В режиме исследования

             Так, ладно.              Это было странно.              Последнее, что ожидала Аддамс, когда открывала дверь их с Энид комнаты, — это застать соседку, крутящуюся перед зеркалом с телефоном в руках и в одном нижнем белье.              — Уэнсдей! — Синклер капризно сморщила нос и фыркнула на неё, подхватывая одну из множества пёстрых рубашек со своего ротангового кресла.              Недовольно прикрыла обнажённую грудь и с опаской вытянула шею, поглядывая в сторону прохода, как будто кто-то гуляющий по коридору мог увидеть её сквозь неплотную щель.              Потопталась на месте, отводя глаза от узкой полоски света, и шмыгнула, не зная — то ли ей продолжать нападать, то ли уйти в защиту. Реакция Уэнсдей была непредсказуема.              Она же не глядя пнула ногой дверь, закрывая её до щелчка. Наверное, стоило озаботиться покосившейся от подобного выпада грацией, но сейчас было не до этого. В конце концов, не каждый день подруга демонстрировала склонности к эксгибиционизму. Намереваясь выяснить причины столь внезапного порыва, Аддамс нахмурилась и неопределённо кивнула, отмечая, как съёжилась девушка от внимания к себе и ситуации:              — Что здесь происходит?              Энид покусала уголок губы, не горя желанием отвечать. Невнятно помычала, дёрнула плечом и плотнее прижала ткань, скрестив руки. Посмотрела исподлобья, очевидно, прекрасно осознавая разницу — полностью закупоренная на все пуговицы и молнии чёрная школьная форма против её розовых хлопковых бикини в белый горошек и шёлковой рубашки из комплекта, подаренного матерью в честь первого обращения. Вервольф неохотно буркнула, когда соседка выжидающе подняла брови:              — Я хотела отправить своему парню нюдсы.              Отправить что? Отправить кому? Насколько было известно Уэнсдей, отношения с Аяксом закончились во время перерыва. По крайней мере, с началом учёбы Синклер больше не вешалась на горгону и не пыталась зажать его в каждом углу и сожрать. Это было странно, но подробностями никто не делился, а она и не спрашивала.              Такой расклад, конечно, не отменял факта, что в один из телефонных разговоров подруги она услышала фразу вроде «мне нравятся твои кудри», потому что... ну... чирикающая в трубку нежности Энид была громкой. Но имя она так и не назвала. Аддамс полагала, что в какой-то момент плотина всё-таки не выдержит и её снесёт шквалом подробностей о новом бойфренде. И на всякий случай прикидывала способы быстрой и болезненной расправы в качестве отмщения за разбитое вервольфское сердечко при самом худшем раскладе.              Но пока она ограничилась коротким и ёмким вопросом, гораздо больше заинтересованная внешним видом подруги, чем её личной жизнью:              — Что?              Синклер шумно выдохнула, закатив глаза. Недовольно просунула руки в проймы, набросила рубашку на плечи и сильнее запахнулась, чудом не уронив зажатый между пальцами телефон. Проигнорировала вопросительный взгляд в свою сторону и заклацала отросшими ногтями по экрану, что-то набирая.              Уэнсдей теряла терпение.              За мгновение, как её недовольство выплеснулось бы очередным острым комментарием, подруга развернула и сунула ей едва ли не под нос слепящую белым страницу браузера. Пришлось прищуриться, прежде чем разобрать буквы результата поиска.              — «Нюдсы» — это чаще всего непрофессиональные фотографии обнажённого тела, которые отправляются человеку с сексуальным подтекстом, — прочитала вслух, смакуя едва ли не каждую букву. И вскинула голову, в упор смотря на Энид и не сдерживая сочащегося негодованием вперемешку с сарказмом, — Что, сложно сказать было?              Та не без раздражения цокнула языком и закатила глаза. Краснея, нервно убрала телефон, зажимая кнопку блокировки. Пожевала щёку с внутренней стороны, чувствуя себя неуютно, когда Аддамс снова заговорила:              — Ты не боишься, что твой... парень перешлёт эти снимки кому-то ещё?              