В режиме исследования

             Уэнсдей выгнулась на простынях, затылком продавив и без того свалявшуюся от долгого использования подушку. Зажала ладонью рот, зажмурилась до цветных кругов под сомкнутыми веками, и зубами вцепилась в мягкую кожу между большим и указательным пальцами, лишь бы сдержать рвущийся наружу стон.              Другой рукой вслепую пошарила внизу, пока не наткнулась на чужие длинные пряди. Запустила всю пятерню, от макушки скользнула к затылку и у корней стиснула до того, что ещё чуть-чуть и содрала бы скальп. Потянула куда-то вверх, то ли прочь, то ли наоборот — ближе к горячему и влажному. И на разбитый тремор рассыпалась, когда недовольный протестующий стон отдался вибрацией в самое нутро.              Ксавье дёрнул головой, недовольный внезапным грубым обращением, и в отместку сомкнул зубы на внутренней стороне бедра до прострелившей боли. Поднырнул ладонями, когда её подбросило, сжал и уверенно притянул к себе, расталкивая шире ноги. Уэнсдей шумно выдохнула.              История, чёрт возьми, повторялась. Они уже здесь были. И всё же. Она снова унизительно беспомощно разложена, на этот раз — в его постели, а он снова между её колен со своим хитрющим взглядом и дурацкой улыбкой. Как это вообще...              Аддамс поёрзала, чувствуя, как собственный зад идеально ложится в его большие тёплые ладони.              Всё началось с дурацкого спора. И, проклятье, она уже успела пожалеть, что не умела вовремя прикусить язык.              «Благодаря генам моей семьи, я выносливее других людей. Во всех смыслах»              «Что, даже в постели?»              Идиотка.              Вот надо же было её гордости наскочить на его игривое настроение, когда Торп только и хотел, что дразниться и провоцировать. Момент, когда следовало остановиться, она проигнорировала.              Зато с губительной и оглушающей ясностью поняла, что демонстрировать свою хвалёную выдержку будет в разы сложнее, потому что...              Когда Ксавье успел сменить своё постельное бельё на чёрное?              Аддамс прекрасно помнила ещё с прошлого года ту грязно-голубую катастрофу с покрывалом в мелкую красную клетку на его спальном месте. И какого вообще Дьявола она почувствовала необходимость сжать сильнее бёдра, едва зайдя в чужую комнату и увидя это? Проклятье.              Ксавье тоже не помогал. Прекрасно зная, зачем они здесь, светящийся от предвкушения как начищенный походный котелок, он привычно пропустил её вперёд, закрыл дверь и кончиками пальцев легко провёл между её лопаток, подталкивая. Улыбнулся уголками губ, но всё равно так, что до ямочек, так, что слабость в коленях, так, что захотелось ударить его ножом. Уэнсдей сдержалась.              С невыносимой даже по своим меркам заносчивостью выпрямила спину и плечи, задрала нос и шагнула к кровати, на ходу развязывая галстук. Покосилась на второе спальное место у противоположной стены, до сих пор пустое. Ксавье в этом семестре жил один — его отец постарался, в целях безопасности за собственного ребёнка, а не потому что ему было некогда вникать в подробности случившегося, конечно же.              А дальше осознание происходящего смазалось и растеклось собственной слабостью.              Торп выдернул её из мыслей, проведя плоским языком по самому чувствительному. Усмехнулся, когда она вздрогнула, и коснулся смелее, большими пальцами вычерчивая дуги на бледной коже её бёдер. Уэнсдей поёрзала, более не отвлекаясь, и отросшими ногтями оцарапала его затылок, достав до задней стороны шеи.              В конце концов, едва ли она собиралась сдаваться так просто.              Даже если Ксавье играл грязно. Дьявол, он ведь прекрасно знал, что с ней происходит, когда он смотрит на неё, пока находится там. Этот его взгляд снизу вверх, такой непривычный, такой обжигающий... только от него одного можно было сорваться позорно быстро, недостойно и сладко.              Аддамс поджала губы и чуть выгнулась, когда он вытащил из-под неё одну руку, мягко огладил живот плашмя и потянулся к груди. Наготы друг друга они уже перестали стесняться. Более того — Уэнсдей нравилось смотреть на Ксавье. Она не могла насытиться им.              