Поцелуй стылого сердца

Я годы потратил на поиски счастья, Спускаясь в Аид, на Олимп поднимаясь. Любовь — это зверь с окровавленной пастью Мы гибнем поймать его тщетно пытаясь. Отто Дикс «Орфей»

      Вербовка новых солдат армии Малфоя продолжалась, но теперь для Гарри происходящее казалось каким-то сюрреалистичным и отвратительно-жутким, словно он смотрел откровенно плохой маггловский фильм ужасов.       Ему с трудом удавалось избегать участия в пытках; чувствуя, что намечается нечто подобное, он проявлял всю имеющуюся смекалку, лишь бы уклониться. Гарри старательно убеждал Драко, что интересуется созданием артефактов, изучением книг в большой библиотеке дворца, параллельно подкидывая планы по захвату Министерства. Он рассудил, что из двух зол нужно выбрать меньшее: Министерство, возможно, они не смогут оккупировать, ну или Гарри что-нибудь придумает к тому времени, а вот жизни неизвестных магов в опасности уже сегодня.       А ещё на тренировочных дуэлях он умышленно старался ранить противников в рабочую руку, чтобы та дрожала, когда держала палочку, направленную на жертву. Либо вырубал их так, что волшебники потом отлеживались несколько часов в своих комнатах. У Гарри за плечами был большой опыт работы в Аврорате и безрассудная смелость, которой он сейчас умело пользовался.       После того, как осколок выпал из его глаза, он стал острее ощущать происходящее и видеть истинные намерения в действиях окружающих.       Гарри постоянно следил за Драко. Незаметно, притворяясь, что делает ежедневный обход дворца, он наблюдал, как Снежный король сидел в библиотеке и создавал новые ужасающие артефакты.       Недавним изобретением стало кольцо, забирающее энергетическое тело человека, а это означало, что собственное сознание исчезало и заменялось сознанием того, кто управлял этой горкой человеческого мяса. Гарри понимал, для чего Драко это делал. Невозможно было постоянно вербовать новых магов, которые, ко всему прочему, могут быть ненадёжны и неверны своему Повелителю. Поэтому армия из послушных созданий казалась идеальной; преимуществом являлось то, что они были живыми, а не как инферналы или дементоры. Они не были кровожадными как оборотни, жестокими как великаны и подчинялись только Снежному королю. Безоговорочно.       Драко называл их анспиритами.       Первые создания были несовершенны, от них оставалась безжизненная телесная оболочка, словно душу высосали дементоры. Но, чем больше Драко работал, тем больше пополнялась армия идеальных послушных солдат. Они были в сто раз хуже, чем высосанные дементорами жертвы. Анспириты выглядели как обычные люди со всеми своими потребностями, — им требовалось спать и есть, — но в каждом из них находилось сознание Драко.       И это невозможно было снять как Империус, потому что энергетическое тело исчезало безвозвратно.       Никто не знал, в чём секрет покорности новых солдат, кроме Гарри. Своими действиями в Визенгамоте он завоевал доверие Драко и стал кем-то вроде советника Повелителя.       Королем был Драко, а Гарри — его правой рукой. Долохов скрипел зубами от злости, но не мог ничего предпринять, опасаясь участи покорной куклы.       Драко почему-то не спешил делать из самых первых вассалов анспиритов, и Гарри не знал почему. Вероятно, имелись какие-то веские причины.       А ещё Гарри отслеживал всех случайных партнёров Драко, появлявшихся в его покоях. Он заметил некую тенденцию — они все были невысокими брюнетами со светлыми глазами. Каждый раз, когда во дворце появлялся новый темноволосый молодой маг, сердце Гарри почему-то стучало в другом ритме. Он списывал на то, что переживает за несчастного, которому уготована участь пополнить музей ледяных фигур Снежного короля. Эйвери неизменно складывал их в одну комнату, и, кажется, скоро потребуется заклинание невидимого расширения, чтобы уместить всех трагических любовников Драко.       