такая доверчивая овечка, как её сын, но в итоге получилось как-то мягко и негромко. Осознав свою оплошность, она окончательно растеряла весь заряд уверенности и готовности рвать и метать, и уже смирно ждала, что скажет ей этот так похожий на её сына юноша. Луций будто только этого и ждал и, окончательно поняв, что бразды управления беседой всецело в его руках, начал монолог, с помощью которого намеревался расположить к себе мадам Зарау. Сперва он вкратце описал некоторые детали их с Арто знакомства и начал было восторгаться картинами Арто, как быстро соскочил с этой темы, едва заметив, что мадам Зарау хмурит брови при упоминании легкомысленного по её мнению увлечения сына. Луций не растерялся и, сосредоточив рассказ на себе, поведал, что владеет небольшим издательством в городке Шор, бывшее стартовой площадкой для многих модных ныне критиков и философов искусства, благодаря которым он и обрёл связи в этой сфере. В столицу он периодически наведывается именно для поддержания этих связей и обретения новых, потому что сегодня, как он сказал, в любом деле для успеха важно быть всегда на виду. Пока Луций рассказывал, он ходил по мастерской, старался изредка вставлять в рассказ что-то остроумное и вовлекать в беседу семейство Зарау, чтобы создать сколько-нибудь дружелюбную атмосферу. Он сразу вытащил из-за мольбертов стул для мадам Зарау и предложил ей сесть, но она отказалась, и тогда он стал ходить вместе с этим стулом, делая его героем своих рассказов: сперва этот стул был налоговым инспектором, приходившим в издательство Луция исполнять свои прямые обязанности, но в итоге издавшем там свою книгу про кактусы; потом стул стал философом, который когда-то преследовал Луция со своей рукописью, написанной на им самим придуманном языке, расшифровку которого он хотел поручить потомкам; и наконец стул даже побывал рядом видных чиновников, которые за щедрые суммы издавали у Луция свои стихи и порнографические романы под псевдонимами. Все эти смешные сценки легко и естественно выходили у Луция, так что и Арто, и его мать уже улыбались и даже забыли, зачем собрались. — Но что мы всё обо мне и каких-то моих скучных делах? — Сказал наконец Луций, оставив стул в покое и посмотрев на настенные часы. — Нам уже пора ехать! Но мы можем продолжить беседу в машине — на уже более интересные темы. Луций вызвался предоставить свою машину, и за углом «Створечника» троица села в его серебристый «Вольво». Луций по-джентльменски открыл переднюю дверь перед мадам Зарау, а Арто сел назад. По виду и запаху салона Арто показалось, что машина совсем новая, будто Луций купил её специально для того, чтобы отвезти их в галерею. Сам же Луций в дороге старался разговорить мадам Зарау, и у него всё больше получалось расположить её к себе, Арто это чувствовал. Но мадам Зарау внутренне старалась этому противостоять и всё разными подозрительными вопросами пыталась вывести этого безупречного Луция на чистую воду. — Так как же так получилось, что вы от издательских дел вдруг ушли в изобразительное искусство и так крепко взялись за моего сына? — А я и не ушёл. Просто одно повязано на другом. Как я уже говорил, всё решают связи. Я ведь такой человек, чей самый ценный капитал — это полезные знакомства. Пару раз посотрудничал с людьми из какой-то сферы, понравился им — и вот тебя уже куда-то приглашают, ещё с кем-то знакомят, что-то интересное предлагают… Когда у наших художников запоздало пошла мода на теоретизирование, и каждый уважающий себя творец обязан был написать книжку с изложением своего видения искусства, тогда это было ещё довольно маргинально. Потому бедолаги-теоретики не могли усидеть на месте с мольбертом, а сновали повсюду и предлагали кому попало издать их труды — лишь бы не за собственный счёт. Я тогда как раз только начинал своё дело и искал свободную нишу — так мы и нашли друг друга с ребятами из «Мета-Пост». Это название чего-то вроде кружка или творческого объединения художников, которые сегодня считаются законодателями мод, а тогда о них ещё никто не знал. Впоследствии, благодаря им через моё издательство прошло много заметных людей из этой сферы, и само издательство обрело определённое направление. Так я и влился. Можно сказать, что это не я ушёл в изобразительное искусство, а оно ко мне пришло. — Но вы же не книги моего сына издаёте, а картины его выставляете. — Да нет, не выставляю. Я лишь порекомендовал их выставить тем, кто этим занимается. Куратор посмотрел, ему понравилось, взял. Так что своё поприще я не предавал, — Луций улыбнулся и посмотрел на мадам Зарау, которая задумчиво смотрела перед собой, не зная, что ещё спросить, чтобы стало понятно, обманывают её сына или нет. Сам же Арто молчаливо слушал их разговоры и вспоминал, что ему о себе рассказывал Луций, чтобы подловить его на несостыковке, если такие