Такие поступки были опрометчивы и наивны до ужаса. Добровольно отправлять кому-либо свои компрометирующие фотографии... чтобы что? Даже если она стала более зависима от технологий (пусть и никогда не призналась бы в этом вслух), Уэнсдей понимала, что подобный подход в высшей степени неразумен.              Зачем подвергать себя такому неоправданному риску?              Оставив подругу, пожавшую плечами и смирившуюся с провалом идеи сделать обнажённую фотосессию, одеваться до конца, Аддамс направилась к столу, не желая более тратить свой писательский час на такие глупости. Прилетевшее в затылок бурчание заставило остановиться на полпути:              — Вообще-то это очень горячо.              — Что, прости?              — Ну, — Синклер снова цокнула языком (Уэнсдей пообещала себе, что если она сделает так ещё раз, то добровольно принудительно сбросится с балкона в ту же секунду). И, продолжая дуться, объяснила, — Когда парень просит отправить ему нюдсы, он думает о тебе, это его заводит и может быть он даже на них... Кхм. Ты чувствуешь себя желанной, Уэнсдей, вот в чём дело!              — Не думаю, что у среднестатистических мальчиков-подростков есть предпочтения в том, на что мастурбировать. А если тебе необходимо отправлять кому-то компрометирующие тебя материалы в целях повышения самооценки, то это тема для обсуждения с психологом. Очень самонадеянно с твоей стороны игнорировать основы безопасности информации.              — Ты имела в виду информационной безопасности?              — Энид.              Не то чтобы Уэнсдей заботилась. Или волновалась. Синклер прекрасно должна была осознавать все возможные последствия подобного поступка. И едва ли этого стоил хоть один бойфренд на свете.              Правда, волчью упёртость подруги оказалось не пробить ни голосом разума, ни озвучиванием очевидных фактов:              — На самом деле каждый парень хотел бы получить такую фотку.              В словах так и сквозило самодовольство. Видимо, из-за того, что тот её новый мальчик был достаточно наглым и неуправляемым из-за бушующих гормонов, чтобы предложить ей сфотографироваться обнажённой и отправить ему, теша ещё неясно чьё самолюбие. Что ж, Аддамс могла это игнорировать.              Но следующий вопрос ударил под дых своей внезапностью:              — Ты ни разу не отправляла Ксавье нюдсы?              Огрызнуться в полную силу не вышло, лишь вяло и недостойно, так, что ответ зажевался на первой же части:              — Ксавье...              ...никогда не просил о чём-то подобном. Он прекрасно знал о её отношениях с телефоном и он л... и ему нравилось видеть её своими глазами, видеть её из плоти и крови. И тем не менее.              «Каждый парень хотел бы получить такую фотку»              Она не наблюдала за Торпом признаков кого-то, кто отстаёт в социальном развитии среднестатистического мальчика-подростка. Он всё ещё был им. Он всё ещё был одержим плотскими утехами. И он всё ещё не просил её о чём-то... таком.              Уэнсдей обнаружила себя посреди комнаты. Она замерла, так и не дойдя до своего рабочего стола. Мысли, потревоженные случайным вопросом притихшей Энид, сейчас метались по черепной коробке, скручивались в вопросы и толкались одной догадкой за другой.              Проклятье, нет.              У неё писательский час.              Она не должна поддаваться этому глупому импульсу.              Её тело развернулось к двери так стремительно, а ноги затопали по деревянному полу с такой решительностью, что не было нужды даже в наспех брошенном:              — Я скоро вернусь.              Уэнсдей надеялась, что ликующая хитрая улыбка Синклер за мгновение как захлопнулась дверь ей показалась. В первую очередь — для блага подруги.              Дорога до сарая Ксавье заняла не слишком много времени. Или она просто потеряла счёт. Ввинчивающееся в мозг, подобно паразиту, желание разобраться, докопаться до сути, узнать не давало покоя.              