Перекрестный огонь

      Гена переместил руки с воротника куртки на Ванины плечи и чуть встряхнул.       — Д- Кис. Кисуль… Повтори мне, что сказал Добер.       Киса виновато отвел глаза, и Гене пришлось применить всю свою выдержку, чтобы не треснуть ему по башке. Судя по тому, как неустойчиво тот стоял на ногах, пошатываясь и практически опираясь на Генины руки, стало понятно, что он сейчас и тычка лишнего не выдержит — свалится в нокаут — что уж говорить о крепком кулаке. Гендос сделал глубокий вдох и сильнее сжал пальцами чужие плечи.       — Отменяй. — сказал твердо, в полумраке вглядываясь в глаза, которые упрямо пялились на мешок бетона в углу.       — Так нельзя. — прозвучало сдавленно, словно Киса эти слова тисками из себя вытаскивал. Значит можно.       — Да кто так сказал? — возмущенно воскликнул Гендос, — Это твои собственные устои, значит тебе их нарушать.       — Вот именно! Мы потеряем всю лояльность. Сейчас это слишком опасно, у нас полно внешних проблем, чтобы усложнять себе жизнь внутренними. — Кислов наконец снова посмотрел на Гену, с каждым словом повышая голос и цепляясь чуть подрагивающими руками за его локти. Гендос склонил голову в бок, издевательски поднимая брови.       — С каких пор убийство — менее проблемный выход?       — Ген, ты как с луны свалился. Такая у нас работа.       Киса говорил так убежденно, словно ничего более правдивого в жизни не могло существовать. Зуев покачал головой и намного тише спросил:       — И ты решил, что убийство Хэнка стоит того?       Парень замялся и снова отвернулся, облизывая обветренные губы перед тем, как неуверенно протянуть:       — Не вижу другого выбора.       — Тогда раздуплись, ты уже на человека едва похож. Отменяй.       От услышанного непроизвольно Киса дернулся, и где-то в дальних углах сознания Гена приметил, что сказал хуйню, но отложил мысль в долгий ящик, намереваясь сначала разобраться в насущных проблемах.       — Я ведь не лезу в твои дела? И ты не лезь. — прошипел парень и Гена тут же забыл о сказанном секунду назад. Этого идиота надо было осадить и это надо было сделать незамедлительно.       — Ты себя как подросток ведешь! На тебя так Хэнк действует? Я не вмешивался сначала, но не могу позволить этому случиться.       В то, что Киса добровольно согласился, даже технически дал приказ на подобную расправу, все еще верилось с трудом, но с каждым его словом, яростно защищающим это решение, Гена с болью осознавал, что недооценил его помешательство. Да, им важно было следовать общим правилам — платить глазом за глаз и предательством за предательство, сохранять баланс и ко всем относиться одинаково — но, назовите его мягким, он не готов был отдать своего друга юности на растерзание агрессивным свиньям. Думал, что и Киса не даст, но видимо рана, оставленная Хэнком еще пять лет назад, была все так же свежа, как тогда, и не позволяла мыслить здраво. По крайней мере, Гена надеялся, что причина в этом.       Киса вцепился в его запястья и оторвал от себя его руки, отталкивая назад оставшимися силами — которых, если быть с собой честным, было пугающе мало, — и отшатнулся на пару шагов.       — Ген, ты думаешь я хочу это делать? Мне тоже отвратно к этому прибегать, но это необходимо!       — Это не только тебя касается, и ты это прекрасно знаешь. — холодно процедил парень, и Киса отмахнулся от него.       — Хватит! Отказываешься — предлагай другое решение! Ну отменю я дело, что дальше? — голос срывался почти на крик, который возможно было слышно даже на улице, но уже было совершенно плевать, — Зуев хоть и попросил Добера с Марком выйти, ничего невероятно компрометирующего, чего они не могли бы доверить одним из самых близких к ним людей в группировке, не было сказано.       — Объявим, что нам сейчас нужны его навыки. Да ты, в принципе, оправдываться ни перед кем не должен. — Гена всплескивает руками, —Подлатаем его и пусть работает с нами.       Киса замолк, словно обдумывая сказанное, и через пару мгновений напряженной тишины шумно выдохнул, устало прикрывая веки.       — Он убил десятерых наших людей. Как он будет работать с теми, кто его в гробу видал? — Его обычно громкий, хрипловатый голос зазвучал совсем сломлено, и Гена тут же смягчился. За годы совсем разучился спорить с этим сумасшедшим, слишком был занят, пристально следя за тем, чтобы он не сдох.       — С этим разберемся позже. — примирительный тон заставил Кислова поднять глаза и заморгать часто-часто, хмуря в недоумении брови. Зуев приловчился читать неконтролируемо экспрессивное, но часто скрытое за безразличной маской лицо и почти наяву видел, как пожар внутри него потух и на его пепле не восстала жар птица — осталось только бездушное пустое ничто, которое тут же исказило его лицо в жалкую гримасу. Он сжал губы в тонкую линию, а пальцы в крепкие кулаки, всеми силами пытался, но не мог остановить мелкое подрагивание подбородка и даже не заметил как брови тоскливо изогнулись — то ли слишком устал, чтобы держать все под контролем, то ли просто не пытался сильно скрываться перед Геной.       — Ген, я—       Парень перебил его, давящегося собственными словами и неспособного уже ничего толком объяснить, и твердо заявил:       — Отменяй. Это приказ. — Он редко когда пользовался своим положением — этого обычно банально не требовалось, ведь Киса свое дело знал и выполнял без сбоев уже несколько лет, еще с тех пор, когда был только подчиненным звеном. Они все-равно занимались разными отраслями, разделив самые важные аспекты в функционале группировки, и Кислов почти никогда не давал поводов для беспокойства — Гена иногда и вовсе не знал, что происходит в его отсутствие на базе и в городе, но доверял без вопросов, не пожалев об этом ни разу вплоть до последних двух дней. Иногда всем бывает нужно вправить мозги.       Киса заговорил подавленно, но на его лице появилась тень печальной улыбки.       — Легко тебе говорить, не тебе же с этим разбираться. — он шмыгнул носом и слабо толкнул Генино плечо кулаком. “Наконец успокоился” подумалось ему и он закинул руку другу на плечи, прижимая к себе, и взъерошил и без того лохматую макушку.       С Кисой порой так бывало — все вопросы и дилеммы были решены им самим еще давно, где-то в подсознании, сидя, забитым голосом, но этот голос он затыкал в себе постоянно, убежденный, что это ноет его слабость. Гене приходилось ужом изворачиваться, чтобы вытащить из него запрятанные мысли его внутреннего Я. Он улыбнулся, отпуская игриво ворочающегося в его хватке парня, и похлопал по спине.       — Как у тебя мало веры в своего начальника. Я со своим «народом» заодно. — Кислов коротко рассмеялся, качая головой, а Гендос продолжал наступать — осталось только дать перегруженному разуму расслабиться и хоть раз положиться на кого-то другого. Его глаза сверкнули теплом и уверенностью, когда он поймал взгляд Кисы и ободряюще кивнул. — Поверь мне.       Ваня на секунду опешил, не ожидая увидеть на его лице такой серьезности, но вскоре улыбнулся шире, бодая Гену головой.       — Не могу ослушаться приказа.       Гена вздохнул с облегчением — трудная часть закончена, осталось только отвезти Хэнка к врачу, пока не откинулся, разобраться со всеми остальными подчиненными и организовать внедрение как можно аккуратнее. Пустяки.       — Давай Марк сам вернется на базу, уже с ребятами. Мы с Пашей поедем. Заодно детали перетрем.       — Мм. — полусонно промычал Киса, блаженно зевая по пути к выходу. Заметно было, что напряжение, в камень прессовавшее плечи, немного отступило и он словно визуально стал живее, несмотря на почти зомби-подобный вид.