будут. Но пока всё сходилось. Вдруг на дорогу прямо перед машиной Луция вывалился человек. Он именно вывалился, словно мёртвое тело, а не выбежал или выпрыгнул. Луций среагировал мгновенно и успел дать по тормозам. Мадам Зарау была пристёгнута, потому её лишь сильно тряхнуло, а вот Арто, сидевший прислонившись к дверному стеклу, влетел лбом в косяк и громко ахнул, повалившись на сиденье. Луций, казалось, даже не шелохнулся и с суровым удивлением смотрел перед собой. Через несколько мгновений впереди выросло тело нерадивого прохожего, явно с трудом оторвавшееся от асфальта. Это был мужчина в форме королевской гвардии образца позапрошлого века. Эта гвардия была учреждена по приказу императора Филиппа XIX, которого соотечественники Арто до сих пор считают образцовым отцом государства, суровым, но справедливым. Гвардейская форма была серой, с длинным мундиром, у которого был жесткий красный ворот и такие же красные погоны и ремень, контрастирующие с чёрными сапогами. Гвардии Филиппа уже давно не существовало официально, но долгое время старообрядцы на окраинах страны, верные присяге усопшему императору, поддерживали моду на эту форму, постепенно заражая этой модой всех ностальгирующих по развалившейся великой империи, которых становилось всё больше, пока наконец в наше время эта «имперскость» не приблизилась к своему пышному ренессансу. И государство эти настроения заметило, оценило и теперь всячески поддерживало, закрывая глаза на многое, что эти самопровозглашенные гвардейцы себе позволяли, что сильно укрепило позиции президента, воздвигшего себе трон из руин империи, о мощи которой он отныне регулярно напоминал и возвращение которой обещал. И если раньше гвардейцы воспринимались скорее как представители некой эксцентричной субкультуры, то теперь, под крылом государства, они были полноценными стражами правопорядка. И вот такой гвардеец, который должен следить за порядком и нравственностью горожан, стоял перед машиной Луция вдрызг пьяный. Он явно плохо понимал, что находится на проезжей части, а потому не спешил уходить с дороги и лишь рассеянно, покачиваясь, что-то высматривал у себя под ногами. Он попытался наклониться, но его повело в сторону, и он еле сохранил равновесие. Тогда он поднял голову и мутными глазами уставился на стоящий перед ним автомобиль, который только что его чуть не сбил, но пьянчуга едва ли это осознавал. Он неуклюже, но довольно стремительно просеменил к машине и облокотился одной рукой на капот. Второй рукой он стал шарить по поясу в поисках чего-то. Наконец он нащупал резиновую дубинку, съехавшую ему на зад и, с трудом отцепив её от пояса, поднял её над собой и начал кричать: — Ш-ш-што…бр-р-рат…ш-ш-шикуешь, да? — Он растягивал шипящие звуки и проглатывал некоторые гласные, брызжа слюной на свою густую бороду. — А я…если захоч-щ-щу…твоя тачка — моя будет!.. И даже деньги твои сраные…мне… Он не договорил, потому что откуда-то сбоку раздался свист. На тротуар из-за угла высыпала группа таких же гвардейцев, от которых он, видимо, отстал. Некоторые из них гоготали, глядя на пьяного собрата, но большинство смотрели на него сурово. Всего их было человек двадцать. Тут же от группы отделился гвардеец, который на вид был старше всех, с грубой седой щетиной. Сложен он был крепко и, не смотря на седину, не производил впечатления старика. Он быстро подошёл к пьяному собрату, тряхнул его за грудки и дал ему такую мощную пощёчину, что тот моментально рухнул обратно на асфальт. — Ты что же, сволочь, мундир позоришь?! — Заорал седой гвардеец, переполняясь гневом и, схватив лежачего за волосы, потащил на тротуар. Луций, пользуясь возможностью, как только освободился проезд, тронулся. Арто и его мать ещё долго и испуганно оборачивались посмотреть, как один гвардеец избивает дубинкой другого, а толпа молча смотрит на это, как на что-то совершенно естественное. — Господи, ужас-то какой, — спустя полминуты тишины, прошептала мадам Зарау, пребывая в лёгком шоке. — Наверное, он сейчас жалеет, что мы его не сбили, — пошутил Луций, чтобы разрядить обстановку. Он был совершенно спокоен, чего нельзя было сказать о его пассажирах. — Арто, как ты? — Спросила мадам Зарау у сына, который тёр рукой лоб и корчил гримасу боли. — Ничего, пройдёт, — ответил он и на секунду убрал руку ото лба, на котором успела надуться шишка. Увидев её, мадам Зарау обеспокоенно закопошилась, предлагая сыну десятки способов облегчить боль и постоянно призывая остановить машину, чтобы что-то купить для этого, но Арто умолял этого не делать и не обращать на него внимания — мол, само пройдёт. Он приложился лбом к прохладному стеклу, а сам больше беспокоился не о боли, а о своём внешнем виде, ведь с синяком на лбу было неудобно появляться на публике в такой ответственный момент. Но делать было нечего, они уже подъезжали к «Сапфо».