Уэнсдей стоило бы лучше контролировать себя. После начала отношений с Ксавье и прогрессирующей дружбы с Энид она всё больше и больше позволяла своей защитной скорлупе идти трещинами. И это являлось неприемлемым, никто не должен знать, что она способна быть мягкой. Такие домыслы едва ли играли на благо её репутации.              Напряжение в теле закручивалось с каждым пройденным в вечерних сумерках деревом. И почему-то совершенно необъяснимо скапливалось где-то в самом низу живота.              Уэнсдей ни за что бы не призналась, что ещё больше ускорила шаг, когда художественная студия вспыхнула ярким тёплым огоньком посреди темнеющего леса. Ещё чуть-чуть...              Её напор разбился о заклинившие двери. Одна из половинок жалобно заскрипела, никак не желая открываться в полную силу. Аддамс дёрнула сильнее, отворяя настолько, чтобы просочиться внутрь как какой-то мрачный настырный слизняк. Она даже не сразу заметила реакцию Ксавье на такое вторжение.              Он был несколько... напуган. То ли от неожиданности, то ли от чего-то ещё. Крупно вздрогнул всем телом, подскочил и развернулся на источник звука. Его глаза — остекленевшие, с лихорадочным блеском, будто его грубо выдернули из транса, — неотрывно следили, как его личный демон размером с пинту настойчиво продирался к нему через застрявший в одном положении из-за покосившихся петель проход.              Позади него спешно накинутая на холст ткань оседала на острых углах, скрывая новую работу.              Уэнсдей протиснулась внутрь и одним резким движением дёрнула за ручку, захлопывая раздражающую дверь с такой силой, что весь сарай мог бы сложиться как карточный домик. Одёрнув форменный пиджак, она наконец-то обратила внимание на Торпа, вдруг чувствуя, как пересохло в горле.              Пришлось откашляться и облизать губы. И дать ему возможность заговорить первым.              — Уэнсдей? Что-то... что-то случилось?              Так обеспокоенно. Так участливо. Так, что клетка рёбер стала слишком тесной для пульсирующих в ней внутренностей. Отвратительно.              Аддамс, хоть и устала от расшаркиваний и прелюдий, решила всё же повременить и не спрашивать в лоб, начав издалека:              — Ты же мальчик-подросток, Ксавье?              Он посмотрел на неё и протянул так, словно не был уверен, какой ответ в этой ситуации является правильным:              — Ну... да?              Уэнсдей кивнула, сжала и разжала кулаки, и сделала к нему шаг. Следующий вопрос прозвучал похвально твёрдо и уверенно, больше утверждением:              — И у тебя есть потребность в регулярной мастурбации.              Торп издал сдавленный смущённый звук. Терялся в догадках, должен ли он извиниться за то, что у него есть потребность в регулярной мастурбации, или ему следует поблагодарить или даже похвалить Уэнсдей за эту наблюдательность и соответствующий вывод.              — Да?..              Ещё один кивок и шаг навстречу. Расстояние между ними стремительно сокращалось. Ксавье переступил с ноги на ногу, загораживая собой холст на треноге.              Аддамс продолжала:              — И мы находимся в отношениях, которые принято классифицировать как партнёрские и романтические.              — Уэнсдей, к чему ты...              — Почему ты ни разу не просил отправить тебе фото моего обнажённого тела?              Это была самая громкая тишина, известная человечеству. Уэнсдей практически вломилась в чужое личное пространство, стояла слишком близко, ещё чуть-чуть и вплотную. Смотрела исподлобья, дозированно выхватывала загустевший воздух, раздувая ноздри, и ждала ответ.              Окончательно сбитый с толку мальчик перед ней шумно сглотнул. Взглянул на неё так, словно и впрямь на порядок отставал в развитии от своих сверстников. Нервно заломил пальцы. И невнятно промычал, действительно не зная, что ему следует говорить в этой ситуации:              — Ну-у, я... Это... С чего вдруг такие вопросы, Уэнс?!              Она нахмурилась, не оценив попытку перевести тему и — уж тем более! — не купившись на неё:              — Отвечай, Ксавье.              — Да я... — он устало потёр глаза основаниями ладоней, а после резко отнял, осматривая на предмет оставшейся краски. Убедившись в чистоте рук, размял шею, длинно выдохнул и небрежно дёрнул плечом, — Не знаю, я никогда не думал об этом.              Мягко улыбнулся ей, хмыкнув, и заново собрал волосы, перевязав пучок повыше затылка. Игриво коснулся кончиками пальцев центра её груди и провёл до нижних рёбер, едва ли не мурлыча:              — Ни одно фото в мире не передаст того, что я вижу воочию, Аддамс.              По-хорошему, ей следовало бы закатить глаза.              — И потом, зная тебя, вряд ли ты бы разобралась с камерой телефона, чтобы сделать нормальный снимок.              А за такое — пнуть под колено посильнее.              Уэнсдей убила оставшееся расстояние маленьким шагом и разозлённо толкнула Торпа в грудь, надавив ладонями. Он даже не покачнулся. Прыснул, откровенно забавляясь, и попытался перехватить её за запястья, всё приговаривая что-то похожее на «тише-тише».              Ей удалось вывернуться, пусть и неловко задев локтём накрытый холст. А потом от позвоночника по всему телу пронёсся знакомый импульс, подобный электрическому, как когда она ковырялась вилкой в розетке в шесть лет.              Очередное видение утянуло её так резко, что Уэнсдей даже не успела подумать, куда она будет падать. Или просто не стала — ощущение больших тёплых рук на своих боках было последним из стремительно ускользающей реальности, что она осознала.              Обрывки событий крутились перед ней смазанным ураганом. Картинка складывалась воедино, но так странно, так неестественно, что с первого раза сложно было поверить.              Ксавье был в своей студии. Он рисовал, мрачно, увлечённо, по локоть утопая в густой чёрной краске. Она смотрела на него со стороны вездесущим призраком, пытливым и внимательным.              На плотном холсте грубыми мазками расплывался силуэт. Её силуэт. Сначала Аддамс подумала, что видение показывает ей прошлое и это тот самый портрет, где она играет на виолончели, тот самый портрет, который потом снился ей в кошмарах, жаром затапливающих до самых ресниц.              Но её фигура была в другом виде, в другом стиле, в другой позе. В конце концов, она стояла на коленях. Ксавье сосредоточенно выводил линии широко расставленных бёдер, оттенял полусферы груди и изгиб спины. Облизывал и кусал свои губы, вытирал предплечьем лоб, подрагивал, будто страдал от лихорадочного зуда. Погрузился в работу так, словно в движениях кисти было всё его существование.              Уэнсдей потерянно осмотрелась.              Вокруг были хаотично разбросаны листы. Бумага плыла чернильными разводами всех форм и размеров и на каждом из них — она. Выгибалась под немыслимыми углами, острыми взглядами резала насквозь, изворачивалась в такие сюжеты, какие никогда и ни за что не позволила бы себе в жизни.              Вернулась и вцепилась всем вниманием в тот холст, что был натянут на раму и обрастал деталями.              Неосознанно потянулась ближе и вздрогнула от болезненной точности. Её вытащенное под режущую откровенностью кисть тело с неизменно вывернутой наизнанку душой было не просто обнажённым, оно было голым во всех смыслах. От созвездий родинок до сплетений шрамов, от призывно распахнутых губ до всклокоченных волос. От блеска в глазах, который не должны были передать ни одни краски или чем бы это ни было нарисовано, до ранимого излома бровей.              От всего её вида, обманчиво покорного и — одновременно с тем — строптивого, властного, подчиняющего одним лишь положением руки, стремящейся к низу живота, но ничего не прикрывающей.              О, она узнала, что это.              Она узнала себя в момент наивысшего удовольствия, за долю секунды до того, как она сорвётся в пропасть, потеряет и свой разум, и связь с реальностью, просто позволив отдать и отдаться, потому что ей очень, очень-очень, хорошо.              Вот так её видел Ксавье?              