Перекрестный огонь

      Киса отрешенно наблюдал за тем, как Лу занес раскладной табурет и поставил перед металлическим стулом Хенкина, осознанно игнорируя последнего, не совсем еще морально готовый всерьез посмотреть на него.       — Оставьте нас наедине. Совсем.       Он небрежно махнул рукой, обращаясь и к Лу, который, молча кивнув, направился к выходу, и к стоявшему у двери Марку, который чуть помедлил, бросив взгляд на Хэнка, словно удостоверяясь, что его можно оставить с Кисой, и пошел следом. Когда тяжелая железяка за ними закрылась, Кислов четыре раза повернул ключ, запираясь изнутри, и только потом, собравшись с духом, обернулся к Боре.       Выглядел Хенкин, мягко говоря, не важно — кроме того, что лицо стало еще большим месивом, чем когда Киса видел его в последний раз, он казался сейчас искренне напуганным. Кислов даже оторопел — ему непонятна была такая реакция на его появление в комнате. Глаза, которые не открывались полностью от наливавшихся фиолетовых синяков, бегали по его лицу с безумным огоньком, по плохо вытертому от крови лицу катились капельки пота, сбитое, хриплое дыхание громким эхом отскакивало от пустых серых стен прямо Кисе в уши. Он медленно подошел к поставленному стулу и перед тем, как сесть, щелкнул пальцами у Хенкина перед лицом, в надежде, что он придет в чувства. Тот часто заморгал, хмурясь и фокусируясь на руке, и в его зрачках правда промелькнуло далекое осознание, — его вздохи стали сознательно глубже, он с трудом сглотнул и опять посмотрел на Кису.       — Зачем пришел? — прохрипел, словно не своим голосом, так тихо, что если бы комната не звенела вокруг них тишиной, его нельзя было бы услышать. Кислов глубоко вздохнул и молчал, остро ощущая, как с каждой встречей ему все сложнее находиться рядом с Хэнком — его разрывают изнутри противоречивые чувства, которые он не может никуда деть, только запихивает подальше в сердце, тут же давясь, когда вытолкнутая ими оттуда кровь наполняет легкие. Он словно тонет в собственной грудной клетке и все равно только сжимает сцепленные в замок пальцы до побелевших костяшек. Держать себя в руках хотя бы из-за взгроможденной на плечи ответственности становится почти невозможно — от рвущегося наружу урагана хочется рвать на себе кожу или рвать на части самого Хенкина, хоть что-нибудь рвать, лишь бы куда-то выместить боль.       Боли много, — Киса и забыть успел, что мог чувствовать столько за раз, — она волнами кроет его с ног до головы, и в ней никак не различить, что вгрызается в душу сильнее.       Больно видеть Борю — цепляться глазами за его посерьезневшее лицо, чуть повзрослевшее и выразительное, за его возмужавшее за годы тело, немного отросшие волосы, глядя на которые пальцы сразу вспоминают, какого было в них зарываться. Эта боль такая старая, словно должна была уже десять раз перекрыться шрамом и перестать напоминать о себе, но она, как загноившаяся рана, мучает только сильнее, а встретившись напрямую со своим творцом, и вовсе отдается во всем теле, травя его без остановки. Она такая наивная, несмотря на свою мощь горько-сладкая, тянущаяся из беззаботных времен, понятная и привычная, но одновременно самая убийственная. От нее хочется спрятаться, убежать и снова пытаться замотать бинтом, слепо надеясь на заживление.       