Перекрестный огонь

      По комнате гулял освежающий утренний ветерок и, кроме его тихого свиста, слышно было только редкое чирканье ручки по каким-то “особо важным и нетерпящим отлагательств” документам и недовольное бормотание. Становясь членом банды, Киса ожидал чего угодно, кроме бумажной волокиты, но регулировать организационные дела нескольких казино и ресторанов оказалось необходимой обязанностью, которую даже свесить можно было не на всех. Да, он не занимался финансами и юридическими вопросами, но от того головной боли меньше не стало — все изменения и отчеты приходили на утверждение ему, и он со скучающим видом перелистывал длиннющие расчеты. Школьные занятия и те были повеселее, тогда можно было хотя бы весь урок ебланить и рисовать в тетрадке, отвлекать Хэнка, под столом держаться за руки и —       Киса оборвал собственные мысли — подумать только, эти моменты настолько до предела въелись в память, что сколько бы времени он не потратил на то, чтобы окончательно забыть их, они настойчиво всплывали, стоило ему вновь увидеть знакомое донельзя лицо. Его тут же захотелось почесать кулаком.       Парень, стоявший слева от него в черном костюме и отстраненно наблюдавший за его работой, заметил видимое замешательство на его лице — Кислов поднял голову от бумаг и нахмурился, отстраненно вглядываясь в стену, — и решил воспользоваться моментом.       — Почему в этот раз вы не доверили мне решение вопроса? — он шагнул ближе, заинтересованно склонив голову вбок, и ухмыльнулся, когда Киса, очевидно, забывший, что сидит в своем кабинете не один, встряхнулся от звука его голоса. Быстро собрался и, покачав головой, уставился в документы.       — Марк, я тебе говорил уже — у тебя личные счеты, а он будет полезнее живым.       Марк не унимался и продолжал неспешно приближаться к столу, его тень все длиннее растягивалась по дорогому паркету.       — Я уже отомстил, как мы и договаривались. Я не позволил бы своим чувствам взять верх.       — Да что ты? Я видел, как ты взбесился, когда я сказал, что его нельзя убивать. — Киса насмешливо хмыкнул, подписывая очередную бумажку. Внезапно на его руку легла другая, — загорелая, с длинными татуированными пальцами, — сжала, останавливая движения ручки и Кислов раздраженно повернулся к нависшему над ним парню. Марк опирался правой ладонью о лакированную поверхность дубового стола и его тонкие губы растянулись в хитрую улыбку.       — Так успокойте меня, Глава.       Марку, пожалуй, повезло — если бы не стук в дверь, он точно получил бы кулаком по своему смазливому лицу. Кислов демонстративно отстранился от парня перед тем, как громко позволить войти.       Из за двери показался высокий жилистый мужчина с каштановыми волосами, собранными в пучок на затылке, в простецких джинсах и футболке, заляпанными в засохшей крови. Он коротко кивнул в знак приветствия.       — Глава.       Киса кивнул в ответ, совершенно игнорируя, как Марк отошел к окну.       — Лу. Как успехи?       — Продолжает твердить, что ничего не знает, — утверждает, что никогда не выясняет личность заказчика, для того, чтобы не выдать в ситуации, как сейчас.       Кислов гневно скривился, прикрывая глаза рукой.       — Чую пиздеж. По нашим ранним данным он убивает только участников банд по заказу тех же. Он не может не знать заказчиков или хотя бы не иметь их контактной информации.       Лу снова кивнул и достал из кармана маленький диктофон.       — Мы сказали то же самое. Он ответил, что работает через почту. — промотав до нужного ему момента, подошел чуть ближе к кисиному столу и включил запись.       “— В городе есть два почтовых ящика — один для заказчика, один для меня — я получаю дело в конверте вместе с профилем и деньгами. — послышался охрипший и сдавленный голос Хэнка, искаженный качеством записи. Слова странно булькали, словно их говорили через воду во рту. — Одного письма достаточно, чтобы выполнить работу.       После появился второй голос — низкий и монотонный — это Лу беспристрастно задавал вопросы.       — И эти письма доходят в сохранности? Там ведь крупные суммы.       — Проработанная схема. — проронил Хэнк на выдохе. Его громкое, тяжелое дыхание фоном было слышно всю запись.       — Отвечайте четче.       — Не могу.       