***

      Машина чуть слышно рассекала ночной встречный ветер на пути к базе и внутри черного порше тайкана двое негромко переговаривались.       — По какому поводу отмена? Надо будет предупредить Лу. — Добер на секунду взглянул на заднее сидение через верхнее зеркало, встретившись глазами с Геной, и снова переключил внимание на дорогу, аккуратно входя в поворот. Узкая дорога была совершенно пуста, но не освещена ничем, кроме тусклого света новой луны, с фонарями, перегоревшими еще пару лет назад — лишний раз отрываться от нее не стоило. В такой обстановке в любой момент из слепой зоны могла выскочить тачка — так бывало не раз, это довольно популярный способ избавления от конкурентов — поэтому водителю необходимо было быть готовым маневрировать. Все равно за его спиной на кожаных сидениях ничего не менялось — Гена сидел впритык к двери, задумчиво уставившись в окно, глазами провожая едва различимые за темной тонировкой фонарные столбы, и хмурился, пытаясь резко не двигаться. Киса же крепко спал, скрестив руки на груди, раскинувшись ногами на весь салон и оперевшись головой о его плечо, почти придавливая своим полумертвым от усталости весом. Когда оба парня замолкали, можно было различить Ванино тихое посапывание вперемешку с неразборчивым бормотанием.       — По личному, Паш, я думаю ты поймешь. — вполголоса ответил Гендос, прикладываясь к прохладному стеклу окна щекой.       — Личному? — Паша раздраженно вздохнул, отрывая руку от руля, чтобы похрустеть пальцами. Его откровенно подзаебали нескончаемые тайны этих двоих, — какую бы тему об их общих делах он не заводил, всегда натыкался на эту стену непонятной загадочности, которая иногда даже задевала его своей недоступностью. Разумеется он понимал, что они главари и у них есть занятия, которыми в принципе ни с кем не делятся, часто для их же блага, но находиться с ними в одной шляпе со школы и все еще ощущать себя недостаточно доверенным человеком надоедало, а молчать об этом — тем более. — Че вы намеками какими-то базарите, расскажите хоть, кто этот Чистильщик, раз тут такой кипишь. Я один не в курсе.       Гена почесал подбородок не зажатой чужой тяжеленной тушей рукой, снова поворачивая голову в сторону водительского сидения. Когда он заговорил, в голосе мимолетно прозвучало беспокойство.       — Хенкин. Помнишь его?       — Что? — неожиданно громко воскликнул Паша и тут же ухватился за руль второй рукой, чтобы от шока не потерять управление. Пришлось дать себе паузу — выровнять на дороге немного повернувшийся в сторону автомобиль, а заодно и сердцебиение, переваривая подобные ошеломляющие новости. Через пару минут и десяток попыток взять себя в руки он снова перешел на полушепот, — Бля, да его забудешь! Как его занесло в это дерьмо?       Их работу и, по определению, работу Хэнка ничем иным, как дерьмом, было не назвать. Да, денег было хоть удавись, но удавиться порой хотелось взаправду — идти по головам было легко только настоящим психам, которых, пожалуй, в “профессии” тоже хватало. От Хенкина, несмотря даже на первое убийство в восемнадцать лет, попадания в такую среду Паша ожидал меньше всего из всех школьных знакомых. Может, он не думал, что батя-мент такое когда-либо допустил бы, но, очевидно, ошибался — в принципе, если вспоминать, Хэнка всегда, как мотылька к горящей лампе, магнитило к самому хуевому, несмотря на то, что головой он пытался тянуться к прекрасному, и раньше даже казалось, что ему удается его достичь. Стало даже как-то обидно.       Гена беззлобно протянул:       — Я ебу что ли? Не получилось с ним пообщаться пока.       — Охуеть… Так вот че Кисыч на нервном. — пробормотал Добер, кидая взгляд на лежащего в полнейшем отрубе парня. Поза, в которую он скрючился в недостаточно длинном для его ног салоне, вообще ни капли не могла быть удобной, поэтому то, что он вообще не ощущал дискомфорта, глубоко вдыхая и со свистом выдыхая щекочущий горло, прохладный от кондиционера воздух, было наглядным доказательством абсолютной мозговой отключки, в которой он прибывал. Теперь стало понятно, почему на складе он был настолько измученный и заторможенный — если бы Паша оказался в подобном положении, забыл бы о сне вовсе.       Послышался тоскливый вздох и Гена прошептал еще тише:       — Да все навалилось одновременно. Ему еще на базе разбираться дальше со своими проебами, хоть сейчас немного поспит. — внезапно взглянул на экран телефона Добера прикрепленный к панели, на котором ярким пятном в темноте горел путеводитель и словно прозрев добавил: — Сбавь скорость, давай подольше ехать.