Прикусила щёку с внутренней стороны, отрезвляя себя резкой болью, когда он кончиком языка надавил так, что низ живота скрутило от наслаждения. И только Аддамс успела подумать, что надо бы использовать все способы самоотвлечения и медитации, которые она знает, как тело против её воли прошила дрожь той самой недостойной и приятной слабости, от которой сбилось дыхание и сердце ухнулось прямо туда, где сейчас находился рот её... Ксавье.              Ей захотелось взвыть от досады, когда она напоролась на его взгляд. Губы и подбородок уже блестели от её влаги, а в глазах была раздражающая смесь удивления, восхищения и собственного триумфа. Конечно же он не мог не прокомментировать это:              — Уже? Я думал, будет сложнее.              Уэнсдей на выдохе огрызнулась, ладонью накрывая лоб и поправляя взмокшую чёлку:              — Заткнись.              — Ну-ну, Аддамс, — довольно протянул он, усмехаясь и нарочито медленно облизываясь. А потом вдруг подтащил себя на локтях, чмокнул её выше пупка до щекотки, до порыва съёжиться в клубок, и добавил таким тоном, что стало не по себе, — Это был только первый.              Не дожидаясь ответа, поцелуями вывел дугу по нижним рёбрам, ласкаясь. Достал до груди, обводя языком и задевая зубами. Дразнил совсем немного: недостаточно, чтобы она начала ёрзать от нетерпения, но в самый раз, чтобы распалить её снова. От него было так жарко, что почти дискомфортно. Хотелось отодвинуться дальше к изголовью и — одновременно с тем — вжаться в чужое тело с силой, чтобы слиться воедино.              Уэнсдей пообещала себе, что второй раз не доставит ему удовольствия насмехаться над ней столь быстро. Уэнсдей пообещала себе, что сдержит предательский порыв тела и не позволит раскрошиться на части перед тем, кто практически не прикладывает усилий. И сорвалась она, стоило только Ксавье толкнуть палец внутрь неё и согнуть, едва задев податливые стенки.              Это было унизительно.              — Два.              Пришлось вцепиться всеми дрожащими конечностями в покрывало, чтобы не пнуть его. Торп тихо посмеивался, очевидно, прекрасно ощущая, как плавится её тело под его руками и ртом. Потёрся щекой о её бедро и уложил подбородок на низ живота, спокойно и естественно, как будто она не лежала перед ним голой на кровати как на распятии. Часть волос упала ему на глаза и Уэнсдей машинально потянулась убрать их, пропуская пряди сквозь пальцы.              — Ты в порядке?              Вопрос застал врасплох. Она нахмурилась, не понимая, почему она должна быть не. Пережитые два оргазма уже стихали и она снова ощутила закипающее раздражение в груди от его снисходительного тона и нелепой улыбки. Собрала и сжала в кулаке чужие волосы и процедила сквозь зубы:              — Более чем.              Хотела добавить, что для женщин Фрамп, по словам её матери и бабушки, подобное — не более чем разминка, а если учесть, что в ней течёт кровь семьи Аддамс...              Она не успела даже набрать воздуха в лёгкие для этого упрёка. Ксавье небрежно бросил и коротко кивнул, так, что его лицо соскользнуло обратно к её влажной горячей плоти:              — Хорошо.              С её приоткрытых тёмных губ сорвалось что-то среднее между мычанием и хныканьем, и то — лишь благодаря тому, что она со всей силы вцепилась зубами в нижнюю, сгрызая слой помады вместе с кожей. Язык Ксавье был внутри неё. Обманчиво казался таким длинным, и абсолютно правдиво — упругим, твёрдым и жадным.              Аддамс попыталась согнуться, в очередной раз свернуться клубком, отдалиться от прикосновения, потому что это уже было слишком, но её поймали и настойчиво вернули на место. Она зажмурилась, закусила губу сильнее и откинула голову. Ноги дрожали и если бы она сейчас стояла — без сомнений свалилась бы на пол пыльным мешком.              