teenagers

Это чувствуется, как болезнь. Как будто я сгораю заживо. Как знак. Billie Eilish — WILDFLOWER.

1

      Нырять в глубину — всё равно, что прыгать с парашюта. Сердце безостановочно бьётся, пока ты близишься к погибели. Вынырнуть не слишком рано и не слишком поздно — золотая середина, которую Уилл всё же не нашёл. Его волосы парят над головой, пока тело устремляется вниз к камням, покрытыми мхом, которых пока что не видно, но Байерс знает, что когда-то он в них врежется. Он рассечёт макушку, и вода окрасится в красный. Всё, что видит Уилл сейчас — тёмная пустота внизу и грязная вода над головой. Вода переливается и блестит под лучами солнца, она полна нефти и удушливого страха смерти. Наверное, на поверхности тепло, думает Уилл, потому что не может вспомнить, когда он вообще был «наверху». Он пытается пошевелить руками и ногами, но ничего не получается, будто к конечностям пристёгнуты кандалы; будто ему вкололи паралич прямо в вену. Хочется вдохнуть, наглотаться воды, перемешанной с нефтью, но губы сомкнуты намертво. У Уилла болит голова, и от страха начинает отказывать сердце. Впереди лишь пустота и смирение. Целая вечность на то, чтобы попытаться найти источник света в полной темноте.

2

      О вчерашнем дожде напоминал лишь мокрый асфальт. Хоукинс погрузился в слабый туман, влага также слегка оседала на одежде и коже, как будто какой-то мизофоб в приступе паники брызгал всех антисептиком. Эдди Мансон поправил свою джинсовку и пошёл дальше, непринуждённо рассматривая других прохожих. В его голове одни голоса перекрикивали другие, но парень не подавал вида, нарочно делая более размашистые шаги. Он думает, что вот сейчас ему будет лучше, что на его сердце наклеют ещё один тонкий пластырь, который прослужит хотя бы пару дней. Ещё немного, и улыбка не будет наигранной; наигранной будет лишь нахальность на лице, но её имитировать приятно, ведь Он начинает злиться по-настоящему, ведь Его это приводит в бешенство. Ещё немного, и Эдди услышит родное цоканье, увидит закатывание глаз и — пытаясь не засмеяться — проигнорирует что-то едкое, что Он явно придумал до прихода Мансона. И вот уже от этого сердце начинает гореть, не обжигая, но согревая.       Эдди заворачивает за зданием автомастерской, походка становится ещё более размашистой, предвкушающей, а сердце радостно ухает внутри грудной клетки и так и норовит подпрыгнуть до самой глотки, а после провалиться к ядру земли, минуя пятки.       Колокольчик звенит громче, чем обычно, когда Эдди открывает нужную дверь, однако это лишь его фантазии. Парень сразу слышит запах сладости и особенно выражающиеся ванильные нотки, слышит работающие кондиционеры и холодильники, видит немногочисленных посетителей, Бакли и Его.       — Привет, Эдди! — Робин помахала из-за своей стойки и приветливо улыбнулась.       — Привет, милая, — ответил Мансон, повторяя свой излюбленный способ заставить Робин поморщиться, что она и делает, закатывая глаза. — Я буду…       — Три шарика шоколадного с шоколадной крошкой, я знаю, Мансон, — Харрингтон уже достал специальную ложку и бумажный стаканчик для мороженого.       — Я вижу, Стив по-особенному рад меня видеть. Это приятно.       — Заткнись, Мансон.       — За такое отношение к посетителям тебе точно ничего не будет? — хитро улыбнулся Эдди.       — За такое отношение к моему другу у него точно будут проблемы, — Робин толкнула Стива плечом.       — И почему-то всегда я крайний, — показательно драматично вздохнул Харрингтон и протянул Мансону стаканчик.       У Стива пальцы сотканы из созвездий, думает Эдди. Созвездия, обтянутые мягкой, уверен Мансон, кожей; а в местах, где у Харрингтона находились родинки, звёзды уже пробились через нежную материю. Хотелось нарисовать Стива в своём практически убитом блокноте с аккордами к песням Металлики, но Эдди даже не пытался складывать линии в портреты с пятого класса начальной школы. Мансон ночами представлял, как проходится по родинкам губами, как кусает нежную кожу, чтобы наутро по всему телу Стива остались синяки, за которые Харрингтон бы его корил, но в итоге всё закончилось бы новыми, свеже поставленными засосами. Эдди лежал на кровати, уставившись в потолок, когда думал об этом; он бесконечно облизывал губы и дышал, дышал полной грудью, пока саму грудь обжигала сладкая, почти приторная лёгкость, которая в голове бывает только от кайфа. Эдди редко что-то делал с таким возбуждением; оно было слишком волнительным, почти непорочным и расцветало цветами глубоко в животе; парень лишь громко дышал, пытаясь справиться со стояком только силой, и чаще всего ему удавалось. Чаще всего, но не всегда.       — Эдди? — Робин приподняла бровь.       — М-м? — Мансон зажмурился и широко открыл глаза, после чего привёл их в своё обычное состояние.       — Извини, конечно, но стопроцентную скидку я тебе устроить не могу, — девушка пожала плечами.       Мир снова стал ярко-цветным, бьющим по глазам и громким, ужасно громким.       — Боже, конечно. — Эдди судорожно достал бумажник, предварительно поставив стаканчик с мороженым на стойку. — Держи, милая.       — Спасибо и молчи, милый, — ответила Робин, посмеиваясь. — Твоё любимое место, кстати, пустует. Я скоро подойду.       — Жду не дождусь, — сказал Эдди и пошёл к столику в самом углу, а после поставил стаканчик и сел на диванчик, ужасно горбясь.       Стив посмотрел на Бакли и закатил глаза.       — Ты опять пойдёшь к своему парню?       Робин цокнула, поворачиваясь к парню.       — Ещё раз назовёшь его моим парнем, и твоя Нэнси сильно расстроится, увидев тебя с отбитыми яйцами, — сказала девушка и улыбнулась на «Эй!» Харрингтона. — Просто прими тот факт, что обсуждать тебя с тобой же не очень прикольно.       — Так вы говорите о… — начал было Стив, но Робин уже вышла из-за стойки, направляясь к своему другу.       И она не соврала о причине их с Мансона разговора.       — Эдди, — произнесла Робин, садясь напротив своего друга. — Мне нужно поделиться с тобой одной новостью, — её голос в момент стал неуверенными даже тяжёлым.       — Случилось что-то плохое? Ты в порядке? — мгновенно отреагировал парень.       — Не совсем, просто, Эдди… — начала Робин. — Дело в том, что Стив начал встречаться кое с кем.