***

      С тех пор, как комната совсем опустела, оставив только парня в центре сидеть в противной духоте прошло, наверное, уже несколько часов, но срок было тяжело определить точно. Течение времени словно вовсе остановилось в неменяющемся молчаливом мире из четырех бетонных стен и ощущение, что его выкинуло в бескрайний космос и ничего вокруг него больше, нет становилось все сильнее в этой изоляции. Голова раскалывалась от недостатка сна, голода и количества ударов, которые по ней нанесли эти ублюдки-гангстеры. На коже один за другим расцветали фиолетовые синяки, ноги немного немели от отсутствия движения, но он не пытался освободиться, больше фокусируясь на том, чтобы хоть немного поспать, пока его не продолжили безрезультатно пиздить.       Поспать, несмотря на невыносимую сонливость, не получалось — как только он погружался в полудрему, ему все время снился один и тот же горящий гигантским костром кошмар, в котором его прошлое превращенное в пепел разлетается к вершинам гор Коктебеля. Его тело тут же выдергивало разум из сна, и он со сбитым дыханием силился отогнать от себя его мелькающие при каждом моргании образы, чувствуя как по вискам катятся капли холодного пота. Он потер пальцами опухшие глаза и с тяжелым вздохом уставился в потолок. Сам не мог понять, чего он ждет — его в этом месте вряд ли ожидает что-то хоть отдаленно хорошее, и он это осознавал без лишних иллюзий. Вряд ли он смог бы сбежать из этого напичканного охраной места со сломанной ногой и, кажется, парой ребер, с ознобом и холодом, которые колотили его тело, но он мог хотя бы попытаться «с честью умереть в бою», а не оставаться покорно сидеть на месте, только время от времени разминая затекающие конечности. Возможно потому, что не было в этом никакой чести — сдохнуть побитой шавкой в хате каких-то криминалов, а возможно потому, что он не мог себе позволить уйти сейчас, когда смотревшие на него из сонной поволоки карие глаза снова были наяву и могли заявиться в эту комнату хотя бы еще один раз.       Сложно по-настоящему определить эмоции, которые мешались в нем в разноцветную какофонию от вида Кисы — с предельной громкостью звеня, в ушах наперебой взрывались фейерверки щенячьего восторга и волчьей ярости, вины, страха, нежности, боли и облегчения. Однако, не дожил бы он до этой минуты со своей «профессией», если бы позволял каждому чувству выйти наружу, поэтому перед Главой преступной организации он крепко держался за маску сурового убийцы.       В голове была всего одна определенная ясность — его точно убьют здесь, не сейчас, так позже. Шутка ли — истребить десятерых участников банды, одного за другим? В криминальных кругах за это карают жестоко, по известным законам зуба за зуб и жизни за жизнь, и теперь, когда он для них абсолютно бесполезен, ему уготована только такая судьба. С его специализацией заказов он ожидал такого исхода рано или поздно — он не брался за дела гражданских, не готовый убивать совсем неповинных, и зачищал только преступников, в своей голове стараясь оправдать эти поступки хоть какой-то моралью. Образ себя он уже давно возненавидел — с ублюдком в его башке оставалось только смириться, иногда словно со стороны наблюдая, как его окровавленные руки в медицинских перчатках избавляются от улик на месте преступления.       Вспоминая вереницу черных мусорных мешков и сожженных пластиковых перчаток, сложившихся в его жизнь за последние пару лет, он стал уплывать вслед за потоком своих мыслей. Думать было больно — больно было даже дышать, — по голове будто вечно стучали молотком, но без раздумий ему казалось, что он совсем сойдет с ума. В воспаленном мозгу всплывали вопросы, которые он даже не пытался игнорировать: Какой будет расправа над ним? Сможет ли он в последний раз нормально поговорить с Ваней или перекинуться хотя бы парой слов с Геной?       Длинные подрагивающие ресницы намокли без его ведома — он хоронил себя заранее, словно отрекаясь от жизни уже сейчас, и перед взором внезапно возникли печальные серо-зеленые глаза, смотревшие на него с напряженным беспокойством. В них хотелось заглянуть и твердо сказать: «Только не надо меня жалеть! Ты и сама прекрасно знаешь, какой я человек.» И все равно в тайне надеяться, что пожалеют. Что в объятьях изящных тонких рук можно спрятаться, в пахнущие приторной вишней блондинистые волосы уткнуться, неосознанно больно давя подбородком на плечо, и оказаться защищенным от всего, как в детстве. Кто-то ведь должен его жалеть, и этот кто-то — не он.       