Ксавье, который бросил вставшую дыбом от напористого использования кисточку себе в ноги. Ксавье, который отошёл на полшага и рассматривал работу, давясь своим сорванным дыханием. Ксавье, который неразборчиво выругался под нос, вытер ладони о ткань футболки и зачем-то потянулся к ремню на своих поношенных джинсах.              Уэнсдей моргнула, отдалённо слыша лязг пряжки ремня.              А распахнув глаза — застыла в изумлении от открывшейся картины.              Всё было так же: тот же сарай, те же портреты, та же она.              За исключением того, что теперь Торп сидел на табурете перед только что законченным рисунком. Расставил ноги, недвусмысленно пыхтел, она видела его со спины, но этого было достаточно, чтобы понять, что одна его рука была согнута в локте и ритмично двигалась вверх-вниз. Какого Дьявола он себе позволял?..              Она подступила ближе, найдя лучший обзор. Распахнула шире глаза, когда Ксавье вторую руку протянул к холсту, растопырил пальцы и оживил её.              Нарисованная копия Уэнсдей Аддамс — монохром, что сейчас был губительнее настоящего, из плоти и крови, — призывно выгнулась, выбралась с льяного натянутого пространства и подалась навстречу. Растрёпанные косы упали на грудь, прикрывая обнажённую кожу.              И Ксавье тут же потянулся, не прерывая движений кулака внизу, пропустил угольные ненастоящие волосы между пальцами, откинул на спину и мягкость полусферы сжал в ладони, захрипев до надсадного стона.              Уэнсдей, чёрт возьми, надеялась, что если по каким-то необъяснимым причинам это всё и существовало в реальности, то разворачивающиеся перед ней события происходили с хоть каким-то перерывом, а не вот так — друг за другом. Когда она говорила про потребность в регулярной мастурбации, она не имела в виду снимать штаны сразу же, пока ещё даже не высохла краска. Отдельный вопрос и негодование — действительно ли Ксавье занимался... этим.              Не просьба обнажённых фото, не попытка и даже не мысль предложить ей это. Он просто сразу рисовал её. Оживлял. И удовлетворял себя, глядя на её портреты.              Его смерть должна быть медленной и мучительной.              Даже если он мальчик-подросток, одержимый сексом. Даже если его вид, взмокшего после долгой и усердной работы, завораживал. Даже если отдавал пульсацией в низ живота. Даже если её нарисованной копии всё нравилось.              Без власти над временем и пространством, ненастоящая она тянулась к Ксавье, хватала его своими цепкими руками, стирая ладони и оставляя следы, порывалась прижаться ближе и раскрывала рот в безмолвном стоне примитивного желания.              Ведомая силой создателя, эта Уэнсдей корчилась и гнулась, выставляя напоказ всю себя и всю — для него. Она сочилась, бежала горячим и вязким по его длинным пальцам, поднимала и тянула бёдра ближе, к нему, так нетерпеливо, так жадно. И от понимания невозможности, нереальности, вело вдвойне.              Аддамс из плоти и крови замерла глупым оленем в свете фар несущегося на неё грузовика, наблюдала и не в силах была оторваться. Ксавье задушенно хрипел, выстанывал какой-то бред, грязный и честный, полностью принадлежащий моменту и — без сомнений — ей. Трясся и вибрировал на пике удовольствия, готовый свалиться за край в любую минуту.              В ней были все его мысли.              Его смыслы.              И, проклятье, она так хотела, чтобы оказались ещё и пальцы.              Её нарисованная копия дерзко вскинула голову, когда Торпа выгнуло и на чёрный рваный контур ненастоящего тела выплеснулось вязкое и белое. Смешалось, смазалось, потекло разводами. Порочно в высшей степени и примерно в той же — желанно.              Плевать, что она находилась в видении, Уэнсдей хотела развернуть Ксавье, отбросить на пол, сесть сверху и не позволять ему двигаться, пока она будет уничтожать его и разрывать на части. Но стоило ей броситься к нему, как она же с холста, испачканная и счастливая, оскалилась незнакомой потаённой опасностью. А в следующую секунду будто потащили за шиворот, выдёргивая и возвращая.              