3

      Майк кажется злым, думает Уилл. Очень злым. Уилл не всегда может понять, что за эмоции написаны у людей на лицах, но гнев он чует за версту — привычка с детства. Где-то на подкорке этот рефлекс осел, как осела и картина из пивных бутылок, разбросанных по всему дому. Уилл не особо хорошо помнил своё детство, но многие воспоминания оттуда связаны с его отцом, Лонни, который потерял работу и высасывал деньги из своей жены, чтобы горло жгло от алкоголя. Джойс всегда была сильной, но почему же она так долго терпела своего мужа, который даже не целовал её в щёку ради приличия? Возможно, мама стала такой отважной уже позже и из-за отца, думает Уилл и прикусывает щёку изнутри. Одним из его самых лучших моментов детства было осознание, что Лонни ушёл из дома навсегда. Уилл не помнил, что послужило поводом для ссоры, но Джонатан говорил, что отец замахнулся на Уилла и почти ударил, и вот тогда Джойс превратилась в настоящую воительницу. Впрочем, как бы то ни было, мама Уилла кричала на Лонни, и её голос был бы слышен в ещё нескольких десятков домов по округе, если бы семья не жила на окраине. Джойс выгнала своего мужа в тот же день и даже не обеспокоилась, есть ли у него деньги на гостиницу и будущий поиск жилья. Тот день стал неофициальном праздником для семьи Байерсов.       Майк не выглядел как тот, кто может ударить кого-либо, но Уилл всё равно чувствовал себя неуютно из-за этого откровенного раздражения в его глазах. Байерсу всегда кажется, что виноват он, что бы ни произошло. Даже если кого-то сбила машина, вероятно, в какой-то мере вина лежит и на Уилле — так он считает. Он крутит в руке медиатор, потому что на подрезании ногтей на правой руке настояла Джойс. Уилл мысленно вопрошает, что неужели она считает, что он сможет навредить себе всего лишь ногтями, но потом отвечает себе, что да, считает.       — Нет, это не звучит, — раздражённо бросает Майк. — Elephants подойдёт либо качкам, либо слишком уверенным в себе, а мы не такие.       — Mermen? — аккуратно предлагает Эл, постукивая пальцами по коленке. — Они юркие. Как мы. Наверное.       Майк хмурится.       — Я бы не сказал, что мы юркие. Тем более это временно, пока мы все тинейджеры. Потом мы станем выше, больше и увереннее, — отвечает он и роняет голову в ладони.       — Чем тебя не устраивает Quiet Maddie? Это название у нас с самого появления группы, — встрял Лукас, поджимая губы.       — С чем оно вообще связано? — спросил Уилер.       На несколько мгновений кабинет погружается в гнетущую тишину.       — Она… — начинает Лукас.       — Ну… — пытается вспомнить Эл.       — Так звали бывшую Эдди, — отвечает Дастин, ухмыляясь. — Она была настоящей тихоней, и он постоянно над этим шутил. В конце концов, она переехала, и Эдди очень скучал.       — Так наша группа носит название какой-то девчонки? — нахмурился Лукас и услышал, как Макс кричит: «Эй!» — видимо, отреагировав на слегка дерзкую фразу. — Она просто бывшая Эдди, Мэйфилд.       — Эдди очень скучал, — напомнил Дастин.       — И всё равно это говорит о том, что название лучше менять, — вернул разговор в прежнее русло Майк. — И оно должно быть подходящим, чёрт возьми! Битлз не просто так сделали акцент на слове «бит», Леннон ещё и подчеркнул свою любовь к каламбурам!       — Ему просто понравилась шутка, Майк, — закатила глаза Макс. — Ты же знаешь, что он был полным раздолбаем в подростковые годы.       — Тогда он в любом случае это передал, — огрызнулся Уилер. — Нам нужно, чтобы с нами что-то ассоциировалось. Вы серьёзно хотите прославиться, будучи «тритонами»?       — Никто не говорил о… — начала Эл.       — Я говорю. Я сказал об этом. Я думал, ты тоже хочешь стать музыкантом, — Майк посмотрел на Джейн почти что испепеляющим взглядом.       — Я хочу, но не рановато ли…       — Самое время, Джейн. Самое время. — Уиллу на короткий миг показалось, что в глазах Уилера зажглись огни, что покрыли всю радужку своими ошпаривающими лучами. Байерс инстинктивно вздрогнул, но никто этого не заметил — все зафиксировали свои взгляды на Майке, который, казалось, был готов взорваться в любой момент.       Макс встала из-за барабанной установки, и, огибая хай-хэт, быстро пошла в сторону Майка, взяв его за рукав тёмно-синей кофты.       — Уилер, на пару слов, — сказала она тоном, которого невозможно ослушаться, иначе случится что-то определённо плохое. Так что Майк встал, неловко направляясь в сторону двери. — И гитару с себя сними. — Майк закатил глаза, но всё-таки сделал то, что от него требовали, и облокотил Стратокастер на ближайший стул.       Спустя десяток секунд, дверь кабинета захлопнулась, оставляя остальных участников группы в неловком молчании.

4

      — Ты хоть думаешь, что говоришь? — шикает Макс Майку почти в самое ухо. Они стоят лицом друг к другу. Так близко, что стороннему человеку это могло бы показаться началом поцелуя, только вот брови у обоих сведены, а взгляды не предвещали ничего хорошего. Мэйфилд в силу своего роста подняла голову и смотрелась бы комично, не будь она сейчас детонатором в человеческом обличии.       — Им всем плевать на группу! Такое ощущение, будто я один выкладываюсь на полную, — выплёвывает Майк. — Они там, блять, развлекаются, пока я глаз сомкнуть не могу, придумывая, что могу сделать для группы!       Макс замечает, как ноздри Уилера становится более расширенными, чем обычно. Волосы взъерошены из-за постоянной привычки «поправлять причёску» от нечего делать. Ей хочется толкнуть его, а ещё лучше дать пощёчину, чтобы он опомнился. Потому что это не тот Майк, которого она знает. Потому что Майк, которого она знает, не причиняет себе и другим вред своей взрывной натурой. Потому что Майк, которого она знает, натура не взрывная. Он хочет поговорить, обсудить, но не бросаться на людей с язвительными, едкими комментариями.       — Замолчи, замолчи, Майк! — Макс переходит на «громкий шёпот». — Если ты так хочешь, чтобы тебя слушали, то не веди себя, как придурок. Ты не тренер бейсбольной команды, ты чёртов гитарист! Они все полюбят тебя, когда узнают получше. Просто не кричи на них. Будь добрым. Не знаю, кем был этот Эдди, но ты должен быть лучше, — Мэйфилд под конец смягчается.       Майк тяжело вздыхает.       — Я знаю, что не должен так себя вести, но это всё просто… — его глаза загораются, будто кто-то поместил в них звёзды, — конец моего терпения, — улыбка расползается по лицу Майка. — Я знаю, как нужно назвать группу.       Макс лишь непонимающе смотрит на него.       — End of Patience. Мы назовём её End of Patience.