Кстати, об Эйвери. Гарри, придя в себя и освободившись от туманного сознания, начал улавливать остаточное тепло от него. Это было удивительно. Комнатка с поленьями, вероятно, принадлежала именно Колуму.       Гарри обнаружил, что Эйвери теплее, чем остальные, в одном из совместных поединков, когда они оба были разгорячены боем. В другое время Гарри этого не ощущал — настолько слабая аура тепла исходила от него.       Он кинул в Колума Ступефай, а тот заклинание подножки, и Гарри, поскользнувшись на ледяном полу, полетел вперёд и фактически повалил Эйвери на спину, следом рухнув сверху.       Гарри через все слои их мундиров почувствовал еле тёплую кожу Колума. Он поднялся и схватил его за руку, резко дёрнув вверх и снимая заклинание.       — А теперь объясни-ка мне, дорогой друг, почему ты не подчиняешься магии Малфоя.       Эйвери с раздражением посмотрел на него и злобно выплюнул:       — Ты думаешь, один такой умный? Я тоже всегда чувствовал, что ты неподвластен ему. Но я молчал, и тебе советую молчать, иначе я тоже сдам тебя.       — Да не собираюсь я ничего говорить ему, — тихо зашипел Гарри. — Я пытаюсь понять: почему? Как тебе это удалось?       — Что тут непонятного, — Эйвери буравил его неприязненным взглядом голубых глаз. — Я думал, ты умнее, Поттер.       — Пикси тебя раздери, — разозлился Гарри. — Ты можешь ответить нормально?       — Я только предполагаю, — неохотно произнёс Эйвери. — Во всём замешана древняя и сильная магия.       — Какая магия? Не тяни, рассказывай до конца.       — Любовь, — ещё мрачнее ответил он. — Сильная и долговечная.       — Любовь? — Гарри подвис в изумлении. — Какая ещё любовь? Чья? Родителей?       — Каких, блядь, родителей? — рыкнул Эйвери. — Ты тупой, Поттер?       — Вообще-то именно благодаря любви родителей я остался жив после битвы с вашим безносым лордом.       — Правда? — Колум с любопытством взглянул на Гарри. — Не знал. Но я не об этой любви. А о той, что заставляет нас гореть изнутри, сжигая к херам душу и рассудок заодно.       — Вот как, — теперь уже Гарри, в свою очередь, смотрел на него с любопытством. — Ты влюблён?       — Давно.       — В кого?       — А это тебя не касается, Поттер, — огрызнулся Колум. — Но любовь моя горька и жестока ко мне. Столько лет прошло, а она не стихает, горит, горит, и не даёт мне покоя. Она не похожа на тихий горный ручей или весенний ветер, это гребаная преисподняя, где сам дьявол поджаривает меня в котле. Ей не страшны ни холод, ни ледяные дворцы со всеми Снежными королями. Пока я люблю, я живу. Но можно ли назвать это жизнью? Любовь, предназначенная Всевышним для утешения, служит мне самой изощрённой пыткой. Я был бы рад замёрзнуть и не думать, не вспоминать, но даже этого мне не дано. Я хотел бы найти другую любовь, но слишком слаб. Судьба не даёт мне такого шанса — полюбить кого-то ещё, чтобы так не болело… А ты, Поттер, по кому страдаешь?       — Я… — Гарри был ошарашен пламенной речью Колума. Но ведь в его сердце нет похожей горячей и дикой страсти. Он не любит так Джинни, как Колум любит кого-то. Может, тот заблуждается? — Я не чувствую ничего подобного… Ты уверен, что дело в магии любви?       — О, поверь, я знаю, о чём говорю, — горько усмехнулся Колум. — Возможно, ты и сам не понимаешь, что чувствуешь. Но однажды оно обрушится на тебя снежной лавиной, и ты не сможешь спастись. Ты будешь заживо погребён под килотоннами своей любви, только ответная магия поможет тебе выбраться. А пока наслаждайся тем, что сохраняешь ясный разум из-за искр своего чувства, и никакая ледяная стихия не справится с тобой. Только смерть избавит нас либо от любви, либо от холода.       Гарри, затаив дыхание, слушал пылкую речь Колума и не мог поверить в услышанное. Не мог осознать, что такой человек способен любить. Любить так, что холод над ним не властен.       — Мне жаль, Колум, — только и мог выговорить он.       — Оставь, — едко ответил Колум, не глядя на Гарри. — Теперь ты знаешь. Нам нужно скрывать, что мы чувствуем холод и не поддаёмся до конца магии Малфоя. Но так и замёрзнуть недолго. Я тут греюсь в одном чуланчике, туда никто посторонний не ходит. Я покажу тебе, но сделаем график. Я буду вечером приходить, а ты утром. Так будет спокойнее.       — Эм… спасибо, — Гарри замялся. — Колум, а откуда в твоей комнате кровавые бинты. Я случайно увидел.       — Не лезь, Поттер, — рявкнул он. — И больше без спроса не заходи ко мне, иначе пожалеешь. Я не шучу.       — Ладно-ладно, — поднял руки вверх Гарри. — Я не хотел бы ссориться с тобой. Ты неплохой человек, несмотря на то, что был Пожирателем смерти.       — Ты не знаешь, какой я. И не тебе судить, почему я сделал тот или иной выбор.       — Я не осуждаю тебя. Я слишком поздно понял, что мир нельзя делить на чёрное и белое. Но теперь я умнее.       — Значит, пока союзники, — хмыкнул Колум и развернулся, чтобы уйти. — Поттер, держи язык за зубами, что бы ты тут ни увидел. И, знаешь, мы не одни с тобой можем быть сильно влюблены.       Он ушёл, а Гарри всё стоял и смотрел вслед, ощущая странное чувство в своей душе.

***

      Драко не давало покоя то, что Поттер вёл себя странно. Он внезапно проникся книгами в библиотеке, активно интересовался артефактами и генерировал массу идей относительно захвата Министерства. Драко это несомненно радовало, и в то же время будто возникал диссонанс, который он никак не мог объяснить себе. Словно происходило что-то очень неправильное, несуразное, кособокое. Только вот что именно?       Ему нравились идеи Поттера, они были свежи и новы, многое из того, что тот предложил, было хитроумным, но никак не вязалось с образом Гарри Поттера, который возникал у Драко бессознательно.       Он пытался вспомнить, откуда он знал другого Поттера. И не мог. Словно стоял какой-то блок, ограничивающий воспоминания и мироощущение. Драко это не нравилось. Он всё чаще пребывал в каком-то раздрае, мысли были сумбурны, хаотичны, а порой и вовсе — мятежны.       Он испытывал какую-то внутреннюю жажду, словно заблудший путник в пустыне, ища свой благословенный оазис.       Он что-то пытался найти в других людях: в темноволосых мужчинах, что с завидным постоянством появлялись в его постели.       Он искал, искал, но не находил, оставляя после себя безжизненные холодные статуи людей, которые не могли дать ему то, что потерял.       Иногда Драко казалось, что он болен.       Однажды сидя в библиотеке и корпя над созданием нового артефакта, его мысли унеслись далеко, перед глазами строем проносились неясные образы родителей, каких-то цветов и, конечно же, Поттера. Что-то яркое, солнечное — то, чего не видел уже давно.       Солнце.       Когда в последний раз Драко видел солнце?       В следующую же секунду он почувствовал резкую боль за грудиной и отвратительно-сжимающий страх смерти. Он заметался по библиотеке, не зная, что предпринять. Смерть показалась настолько близкой, что Драко уже ощущал её цепкие когти, тянущиеся к его горлу. Он схватился пальцами за край столешницы, чуть ли не сломав ногти, пытаясь силой воли унять острую боль в груди. Казалось, сотня кинжалов ворочались в нём, раня своими остриями. Из горла вместо стонов вырывался натужный хрип, боль в груди становилась всё более нестерпимой; Драко пошатнулся и упал на пол, пытаясь разорвать на себе одежду, словно ему снова требовалось дышать. Он прикусил губу, даже не обратив на это внимание.       Боль исходила из того места, где должно находиться сердце. Перед глазами всё плыло, а сознание оставляло Драко, он уже не понимал, сколько всё это длилось, но агония казалась бесконечной.       — Драко! Мерлин, что с тобой?       Чей-то взволнованный голос звучал совсем рядом, но Драко не был точно уверен, что это не галлюцинация.       Какой-то мужчина говорил с ним. Было приятно, Драко хотел, чтобы он не останавливался.       