На полу. На чьих-то коленях.              Аддамс вздрогнула и согнулась чуть ли не пополам. Позвоночник вставал на место, конечности расслаблялись. Нос уткнулся в чужую грудь. Тепло тела, мягкость ткани футболки и намертво въевшийся запах краски. Ксавье.              Милостивые оккультные силы, она хотела убить его.              — Что ты видела? Уэнсдей, что там было?              Обеспокоенный. Всегда заботливый. Всегда участливый. Всегда до тошноты милый.              На его коже давно не отпечатывались следы её зубов. На горле и до кровоподтёков — особенно.              Вместо ответа Уэнсдей потянулась и за угол сдёрнула ткань с треноги. Непрочные объятия вокруг неё сомкнулись теснее. Более нервно. Более испуганно. Ну конечно.              Тот самый набросок. Та самая поза. Те самые линии, которые соединялись в неё.              Хватило одного мрачного красноречивого взгляда, чтобы Торп всё понял.              Он в страхе сжался, неосознанно стискивая и её, издал звук, похожий на кряканье, и отвернулся, пряча глаза.              Если бы он сгорел сейчас от стыда, это бы значительно упростило задачу.              Но он оставался на месте, неловко держа её ещё с момента падения, раскрасневшийся до кончиков ушей, пойманный и готовый к тому гневу Уэнсдей Аддамс, что мог бы его уничтожить. И едва ли он стал бы этому сопротивляться.              Глотку царапало сухостью. Уэнсдей сглотнула ком, но голос всё равно получился скрипучим:              — Покажи мне.              Потёрла бёдра друг о друга и недовольно нахмурилась. Ластовица белья была предательски мокрой. По-хорошему, ей бы и впрямь рассвирепеть, ударить, исцарапать, сделать больно. Это было не просто вторжение в её тщательно оберегаемые личные границы, это уже переходило все мыслимые и немыслимые её допущения.              Ксавье посмотрел на неё виновато и удивлённо. Одними губами прошептал поражённое «что?» и вскрикнул, когда Аддамс выбросилась вперёд и вверх, схватила его за волосы и потянула. Из-за высокого пучка ногти больше впились в тонкую кожу на затылке, обостряя ощущения. Прижать его такого к своему рту не составило труда и от того, как её язык слизал его жаждущий возбуждённый стон, вниз хлынул новый поток горячей влаги.              Поцелуй вышел похожим на неряшливый обмен слюной. Буквально. Отстранившись, Уэнсдей глубоко вдохнула, упиваясь тем, как по лицу Ксавье размазалась её тёмная помада и каким одурманенным взглядом он на неё смотрел.              Торп послушно начал подниматься, утянул её за собой, ставя на ноги, и механическим движением махнул в сторону футона. Того самого, долгожданного, который ему должен был привезти какой-то «амазон». Пока она, игнорируя подгибающиеся от предвкушения колени, шла к накрытым деревянным поддонам и забиралась на них, он потянулся к незаметному ящику одного из дальних столов.              Вытащил, прижал к груди и вернулся к ней. Сел напротив и разложил все свои позорные сокровища. Тоскливо взглянул на незаконченный холст, но лишь тряхнул головой.              Аддамс опустила глаза, задержав дыхание. Это было почти не подозрительно: всего лишь тюбик какой-то жидкости, толстый альбом с твёрдой обложкой из чёрной кожи и упаковка бумажных салфеток. Какой стыд.              Помня позу своей копии из видения, она сбила в угол все подушки, чтобы не мешали, забралась на матрас с ногами и встала на колени, широко расставив бёдра. Проигнорировала жалкий иступлённый «ах!» со стороны Ксавье, одну ладонь ненадолго устроила на нижних рёбрах, словно хотела проскользить ею вниз, под юбку, которая жутко мешала, но которую она ни за что бы не сняла, а второй легко подхватила альбом.              Не слишком бережно открыла первые страницы, рассматривая то, что там было нарисовано. Да, это было именно то многообразие её изображений из видения. Собранные воедино, не летающие хаотично и бесконтрольно. Всё здесь — перед ней. Она бросила со всей небрежностью, на сколько хватило сил, даже если внутри у неё, под кожей, проходил дождь из бомб:              — Начинай.              