Больно видеть Борю побитого — хоть и за дело, даже если этого требует его позиция, — и не чувствовать себя побитым тоже. Их старые драки так не ощущались никогда, — возможно, потому что это была и не драка, — ведь они спускали пар взаимно, даже катаясь по каменному песку где-то на подкорке мозга понимали, что все в порядке, несмотря на подпитываемую адреналином ярость. Сейчас Хэнк не выглядел, как равный противник в передряге — он сидел, сгорбившись на холодном приваренном к полу металлическом стуле с руками за спиной и ногами, привязанными к ножкам, и, вопреки своему наглому, храбрящемуся взгляду, походил на побитую собаку. Дышал со свистом через рот с кровавыми деснами, сломанный нос опух и немного посинел, прошедший через ад худак был порван в паре мест и там же заляпан кровью, перевязанная медсестрой на скорую руку сломанная нога, очевидно, тоже получила пару крепких пинков, и отек было видно даже через широкие грязные штанины. Страшнее всего было осознавать, что это не максимум возможностей его людей, — он видал упрямцев и похуже, которых не спасло бы его личное посещение, и вероятность того, что Боря мог оказаться в их числе когтями впивалась в его сердце. Эта боль вилась в веревку из тягучей вины, тревоги и безнадежности, которая фантомно обвивала его шею.       Больнее всего было видеть Борю здесь и сейчас, — когда его образ, наконец, выцвел и потускнел, перестал сниться и серыми глазами любовно смотреть на него из пьяного миража. Когда, как Киса думал, пришло заветное смирение, когда на их общей истории осела пыль. Видеть и осознавать, что не было поисков, что расстояние распростертое между ними не оказалось невольным, что сложись обстоятельства по-другому — все осталось бы только затянутой бинтом раной, которую с горем пополам удается игнорировать. От этой боли хотелось кричать матами во всю глотку, разбить кулаки о чужие скулы и ломать битой стекла, рвать на голове волосы от неспособности словами выразить бурлящие в одном котле ярость и страх, и одиночество, и обиду, и презрение, и все названия для этого кромсающего душу безумия.       Киса понял, что слишком долго напряженно оглядывает Хенкина, поэтому заставил себя собраться с мыслями.       — Нужно поговорить без лишних ушей. — выдавил с большим трудом, чем ожидал, мысленно ругая себя за допущенную слабость. Если эта работа чему-то и научила его — так это тому, что лучше щита, чем безразличная маска, быть не может, поэтому ее лучше никогда не снимать.       — Не наговорился? — прокряхтел Хэнк и чуть склонил голову, без слов донося “сколько будешь издеваться?”. Почему-то его уверенность в том, что личные чувства Кисы вмешиваются и усугубляют его положение, в том, что Киса намеренно его перемалывает, как мусор, задела Кислова за живое, нанося где-то в районе груди болезненный укол, и его лицо смягчилось без его ведома. Боря и так уже ломал все его принципы — чего теперь стоила его натренированная холодность?       — Будешь сигарету? — Ваня вытащил из кармана пачку и открыл, дожидаясь, пока Хэнк кивнет. Знал инстинктивно, что тот кивнет, словно эти знания были аккуратно сложены на далекую полочку в его мозгу, терпеливо дожидаясь своего часа — и Кислов приложил все усилия, чтобы не обращать внимания на то, как быстро они оттуда вернулись. Достал к сигаретам спички и вложив табак обернутый в белую бумагу Хенкину меж разбитых губ зажег, после принимаясь за свой. Затянувшись разочек понял, что Боре с его завязанными за спиной руками придется помогать прикуривать и недолго думая достал из другого кармана небольшой раскладной нож. Быстро перерезал веревки и уселся обратно на свой табурет, уже более расслабленно наблюдая за тем, как Хэнк устало трет затекшие запястья и с наслаждением вдыхает едкий дым.       — Не боишься, что я сбегу? — серьезно спросил, хотя в постепенно набирающем силу голосе слышалась нотка насмешки.       — Да с твоей ногой ты хуй встанешь. — из Кисиного рта к низкому потолку поднялось и рассеялось серое облако, и он понял, что в помещении, тем более таком тесном, курил в последний раз… даже сам не помнит когда. Самому себе признаваться не хотелось в том, как сильно Хэнк перевернул его жизнь за какие-то сутки. — Хэнк, зачем ты это делаешь?       — Что?       — Тебе ведь эти бандиты нахер не сдались? Зачем ты их защищаешь? — Киса нагнулся вперед, сокращая дистанцию и посмотрел с вызовом, пытаясь уловить любую эмоцию, которая отразится на лице Хэнка. На нем отразилось только бессильное разочарование.       — Я правда о них ничего не знаю. Можешь бить меня по черепушке сколько угодно — там нет этой инфы.       Кислов обреченно закрыл глаза и опустил голову, проявляя за один диалог больше эмоций, чем за последний год.       — Я просто хочу уже покончить с этим. — неопределенно очертив ладонью круг произнес, не замечая, что голос совсем потерял весь сквозивший в нем авторитет и осталась только тоска.       — А-а, так это мой последний ужин? — посмотрел на сигарету и слабо рассмеялся, но даже так яд сочился из каждой буквы.       — Нет, еблан, просто дай повод тебе доверять. Хоть какой-нибудь пруф. — Кислов потер переносицу, позволяя в этом уединении выглядеть таким же помятым — каким себя чувствовал, абсолютно заебанным этими разборками и этой бесконечной вереницей бессмысленных битв за место под солнцем.       — Кис, если что-то случится — я ни себе, ни вам никогда не прощу. За каждым твоим человеком приду. — Хэнк проговорил это медленно и сурово, и его угроза вовсе не казалась пустой — буравил взглядом, убеждая, что даже с того света выполнит обещанное.       — Случится?       Киса догадывался, что речь о ком-то, а не о нем и не о его работе, понимал, что вряд ли хочет знать подробности, но унять проснувшуюся в глубине жадность не мог. Хенкин только немного приподнял брови и прочистил горло, затягиваясь в последний раз.       — Пораскинь мозгами. У нее дочь, Вань. Я не хотел ее в это ввязывать. — виновато отвел глаза и выкинул окурок, а Кисе удалось в созданной тишине услышать, как сердце пропустило удар — а казалось, что вовсе остановилось. Он не отрывая карих глаз всматривался в опухшее лицо, пытаясь найти ответ на свой немой вопрос — Хэнк же сидел почти неподвижно, словно скованный стыдом, рассматривая неизменный бетонный пол комнаты слева от себя и неосознанно округляя плечи, пытаясь стать меньше в чужих глазах. Куда-то испарился весь его гонор, и осталась только разбитая оболочка, нехотя обнажавшая его изуродованное нутро.       Киса резко вскочил, почувствовав, как мало в комнате воздуха, как близко он был к тому, чтобы задохнуться и заторопился к выходу, бросив:       — Понял. Мне этого достаточно.       Все внутри дрожало, как лист на ветру, кончики пальцев покалывало и жгучий легкие запах дыма стал заполнять рассудок, застилая глаза пеленой. Выловить из кармана ключи непослушными руками было сложно, но он пытался не подавать виду, отвернувшись от вынужденного пленника и с третьей попытки одолев и ключи, и замок вышел, торопливым шагом удаляясь от комнаты.       Осознание пришло сразу, — не было смысла себя обманывать, — но смотреть ему в глаза не хватало смелости и силы воли. Его мечущееся сердце разрывало от злости и ревности, взявшихся словно из ниоткуда, и он выйдя из подвала, сразу направился на улицу, на ходу трясущимися пальцами вкладывая в рот сигарету.       Подумать только… Хэнк и девушка с ребенком? Ребенок — его? Или он… точнее она, блять — дочь девушки? Лилёк? Но ведь у нее был сын? Как это произошло?       Вопросы вихрем крутились в лопающейся от них голове, но одно было ясно — теперь молчание Хэнка понятно и обосновано, и как бы это обоснование не рвало на части Кисин разум — у них, наконец, есть причина, чтобы закрыть это дело, поэтому, сделав глубокую затяжку, он достал телефон и набрал Лу, вызывая его к себе.       Чтобы успокоить разбушевавшиеся эмоции, у него было еще две минуты.