Раздался глухой стук и надрывный, мокрый кашель.       — Дайте адреса почтовых ящиков. — буднично потребовал Лу, пока его голос то и дело перебивался громким хрипом. Ответ был получен не скоро — на записи было слышно отчаянные попытки отдышаться.       — Не могу.       В этот раз удара не последовало — только тот же ровный тон.       — Почему?       — Мне есть, что защищать.”       Лу нажал на стоп и сунул диктофон обратно, делая вид, что не уловил, как Киса выпрямился, осознав как сгорбился, и нахмурился, окунаясь в происходящее на записи. Он чуть прочистил горло и поднял голову.       — Черт, серьезно? Больше ничего?       — Нет, он упорно отказывается давать информацию касательно почты, — а другой он, по его словам, не знает. — без лишних слов ответил парень. Кислов яростно стукнул кулаком по дереву так, что документы и ручки подпрыгнули, и зашипел.       — Этот мудак! Походу придется снова самому из него слова выуживать. — потер переносицу и помахал рукой куда-то вперед. — Ладно, Лу, спасибо. Передай остальным, чтобы закруглялись. Свободен.       Кислов просидел в тишине пару минут, устало потирая лицо руками, и вскоре встал, закрыв папку с очередным делом, поднялся и потянулся к правому ящику стола. Там на куче канцелярии лежала и ждала своего часа его новая пачка сигарет. Он недовольно скривился, подняв ее — прямо под ней оказалась старая выцветшая зажигалка с машиной — такие продают в ларьках новостных газет — и раздраженно захлопнул задвижку. Быстро вышел на балкон и закурил, чиркнув спичками, отрешенно наблюдал за тем, как вслед за ним покурить подошел Марк.       — Вы с ним знакомы? — прервал он тишину и выдохнул горечь в нагретый солнцем воздух. Киса же готов был поклясться — они все сговорились, чтобы заставить его окончательно сорваться, и у них, черт подери, получалось.       — Послушай, Марк. Ты слишком переступаешь черту. К тебе не было, нет и не будет особого отношения. — почти прорычал он, прикрывая глаза, чтобы умерить свой пыл и сделал глубокую затяжку, такую, что даже в его онемевших легких ощутилась горечь. Марк снова давил свою бесячую лыбу — будто он уже все знает и понимает, будто он разгадал каждую загадку и прочитал каждую мысль, и теперь только развлекается всласть. В этой улыбке всегда был вызов, и кровь от нее бурлила безотказно, вот только предугадать, к чему это приведет каждый раз было невозможно.       — То есть вы со всеми трахаетесь?       Киса не мог не среагировать, — резко схватив нахального парня за галстук, он дернул на себя, заставляя того сгорбиться и впиться пальцами в перила балкона, — его лицо приняло угрожающее выражение. Кислов сжал челюсть так плотно, что на его скулах заиграли желваки, глаза расширились в его напряженной, запугивающей манере и он чуть дернул головой, грозно хмуря широкие брови.       — Еще слово и тебе будет нечем трахаться. — процедил сквозь зубы толкнул подальше, снова затягиваясь, чтобы успокоить нервы.

***

      Непереносимый, тягучий жар охватывал всё тело, отдаваясь пульсацией в голове, и не достигал только жадных до тепла холодеющих пальцев. Тело было все какое-то невесомое, ватное и тонкое, ощутить его по-настоящему оказалось невероятно трудно. Мысли не увязывались одна за другой, а словно распадались, растворяясь в блаженной пустоте.       Вдруг его пальцы коснулись чего-то обжигающе-горячего, мягкого и родного — под ними розовым румянцем расцветала кожа. Свет в комнате постепенно сменился на красный, но парню до него не было никакого дела, когда перед глазами прояснилось, и он увидел вздымающийся от частого дыхания подтянутый живот, украшенный редкими родинками. К нему тут же захотелось прижаться пересохшими губами, гладить мёрзлыми пальцами и впитывать в себя эти чувства, позволить им течь по венам. По его спине заскользили теплые руки, — такие знакомые и хваткие, короткими ногтями оставляющие на лопатках алые полумесяцы, — над ним послышался загнанный вздох и полушепотом протянутое «Бо-о-о-орь».       Крышу сносило кардинально — ладони не хотелось ни на секунду отрывать от пылающего тела, ёрзавшего под его касаниями, даже если они начинали липнуть к проступившей испарине. Он был словно умирающий от жажды человек в пустыне, наконец, добравшийся до оазиса и теперь неспособный насытиться — целовал каждый сантиметр, неторопливо продвигаясь выше от живота к груди, к ключицам, к шее. За ним, как за вестником весны, на коже распускались красные бутоны засосов и хотелось, чтобы это затягивающее рассудок дурманом безумие не заканчивалось никогда.       