Ксавье жалобно пискнул:              — Уэнсдей, пожалуйста...              Стушевался под её тяжёлым взглядом, втянул голову в плечи и сухо всхлипнул. Ремень выпутал из шлёвок так, будто был под дулом пистолета. И перед тем как потянуть резинку белья, попробовал снова, кажется, краснея ещё больше:              — Я не смогу так...              — Ксавье, — она отчеканила с такой непримиримой сталью, что мурашки прогрохотали от загривка и вниз по спине. — Ты рисовал меня. Для своего удовольствия. Я хочу посмотреть, как это. Я хочу посмотреть на тебя.              Это было не просто желание или просьба. Это был приказ. Без выбора, без учёта мнения. Всё, что мог Ксавье сейчас, — это подчиниться.              Едва ли его слово вообще учитывалось с его-то внешним видом — взъерошенный, со следами её помады. Самое вкусное лакомство для её личного тщеславия в коматозе.              Он сглотнул, нервно облизал губы. И зажмурился покрепче, спуская ткань и оголяя себя. Взял в руку, сжал, потянул и со свистом выдохнул сквозь зубы.              — Глаза, Ксавье, — он аж вздрогнул от её нарочито спокойного голоса. Она посмотрела на него в упор, дождавшись ответного взгляда, и демонстративно перелистнула страницу альбома, — Ты смотришь на меня. Всё время.              Он застонал, прикусил щёку и кивнул. Указал на одиноко лежащий тюбик и спросил, зашипев от дискомфорта движений ладони насухую:              — Уэнсдей, можно... можно я..?              — Конечно, Ксавье, — она открыла ещё один разворот, задержав дыхание от нескромных картинок и поз, в которые она вряд ли бы изогнулась на самом деле. Добавила, надеясь, что её тон не слишком похож на тон её матери, — Всё, что тебе понадобится.              Он ещё раз сглотнул, так, что дёрнулось адамово яблоко. Открыл крышку и выдавил на ладонь гель. Отбросил бесполезный более флакон и вернулся к прерванному. Промычал что-то о слишком холодном прикосновении, но на новом скольжении продолжил с ещё большим энтузиазмом.              Уэнсдей честно пыталась делать скучающий вид. Игнорировать то, как по её бёдрам, очевидно, уже текло. Не плавиться под неотрывным взглядом Ксавье, потому что он послушался её и смотрел-смотрел-смотрел. Ничего из этого у неё не получилось, когда вместо угольных агрессивных линий она наткнулась на плотную шершавую пустоту.              Альбом не был закончен. Он полностью состоял из неё, но ещё оставались пустые страницы. Вытаскивал ли Ксавье эти образы из своих снов или просто так бесстыдно фантазировал... От предвкушения, что ещё он захочет изобразить, Уэнсдей почувствовала грохочущую дрожь.              Помимо того большого портрета на треноге, она нашла себя с тушью, что текла по её щекам, подобно чёрным слезам. Свою грудь. Свою грудь с отметками чужих зубов и губ. Свою спину и свою спину, как если бы Ксавье, очевидно, брал её сзади.              Порочный взгляд исподлобья, когда её рот был вытянут вокруг чего-то, что художник решил не изображать. Выражение её лица, когда она кончила, будучи сверху. Измученное и сонное выражение её лица, когда она пережила тринадцать оргазмов подряд и нашла в себе силы только уснуть в постели Ксавье, не в состоянии пошевелить даже пальцем.              Её дикий взгляд. Уэнсдей не была уверена, когда она смотрела именно так. Может быть, когда она чуть не перегрызла Ксавье горло, заигравшись, когда они были в этом же сарае, на этих же поддонах, в импровизированном гнезде, когда случилась их первая возня. Или может быть она смотрела на него так, когда он что-то писал, когда он ел или когда он смеялся.              Может быть, она смотрела на него так всегда.              Ксавье действительно рисовал её очень много.              Она обнажённая. Она, но одетая в синяки и укусы. Она, но с белыми густыми следами на лице. Она, но с белыми густыми следами по всему телу, но больше всего — на животе и груди. Она, но с широко раскинутыми ногами, и между ними гладко и влажно. Она, но с широко раскинутыми ногами, и между ними мелкой штриховкой обозначена полоска тёмных волос, и по-прежнему до подтёков влажно.              