Ксавье большими пальцами раскрыл её удобнее для себя, покрепче взялся, устроив ладони под тазовыми костями, и начал медленно двигать её тело вперёд и обратно к себе. Держал рот открытым и ритмично насаживал её на своё лицо, сосредоточенный настолько, что даже забыл о стыде, если он вообще о нём когда-то вспоминал с тех пор, как закрыл за ними дверь в свою комнату.              Уэнсдей чувствовала, как его язык сворачивался, напрягался, толкался навстречу, проходил плоско и широко, надавливал и... у неё закончились слова, которыми она могла бы описать, что делал его язык. Кроме самого очевидного — ничего хорошего с её самообладанием.              И она даже не смогла отследить момент, когда её кипящая кровь, её чересчур ориентированные на страсть и похоть гены, — потому что это всё ещё была их вина, а не её — снова выбросили её вперёд и столкнули за край. Просто в какой-то момент Торп не смог удержать её ноги и она сомкнула их по обе стороны от его головы, сжав так, что он задёргался. Испугался, что её колени могут раздавить ему череп как спелый арбуз, хотя это просто невозможно — Уэнсдей не была настолько сильной.              И даже если его полностью устраивала перспектива умереть, находясь там, где он сейчас находился, Ксавье всё-таки подался назад, вырываясь. Поднялся на кровати, сел на пятки и вытер рот тыльной стороной ладони, тяжело дыша. Аддамс нехотя его отпустила, расслабилась, раскинула конечности как морская звезда и лениво посмотрела на него сквозь ресницы.              О... Ох.              Его взгляд.              — Три, — он прохрипел это, шумно сглатывая. Посмотрел на неё сверху вниз и в упор и цыкнул, не найдя в себе сил закончить фразу и скатывая всё в подобие рычания, — Чёрт, ты просто...              Уэнсдей под таким его вниманием практически ждала, что он набросится, голодно и ненасытно, как будто до этого не было трёх позорных подтверждений, что он с ней делает и как он на неё влияет. И она почти жалела, что губы не ударились в губы, что Ксавье снова коснулся груди, кусая и зализывая след, а потом медленно опустился туда, где, очевидно, ему нравилось быть больше всего.              Горло жгло жаждой сдерживаемых стонов.              Между четвёртым и пятым оргазмом, когда казалось, что ещё чуть-чуть и она растечётся по кровати раздавленным желе, потому что не ощущала твёрдости в своих костях, Ксавье оторвал от неё одну руку и опустил по своему телу вниз. Аддамс нашла в себе силы приподняться на локтях, не сумев совладать с желанием посмотреть.              Но вместо рваных и резких движений его кулака по напряжённой плоти она увидела, как он большим и указательным пальцами плотным кольцом обхватил основание и сжал, не сдержав хнычущего стона в неё. Зажмурился, небрежно поцеловал и выдохнул сквозь зубы, успокаиваясь и отвлекаясь.              Это было так... так... Уэнсдей даже не стала противиться самой себе — откинула голову, шумно выпустила воздух из лёгких сквозь приоткрытые губы и мелко затряслась под не менее измученное и глухое:              — Пять.              А потом она просто перестала считать.              Кажется, шестой и седьмой случились один за другим, когда сам Торп сорвался и после едва ли пары несдержанных движений вверх-вниз. Излился в свою ладонь, но всё равно перепачкал ей бёдра и живот. Шалея окончательно, он со страстью художника провёл пальцами по её коже, размазывая в узоры густые белёсые капли. Уэнсдей почти застонала. Почти.              Сорвалась на куцый скулёж где-то на гребне захлёстывающего восьмого.              Подумала, что надо бы остановиться. И с бараньим упрямством сцепила покрепче зубы, перед самой собой отказываясь сдаваться.              Ксавье методично доводил её и увеличивал счёт.              Цифру девять вывел на её груди, дрожащим указательным очертив сосок.              Между ног горело: от непрерывного потока влаги, от настойчивых прикосновений, от ощущения чужого рта. Хотелось извиваться, пытаясь не то оттолкнуть, не то взять больше. Получалось только сгорать от желания, собирая в горсти смятое и влажное покрывало под собой.              Пока её сознание окончательно не уплыло от неё, Аддамс восхитилась чужой выдержкой. Не вслух, конечно же. Но он снова был твёрд. И это...              — Это был десятый.              Проклятье.              В какой-то момент Торп навис над ней, опираясь на локоть, наклонился, ловя губы в неряшливом мокром поцелуе, пока пальцы второй руки втискивал в неё до упора. Основанием ладони задевал, надавливал и массировал самое чувствительное в такт толчкам.              Уэнсдей прогнулась, ударившись своей грудью в его, вцепилась в плечо и затылок, расцарапывая, и скрипуче позвала, перекатывая слоги имени с языка на язык. Она не была уверена: её размозжило удовольствием по новой или это отголоски уже пережитого подхватили, не дав даже малейшей передышки. Спорить не стала, принимая звенящее напряжением:              — Одиннадцать.              Вопреки здравому смыслу, медленно повела бёдрами вперёд, насаживаясь на пальцы глубже, хотя казалось, что глубже некуда. Ксавье едва не взвыл. Поцеловал её в лоб, прижался своим и спросил, облизывая губы:              — Ты как?              Аддамс кивнула. И зашипела, когда он с непристойным хлюпаньем убрал от неё руку. Дрейфуя в тягучей неге, она продолжала чувствовать голод. Как будто какой-то паразит не давал ей насытиться, требуя ещё и ещё, хотя ей уже давно должно было стать так хорошо, что аж плохо.              Ксавье тяжело дышал, содрогался, и непонятно как до сих пор находился в сознании. Сглотнул, быстро поцеловал её и пальцы, с которых стекала влага, засунул в рот, причмокивая. Уэнсдей прикрыла глаза, считая удары сердца. Какой же он был...              Услышала возню и разлепила веки только чтобы увидеть, как Торп чуть распрямился и чистой рукой потянулся к тумбочке, начиная шариться в ящике. Другой сжал себя, заземляя, и невнятно замычал, кусая губы.              Выудил маленькую квадратную упаковку, шурша фольгой, уронил коробку с остальными на пол и, чертыхнувшись, принялся разрывать. Уэнсдей, наблюдая за его нервными подрагивающими движениями, не удержалась:              — Почему ты не позаботился об этом раньше?              Тут же поморщилась от собственного тона. Слишком капризно. Слишком протяжно. Плаксиво, в конце концов. Не хватало ещё опуститься перед ним до нытья.              Но Ксавье только мягко улыбнулся ей. Смех его груди заклокотал короткими помехами, с такой губящей нежностью, что даже рассвирепеть должным образом не получилось. Только недовольно свести брови к переносице, хмурясь, когда он лукаво прошептал ей на ухо:              — Такая нетерпеливая...              Благо, комментарий о ненасытности и жадности он оставил при себе. Вместо этого натянул латекс, направил себя и прижался к её плоти, горячей, растянутой и влажной. Не стал медлить и осторожничать, толкнулся одним движением и сразу на всю длину.              И вскрикнул, когда Аддамс внутренними мышцами сжала его как в тисках, обхватила руками и ногами с такой силой, точно хотела растворить в себе, и хрипяще ахнула, напрягая задрожавшие бёдра. В плечо укусила, оставив оттиск зубов, зажмурилась, ранимо надломила брови и засопела, оцарапав торчащие лопатки.              — Господи, Уэнс... — его голос звучал как беспорядок.              Разваленный и разобранный, он снова беспомощно потянулся вниз, надеясь притупить своё возбуждение. Заскулил ей в висок и коснулся губами, держась из последних сил.              Уэнсдей же, силясь вспомнить, на каком числе они остановились, процедила:              — Двенадцать. Начинай двигайся.              Ксавье подался назад и скользнул обратно. Пытался держать медленный ритм, но с первого толчка было понятно, что она за ним не успеет — получилось неровно, резко, как будто последнее движение перед полётом в пропасть. И всё же... И всё же это было хорошо.              Её под ним выгибало, жгло кожу в местах касаний и плавило остовы костей. Ощущения казались другими: полными, ещё больше растянутыми, ещё больше беззастенчивыми. Внутри было тесно — чувствовали оба. И никто не допустил мысли прекратить и отстраниться.              