5

      Ветер за окном скулил, проникая в комнату Майка через приоткрытое окно. Уилер уже не понимал, пишет ли он сочинение или просто жалуется на свою жизнь исписанным листам бумаги, которые слегка деформировались из-за катастрофически сильного нажима на ручку. Настроение у Майка было скверное. Отвратительное. Невыносимое. Настолько, что он думал, стоит ли кричать в подушку или выпрыгнуть из окна, чтобы сломать себе пару костей и почувствовать, как всё естество прожигает боль. Заслуженная ли?       Мистер Новински (которого из-за своего происхождения недолюбливал Тэд Уилер) чётко объяснил, что хочет увидеть на своём столе небольшой рассказ от каждого ученика. Этот вечно небритый мужчина сорока лет не мог устоять перед возможностью прочитать хоть какую-нибудь историю — это поняли все ученики ещё когда он только-только устроился в хоукинскую школу. Джейн как-то рассказала Макс пару историй про него, но до Майка долетели лишь обрывки. Однако, и не нужно было что-то слышать про него, чтобы понять его одержимость книгами и рассказами. Иаков Новински задавал слишком много письменных работ, будто у него не было личной жизни. Он также внимательно прочитывал каждую и оставлял огромные заметки на бумажных стикерах, которые обычно клеют на стол, чтобы ничего не забыть. Но Новински никогда не осуждал учеников за их воображение, и всем было этого достаточно.       Майк любил своего учителя по английской литературе. Мистер Новински очень интересно раскрывал классические произведения; так, будто он провёл за литературой большую часть жизни, что, в целом, могло быть правдой. И Майк любил писать. Он любил это ощущение, когда пальцы еле поспевают записывать за нескончаемыми мыслями и идеями в голове; любил переписывать черновики по нескольку раз, потому что каждый раз в голову приходило что-то новое. Но сегодня у Уилера опускались руки. Сегодня он решил позволить себе позлиться на жестокий мир и тупых родителей, а это означало то, что Майк не сможет заниматься ничем другим. «К чёрту, — думает он, — пошло оно всё к чёрту», — и смахивает блокнот со стола. Его рассказ, если это можно так назвать, получился смесью отчаяния и бесконечных неудач персонажей. Майк не хочет заканчивать его, потому что мистер Новински, прочитав это, отправит его к школьному психологу.       Он откидывается на спинку кресла и смотрит в белый потолок, который кажется синим из-за того, что свет настольной лампы до него не достаёт. Он думает о том, сколько всего пошло по пизде после этого злоебучего переезда. Сколько у него было возможностей, потому что они действительно были. Он действительно мог жить совершенно иначе, быть Майком Уилером, которого любили все девчонки в городе, потому что он был, мать его, успешным музыкантом. Потому что он бы, блять, был успешным музыкантом, не задумай родители переехать в другую часть страны, где калифорнийский загар вступает место вампирской бледности.       Майк вспоминает свои бесконечные похождения и попытки основать группу. Вспоминает первые выступления в захудалых барах, где было нечем дышать из-за толпы потных людей. Вспоминает удачи и промахи, взлёты и падения, победы и поражения. Вспоминает руки Мелиссы Деккер в своих волосах и её мурлыкающий голос у самого уха. Вспоминает обжигающий горло виски на вечеринках, где он выступал, был настоящей рок-звездой. Вспоминает Теда Харрисона, длинноволосого парня, похожего на хиппи, который пророчил ему успех, который верил в его настолько, что пригласил в свою группу, у которой была толпа фанатов по всему городу и не только. Майк успел отыграть три концерта, после чего ему надо было паковать вещи и уезжать в другой штат. C'est la vie.       Чем выше заберёшься, тем больнее будет падать. Майк чувствовал, как жизнь раздавила его в лепёшку, и лучше бы так оно и было, потому что он бы не смог съедать себя заживо колющими в животе мыслями. Его руки бы не обвивали колючие лозы гнева и отчаяния, раздирая их до крови. Он мог бы стать рок-звездой, а стал неудачником, которого никто и знать хочет. И прошлое ощущалось дальше, чем тысячи миль, намного дальше. Его больше не было. Даже если он вернётся, то будет никому не нужен. «Майк Уилер? Мы о таком не слышали».       