Этот кто-то не Киса, тоже. Петляя по дальним уголкам своего разума, он понял, как сильно надеялся на встречу, без прикрас понимая, что эта встреча за собой повлечет. Он не ждал от Кисы ни доброты, ни милосердия к себе и вопреки этому к нему стремился, молча желая вновь рассмотреть его повзрослевшее, но все еще такое родное лицо.       Видимо, в комнате сидел Джин, ведь замок защелкал и исполнилось первое желание из трёх — на пороге распахнутой настежь двери стоял помятый и заспанный Киса, внимательным взглядом проходящийся по комнате. Он прошагал вглубь без приветствий, доставая из кармана раскладной нож, и Хэнк отрешенно соображал, загадывал ли он смерть от его руки в качестве второго желания.       Киса присел на корточки и принялся старательно разрезать плотную веревку на его ногах. Хэнк неожиданно даже для самого себя впал в ступор и молча ждал, пока Кислов закончит свое дело. Парень скинул остатки веревок на пол и встал, наконец встречаясь с ним взглядом.       — Можешь встать и идти сам?       Все еще пребывая в странном гипнотическом состоянии, Хенкин размял руками ноги и поднялся, хватаясь за спинку стула, но тут же понял что куда бы они не шли, он вряд ли дойдет на своих двоих. Тело, надолго застрявшее в одном положении, заныло только сильнее от движения и волны пульсирующей боли, которые по всему его существу отправляла сломанная нога, стали словно в сотню раз интенсивнее. Он мученически скривился и покачал головой, наблюдая за тем, как Кисино лицо за секунду сменило два выражения — сначала стало немного обеспокоенным, потом мгновенно трансформировалось в каменную маску, а после и вовсе отвернулось в сторону двери.       — Добер, вперед!       Он ожидал увидеть в дверном проеме гигантского цепного пса, скаляющего на него острые зубы, уже немного теряя разум, но в коридоре перед комнатой появился высокий, крупный парень с округлым лицом и пучком русых волос, который остановился ненадолго, бросая взгляд то на Кису, то на Хэнка. Киса почесал переносицу и упорно глядя в пол, раскрытой ладонью указал на нетвердо стоящего на здоровой ноге парня.       — Не может идти.       Добер кивнул и зашагал ближе, позволяя рассмотреть свое лицо в свете одной тусклой лампочки.       — Толстый? — еле слышно прохрипел Хенкин, оглядывая Пашу пораженными глазами. Тот вздохнул и усмехнулся.       — Че, даже по имени не назовешь?       — Что ты?… — Хэнк резко замолк, когда Паша полуприсел, устроившись впритык к его правому боку.       — Работаю здесь, идиот. — Он закинул руку Хэнка на свои плечи и своей левой обхватил его талию, позволяя наложить на себя свой вес. — Прикрой варежку, будь добр.       Паша практически поднимая Хэнка повел его к выходу, и тот лишь иногда отталкивался от пола левой ногой. Киса тенью проследовал за ними.       — Ебать, ты весь горишь. — заметил Паша, ощущая, как тело Бори источает обжигающий жар и парень запоздало понял, что его так колотит от холода из-за температуры.       — Да его лихорадит поди. — прокомментировал Киса за их спинами, а потом повернулся к стоявшему снаружи у двери в полном недоумении Лу. Предвосхищая вопросы и несогласия заговорил, чуть дергая головой. — Все претензии к Владосу. — Лу замер на пару секунд, но вскоре молча кивнул, все равно провожая их подозрительным взглядом.       — А где Владос? — Паша словно прозрев огляделся по сторонам и Киса небрежно махнул рукой, отвечая всем сразу.       — Пошел разбираться с поставщиком.       Повисла неловкая тишина — в ней они медленным шагом добрались до лестницы, и Паша покрепче перехватил Хэнка, чтобы провести по лестнице на весу. Хенкин зашипел от боли, кривясь красным от жара лицом, когда он ненароком надавил на открытый порез на стороне его живота. Добер старательно сохранял нейтральное выражение лица, без слов передвигая руку в менее поврежденную область.       После еще пары минут наэлектризованного молчания Хэнк не выдержал — вся эта ситуация не подчинялась логике и его терпение иссякло совсем, хотелось просто какой-то ясности. Если они ведут его куда-то чтобы убить, то зачем так церемониться? А если нет, то почему? Вопросы накладывались один на другой и он, поразмыслив, выдал самый безобидный.       — Куда мы идем?       Ему не ответили — буквально за пару шагов они прибыли к, видимо, их конечной остановке — деревянной двери с позолоченной табличкой сбоку, на которой было написано «гостевая».