Чужие длинные пальцы сжали её таз, оплетая горячечной отчаянной хваткой. Приподняли, устроили удобнее и к себе навстречу потянули, на твёрдую возбуждённую плоть в очередном толчке. Уэнсдей чуть не скрутило, когда всё слишком внезапно ускорилось, стало жёстче и грубее. И быстрее.              Слабая часть её билась в черепной коробке и просила остановиться, но та, другая, — о, то жадное, неутолимое чудовище срывалось на вой, захлёбываясь удовольствием, и прожорливо просило ещё. И от надрывного сиплого бреда ей на ухо в самый низ живота, в точку соединения, бухнулся горячий тягучий комок:              — Давай, Уэнс, ещё немного... Ещё один, дай мне ещё один. Вот так, м-мх, так хорошо, детка...              Аддамс взвилась на обращение, вцепившись в его отросшие волосы на затылке и зашипев:              — Не называй меня дет...              Последний слог договорить ей не дали — Ксавье прижался к её искусанным губам своими и надавил языком, толкаясь в рот и затыкая её. Дёрнул за бёдра к себе, втиснулся до упора и на мгновение замер. Целовал с упоением, исступлённо и пылко.              Так, что закружилась голова.              Так, что из глубины глотки вырвался долгожданный протяжный стон, приглушённый, запутавшийся и погасший в столкновении их языков.              Уэнсдей не выдержала. Это была та самая последняя капля и то самое финальное падение в пропасть. Пока она содрогалась как в лихорадочном ознобе, пока под кожей раз за разом взрывались шаровые молнии, пока всё её существо разваливалось на покорёженные куски жалкого подобия себя, Торп просунул руку между их телами и по кругу надавил на скопление её оголённых нервов, продлевая сладкую пытку и топя окончательно.              Она снова сжала его в себе, втягивая и не давая отстраниться. Чувствовала пульсацию и как его всего наотмашь бил собственный оргазм. Он вибрировал, стонал между поцелуями и сокращающиеся мышцы его живота, выхваченные мельком и без того смазанным вниманием, завораживали.              Дыхание понемногу выравнивалось.              Мир рассыпался на белый шум.              И Ксавье, спрятав лицо в изгибе её шеи, урчаще пробормотал, шкодливо стиснув в ладонях зад:              — Три-надцать.              Проклятые духи почивших предков, она что... правда? Так много?              Абсолютно выжатая, измученная, Уэнсдей тихо пискнула, когда Торп отстранился, выходя, и, устроив себя на вытянутых руках, заглянул ей в лицо. Улыбаясь своей глупой обожающей улыбкой, он ткнулся своим носом в её в шутливом обвинении, как будто их дурацкий спор до сих пор имел хоть какой-то смысл:              — Твоя взяла. Ты меня измотала.              Аддамс даже не помнила, что стояло на кону. Все мысли вышибло из головы, осталась только затянутая туманом усталости и блаженства пустота. Шевелиться совершенно не хотелось. Язык ворочался кое-как, но слабую попытку огрызнуться она всё же предприняла:              — Больше никогда в жизни...              — Да брось, Уэнс, — Ксавье перебил её, посмеиваясь. Наклонил голову к плечу, перенося свой вес на одну руку и укладываясь на бок, — Ты же любишь... это.              Она промолчала. Длинно моргнула, благодарная, что он не стал уточнять. Отвернулась, утыкаясь носом в уголок подушки, и глубоко вдохнула его запах. Ксавье был прав, что бы он там ни имел в виду.              Нахмурилась, когда услышала, как он завозился и, пыхтя, полез обратно к ней. Очевидно, чтобы плюхнуться сверху и придавить своим весом. Просто так, просто потому что ему не хотелось больше разговаривать, а только быть ближе, вплотную, кожа к коже. Не в угаре страсти и затмевающей похоти, а вот так — искренне.              Ранимая и открытая до эмоций, она дёрнула уголками губ в слабой улыбке, ненадолго позволяя. Торп был весь разгорячённый, липкий от пота и до очаровательности и желания придушить сонный и разморённый.              Аддамс сдержалась. И лишь лениво приобняла за лопатки, отсчитывая гулкие удары чужого сердца. Решив не игнорировать мстительный порыв, вогнала ногти во взмокшую порозовевшую кожу до болезненного всхлипа Ксавье ей в ключицу. Просто на всякий случай. Чтобы он не забывался.