Она, но её губы разомкнулись в немом крике, а брови изломились в позу «домика». Она, но красивая, страстная, желанная. Она, но глазами Ксавье. Она, но любимая.              Аддамс вскинула голову, сбитым дыханием подавилась и резко захлопнула книгу, ногтями царапая кожаную обложку. Теперь под чужим взглядом было неуютно, как будто она вторила своим же портретам, была голой как копия копии копий, открытой и вся — для него, ещё больше чем он для неё...              Исписанный одержимым хвалебным пороком альбом был отброшен в сторону, он утонул в месиве подушек как что-то больше абсолютно неважное и не очень-то нужное. Дрожащие пальцы зацепили подол юбки, скомкали и потянули наверх. Задержали ткань на уровне солнечного сплетения, достаточно, чтобы открыть и приковать внимание к самому сочащемуся и возбуждённому.              Торп чертыхнулся, толкнулся бёдрами в кулак и вгрызся в свои губы, кожу с нижней содрав до того, что проступила кровь. Уэнсдей повело следом: свободная рука сама метнулась вниз, на мгновение надавила сквозь вымокший хлопок, а потом стянула полоску в сторону, оголив плоть совсем уж беззастенчиво. Круги выводить получалось неровно — тело трясло, било как в лихорадке.              Ксавье успел сделать ещё несколько резких рваных движений кулаком, а потом его перекрутило дрожью и согнуло пополам, с грязными ругательствами, с протяжными стонами, с её непрерывно повторяющимся именем. Белёсая жидкость, густая и плотная, выплеснулась, пачкая и растекаясь. Он накрыл себя ладонью, ловя капли и следя, чтобы ничего не попало на неё.              Уэнсдей так захотелось его ударить. Чёртов заботливый влюблённый дурак.              Вместо этого она поймала его за запястье, когда он потянулся к коробке с одноразовыми салфетками. Не дала вытереть руку, потащила к себе и наклонилась навстречу. Взяла губами, языком проскользила по всем пальцам и накрыла указательный и средний, смыкая, втягивая и посасывая. Слизывала с упоением, держа взгляд глаза в глаза.              И будь она проклята, Ксавье в самом деле заскулил.              — Господи, Уэнс...              Отпустила с непристойным причмокиванием, позволила тонкой ниточке слюны провиснуть между его пальцами и её ртом, и коротко едва ощутимо улыбнулась:              — Спасибо, Ксавье. Это был интересный опыт.              Отстранилась, одёрнула юбку, поднялась на ноги и расправила пиджак как ни в чём не бывало. С нескрываемым триумфом посмотрела на опешившего от таких её действий Торпа и развернулась, бодро зашагав к выходу.              Остановилась у самого порога, уже коснувшись ручки. Почему-то весь наскоро собранный бесстрастный вид раскрошился, когда он её позвал:              — Уэнсдей?.. Ты куда?              Она обернулась через плечо. Ксавье сидел всё в той же позе — на коленях, с расстёгнутыми штанами. Взмокший, растрёпанный, до сих пор возбуждённый не то от остаточного стыда, не то от осознания случившегося. Он выглядел так, будто не насытился, будто хотел ещё, будто просил её, умолял её залезть на него и сполна взять всё то удовольствие, которое он хотел ей дать.              Уэнсдей покосилась на плотно закрытые двери, поворачивая голову. Вспомнила, что их унизительно заклинило, когда она пришла сюда, а значит гордо уйти сейчас не получится. Вспомнила, как хорош бывает рот этого проклятого художника, когда он не болтает всякую чушь. Вспомнила, что её бельё до сих пор влажное, неприятно липкое, а помада с губ наверняка нелепо размазалась по всей нижней части лица. Вспомнила, что ни одно фото в мире не передаст того, что они оба видят воочию, когда вот так.              Уэнсдей моргнула. Глубоко вдохнула и медленно выдохнула. Развернулась и стремительно вернулась к футону, толкнула Ксавье в грудь и уложила его на лопатки, забираясь сверху.              И если он и имел наглость предвкушающе улыбнуться, она предпочла это проигнорировать.