Чужие, очень горячие, почти обжигающие руки легли ему на грудь, на самое средоточие боли, принося успокоение. Драко почти расслабился, ощущая, как каждый болезненный кинжал исчезает, цепкие когти смерти начинают отпускать свою жертву, но внезапно целебные руки исчезли с его груди.       — Нет, пожалуйста, верни, — умолял он, но не знал, можно ли разобрать слова в его свистящем хрипе.       Однако, о счастье, руки вернулись, как и приятный голос, что шептал на ухо, обдавая горячим дыханием. Чьи-то пальцы расстёгивали крючки, касались обнажённой кожи под рубашкой, а взволнованные интонации всё настойчивее звучали рядом.       — Драко, я не знаю, что это. Я не знаю, как помочь. Открой глаза, — слышал Драко взволнованные фразы, — Пожалуйста, прошу тебя, открой… Ты помнишь, как мы с тобой и коллегами зависали в пабе по пятницам, помнишь, как ты доводил меня своими шутками, а я злился? Блядь, Драко, я не могу тебя потерять. Я должен придумать, как спасти тебя. Но, пожалуйста, не умирай прямо сейчас.       Драко слушал эту чушь и удивлялся, что каким-то образом боль утихает, страх отступает, а голос мужчины приобретает узнаваемые нотки.       Он открыл глаза, в которых словно насыпали песка, и увидел склонившегося над ним, белого как мел, Поттера.       — Драко! Ты жив! — воскликнул этот идиот. — Скажи же что-нибудь.       — Что со мной? — всё ещё хрипло произнёс он.       — Не знаю. Я увидел тебя в библиотеке, ты катался по полу и хрипел, хватаясь за грудь. Я подошёл и расстегнул на тебе одежду, а там вот это.       Драко опустил взгляд туда, куда показывал Поттер, и увидел длинные чёрные линии, пересекающие грудь, исходящие из одной точки под левым соском.       — Что это, Драко? Ты ранен? Что произошло? — кажется, Поттер был реально озабочен его состоянием. Впрочем, ничего удивительного — если Король сгинет, то и его правая рука вслед за ним.       — Если бы я знал, — пробормотал он, приподнимаясь и запахивая мундир. — Спасибо, Поттер, кажется, ты меня спас.       — Но я ничего не сделал, — искренне удивился тот. — Думаю, что бы это ни было, оно прошло само.       Драко так не думал, он отчётливо помнил, как ему становилось легче от горячих прикосновений Поттера. Вот только что же произошло, и почему именно он смог помочь?       Может, это то, что Драко искал?       Он рассматривал такое знакомое лицо перед собой, зелёные глаза, которые были какими-то непривычными, — и не узнавал Поттера. Вернее, он будто и знал его и не знал.       …Пятница. Вечер. Гарри сидит рядом и не совсем трезво улыбается. Драко и сам сегодня пьян, только не знает от чего больше — от вина или от любви. Ему сейчас так легко и свободно. Он признается Гарри и поцелует его. Вот сейчас, когда он так близко, что ощущается родной запах. Уткнуться бы лицом в поттеровскую бесформенную толстовку и дышать, дышать, целовать шею, гладить крепкие пальцы и знать — Гарри принадлежит Драко. Он собирается с духом, глядя в блестящие глаза Гарри, и наклоняется, чтобы поцеловать.       Что-то давит в груди — сильно, больно, остро. Рыжая Уизли появилась из ниоткуда и забрала Гарри у Драко. Он не принадлежит ему, он принадлежит Уизли…       Флешбек вспышкой молнии пронёсся в голове, слева снова заныло, разрастаясь в те самые острые кинжалы.       Нет-нет. Этого ничего не было.       Если Драко не смог поцеловать Гарри тогда, то никто и ничто не остановит его сейчас. Лишь бы унялась эта смертоносная боль.       Драко грубо притянул удивлённого Гарри за шею к себе и жадно прильнул к губам. Он пил дыхание, отдающее молоком с мёдом, и не мог насытиться. Под его губами губы Гарри стали податливыми и раскрылись навстречу требовательному поцелую. Их языки сплетались, тела соприкасались так, что Драко чувствовал, что боль внутри стихает. Но поцелуй вдруг стал ослабевать, и он с ужасом осознал, что Гарри теряет тепло, остывая в его руках, так же, как и все безымянные любовники, только почему-то слишком, слишком быстро. Стремительно.