Руки плавно скользнули с плеч вверх, зарываясь в мягкие кудри, и Хэнк осознал, что еще ни разу за ночь не взглянул на любимое лицо. Он хотел его видеть — видеть, как над почерневшими от возбуждения глазами дрожат мокрые ресницы, как из приоткрытых, блестящих от слюны губ срываются рваные вздохи, как от наслаждения между бровями появляется морщинка. Хотел покрыть поцелуями нос с горбинкой, пунцовые щеки, уши, подбородок, уголки губ.       Преступление игнорирования такого вида невозможно было пропустить, и он поднял голову, готовый тут же смять искусанные губы своими, но мгновенно оторопел. Глаза напротив не прожигали его страстью, не оказалось разнеженным и нетерпеливым лицо — в каждой его черте различалась только ненависть. В жгучих темных зрачках горела ярость, такая, что от одного ее вида перехватывало дыхание. Внезапно все вокруг них завертелось в лихорадочном хороводе, пока красные отблески не исчезли вновь, сменяясь тусклым светом ламп. Хэнк не в силах был оторвать взгляд от гнева, плещущегося в искрящихся глазах, и не успел среагировать на то, как справа по скуле прошелся крепкий кулак. Он приземлился на спину и не мог полностью осознать происходящее — удары прилетали словно отовсюду — попадали по спине, лицу, ногам, отдаваясь глухими стуками — но сильнее всего билось его сердце, панически ускоряя свой ритм. Удары резко прекратились, а в ушах стоял бурлящий шум — он осторожно поднялся, опираясь спиной о старый кожаный диван и заметил, как за спиной Кисы появилась еще одна фигура — за строгим взглядом виднелось тщательно скрываемое разочарование.       Времени отдышаться не было — за их силуэтами тотчас разгорелось пламя — стол с инструментами и недоделанным байком трещали от огня, заполняя пространство угарным газом. Никто не сдвинулся с места. Оно стремительно перебралось на полы плотного пальто и охватило владельца за считаные секунды — Мел даже не шелохнулся, смотря на Хэнка своим задумчиво-хмурым выражением. Пламя игриво поднималось от пальто к длинному шарфу, к толстой шапке и ненасытно сожрало тело друга, пока он не осел на бетонном полу базы черным пеплом. Огонь и не думал останавливаться — по разлитому радужными лужами бензину подобрался к Кисе и на пробу лизнул его кроссовки. Хэнк только-только очнулся от шока и хотел вскочить, потушить пламя или хотя бы силой вынести Кислова, пока база не превратилась в груду обгорелых досок, уже ненавидя себя за то, что опоздал и не спас Мела, но не мог пошевелиться — чувствовал, как наяву, словно на плечи давила пара крупных тяжелых рук, подобно тискам державшим его на месте. Огонь, в свою очередь, полез выше — захватил широкие штанины, постепенно расползаясь по одежде — и Кисино лицо, искаженное ненавистью, скривилось теперь и от боли. Он почему-то не совершал никаких попыток убежать, даже остановить распространение пожара не собирался, — стоял на месте, будто бы специально, и позволял огню поглощать себя кусочек за кусочком. Мучительное страдание становилось ярче всех других эмоций, и гримаса на его лице делалась все гротескнее и страшнее, он до крови закусывал губы, пока по комнате начал расходится тошнотворный запах жареного мяса и пластика. Хэнк задыхался от вони и дыма, от осознания своего бессилия, с глазами, примагниченными к карим напротив — и мог только смотреть, как лопалась под жаром обожженная кожа, загорались ноги, туловище, руки, волосы, а когда красные языки захватили любимое лицо, его ушные перепонки взорвались от неожиданного, полного душераздирающей агонии крика.       Этот убийственный вой заставил его дернуться, в панике смаргивая с усталых, слипшихся глаз влагу, чтобы поскорее убедиться, что вокруг не разъедающий легкие пожар, а холодный сырой подвал с неизменными серыми стенами. Кошмар, правда, никуда не делся — такая же неизменная, как стены, серая дверь со скрипом отворилась и комната перестала быть статичной — на него снова, как и во всех беспокойных снах, с ледяной злостью смотрело родное лицо.