***

      Лу мог по пальцам сосчитать случаи, когда Глава срывался или нервничал так, как сейчас — тот ходил весь на взводе, задумчивый и усталый, дерганый какой-то, курил чуть ли не каждый час. За последние два дня он стал практически неузнаваем и определить причину было не сложно — по словам других членов группировки все это началось, как только он увидел пойманного на приманку Чистильщика. Возможно, наемник был просто очень умел в искусстве выведения людей из себя, хотя это вызывало сомнения — на допросе он вел себя, мягко говоря, заторможенно.       Однако эти сомнения постоянно разбивались об очередную выходку Главы, очевидно, спровоцированную парнем.       Глава с грохотом тяжелой металлической двери покинул комнату и пулей вылетел из подвала, не обратив внимания на стоявших у лестницы Лу и Марка. От него несло горькими сигаретами и сыростью, он даже не удосужился запереть за собой вход и подчиненные прошли к помещению, чтобы запечатать до дальнейших указаний, на всякий случай с подозрением заглядывая внутрь. Чистильщик сидел, зарывшись руками в волосы, сгорбленный вперед с локтями, упертыми в колени. Перед ним на усыпанном пеплом полу лежало два бычка и спичка, заставляя Лу и Марка удивленно переглянутся. Марк покачал головой, толкая скрипящую дверь и зазвенел ключами, когда телефон завибрировал у Лу в кармане, и он дернул головой в сторону двери, оповещая, что его вызвали.       Далеко идти не пришлось — Глава стоял у главного входа, уже топча носком кроссовка второй, по-видимому, окурок и доставая из почти опустевшей пачки новую сигарету. Щурился и смотрел вдаль, дергая ногой, как заведенный и повернул голову к Лу, только когда тот окликнул его, подойдя почти впритык. Кивнул ему отрешенно и протянул пачку, позволяя заметить на ладони красные полумесяцы. Лу покачал головой прекрасно зная, что эта горечь ему совсем не по вкусу, и было открыл рот, чтобы спросить будут ли новые распоряжения, когда Глава отвернувшись, сказал:       — Можете сворачиваться. Это тупик — он правда ничего не знает. Нужно найти другие ресурсы.       Лу подождал пару секунд, ожидая пояснений или дополнений, но, когда их не последовало, решил уточнить:       — …Он рассказал адреса ящиков? Детали схемы?       Глава резко повернул к нему голову и затянулся, чуть склоняя голову вбок, изучая потухшими глазами его лицо.       — Предоставил свидетеля. — Лу неосознанно приподнял брови и Глава усмехнулся как-то ядовито, выдыхая удушающий дым: — Я с ним говорил и могу подтвердить, но ты не считаешь, что это нахуй бесполезно? Не будем тратить время. Прорабатывайте другие способы. С этим мы закончили.       Лу кивнул, скрывая бурлящее внутри раздражение. Глава никогда раньше такой волны негодования в нем не вызывал — да, он был не самым вежливым человеком и точно не самым тактичным, но прежде в своем общений никакого унижения или высокомерия не нес. Разговаривал так со всеми — просто такова была его манера — и относился ко всем одинаково нейтрально, за исключением Влада. Говорил в основном только по делу, наравне со своими подчиненными выходил на задания, если этого требовала ситуация, лишней ерундой маяться не поручал и со своей работой справлялся профессионально, несмотря на свой возраст. Его было за что уважать, но сейчас он впервые дал повод в этом уважении усомниться.       Лу отвел взгляд, спуская все на тормозах в этот раз.       — Хорошо, я поручу Доберу приготовления.       Глава задумчиво нахмурился, словно пытаясь что-то вспомнить, а потом сдавшись, вздохнул:       — Какие?       — Ну, сейчас земля в горах еще мерзлая — не подойдет, поэтому придется по-старинке. — Лу невольно скривился — он лично присутствовал на процессе всего раз и даже так навсегда запомнил это гротескное зрелище. Картина изъеденного тела, покрытого кровью и грязью в окружении десятков жирных свиней и давящее на слух хрюканье и хлюпанье врывались в память, обязательно сопровождаясь отвратительной вонью, которая похоже въелась в слизистую его носа.       Напротив него Глава все продолжал напряженно думать — над морщинкой между его насупленными бровями, на лбу, почти можно было разглядеть иконку загрузки. Он выглядел вымотанным — с темными кругами, залегшими под глазами и бледными губами — и, возможно, поэтому тратил больше времени на мыслительные процессы.       Лу четко увидел момент, когда до него дошло — его лицо на секунду помрачнело, усыпанные выступающей тонкой сеткой капилляров глаза расширились и нижняя губа задрожала вокруг сигареты, — но он тут же взял себя в руки, снова нацепляя на себя хмурую маску. Затянулся в последний раз и выкинул окурок, почти размазывая по крыльцу ногой и сжал губы в тонкую линию.       — Так и быть. — бросил небрежно и махнул рукой, выражая, что разговор окончен.       Находиться с ним сейчас хотелось меньше всего, поэтому Лу попрощался с кивком и вернулся в особняк, уже внутри набирая сообщение контакту “Добер”.