Сколько бы Майк ни пытался что-то сделать, ничего не получается. Он проебал все свои возможности из-за дурацких предков, которые толком о нём никогда и не заботились. Пока Тед Уилер смотрит очередную телевизионную передачу, Майк впивается ногтями в свои руки, пытаясь почувствовать хоть что-то, кроме скребущего внутри отчаяния, которое раздувается в нём, как подушка безопасности при аварии. Пока Карен пытается сделать вид, что семья Уилеров образцовая, жизнь Майка рушится прямо на глазах. Но она не замечает. Никто не замечает.       Майк делился с Макс всем, что было у него на душе. Почти. И это «почти» становилось всё больше и больше, скручивалось в огромный комок недомолвок и сжатых челюстей, когда Майк хотел обмолвиться хотя бы о части своих проблем, но так и не мог. Переезд действовал как нельзя хуже. Майк внезапно понял, что он один на один со своими проблемами; что враг — весь остальной мир, что никто не любит его за то, какой он есть. Потому что он не тот Майк Уилер, которым пытается казаться. Даже перед лучшей подругой и старшей сестрой он пытается строить что-то не такое жалкое.       Даже перед собой он что-то пытается строить, потому что не хочет лезть в эти мутные, вязкие пучины из безысходности и неправильности.       Майк роняет голову на руки и тяжело выдыхает, чувствуя, как по рукам раздаётся тепло. Ветер периодически свистел, вбиваясь в окна, но Уилер так и сидел, не подавая признаков жизни. Лампочка подёргивалась, и Майк сменил бы её в любой другой момент, но сейчас он хотел только напиться чего-то горького и жгучего и отрубиться на безымянной улице, чтобы семья не мозолила в глазах. Он сидел, перебирая в голове желаемые образы. Виски с колой, водка с апельсиновым соком семьдесят на тридцать, чей-то голос, что настойчиво говорит что-то в ухо, секс, о котором он бы и не вспомнил на утро, на следующий день аспирин, а лучше банка пива.       Дверь распахнулась. Майк дёрнулся, поднимая голову и вытирая солёные дорожки на щеках, которых он до этого и не замечал.       — Что ты тут делаешь? — спросил он, прокрутившись на кресле.       — Мне надо было куда-то сбежать, — ответила Макс, входя в комнату и закрывая дверь.       — Как ты сюда попала? Тебя впустили родители почти в ночь?       — Вошла в подвал и тихо поднялась, это не сложно. Но сейчас не об этом, — она вскинула руки. — Ты просто не представляешь, что мне сказал Билли.       Майк обнаружил себя сидящим на кровати вместе с Макс. Та говорила и активно жестикулировала, её волосы ходили в разные стороны. Уилер почти всю свою энергию тратил на поддержание вида внимательного друга, который чувствует себя хорошо. И если с первым было легко справиться (ему практически не нужно было притворяться), то на второе и правда уходило много сил. Слова подруги разбивались в голове эхом, ударялись о череп и летали туда-сюда, путаясь между собой.       — Он наорал на меня просто ни за что! Подумал, что я встречаюсь сразу с двумя! — говорила она. — А я ведь просто тогда пришла в аркаду и наткнулась на них! Причём сначала он мне ничего не сказал, только сегодня начал донимать! На него как всегда наорал отец, но мне плевать, если он ведёт себя, как придурок!       Майк кивнул и слегка зажмурился, спустя секунду вновь открывая глаза.       — Да он всегда найдёт к чему прикопаться, — поддержал он подругу. — Не обращай на него внимания, он перебесится и перестанет.       — Какая разница, если это всё равно повторится? Не сейчас, так потом.       — Я не знаю, — честно ответил Майк.       С минуту они сидели в тишине.       — Принести тебе чай? — наконец спросил Уилер.

6

      Майк попрощался с Макс спустя полчаса. Она почти успокоилась и решила вернуться домой, пока её не спохватились.       «Я уже думаю начать встречаться с кем-то тупо ему назло», — напоследок сказала Мэйфилд и выскользнула из комнаты друга.       Майк потом долго не мог уснуть, думая, смог бы ли он так же встречаться с тем, кого не любит. И почему-то он знал, что может. Что-то в нём кричало о том, что он так уже делал.