2.
1 октября 2024 г., 22:08
У всех влюбленных, как у сумасшедших,
Кипят мозги: воображенье их
Всегда сильней холодного рассудка.
Уильям Шекспир «Сон в летнюю ночь»
За окнами Хогвартс-экспресса мелькают величественные леса. В купе нас трое — я, Пэнси и Блейз. Последний говорил, что в поезде еще Дафна Гринграсс, Теодор Нотт и Мелисента Булстроуд. Никто больше из слизеринцев нашего курса не вернулся на эти четыре месяца до Рождества, чтобы окончить школу и сдать ЖАБА. Я и сам не хотел возвращаться. Суд оправдал меня по всем статьям обвинения благодаря Поттеру, но вот моего отца отправили на десять лет в Азкабан. Несмотря на то, что я был освобожден от наказания, в обществе меня принимали не так, как раньше. Прогуливаясь с Блейзом по Косому переулку, я ловил презрительные взгляды. Маленькие дети от меня шарахались, как от прокаженного, а их родители зло смотрели в мою сторону, а иногда бросали что-то вроде «мерзкий пожиратель» или «малфоевский выблядок». Я этого заслуживаю. Каждый день вспоминаю о погибших на моих глазах людях, и у меня пропадает желание жить самому. Мне скоро девятнадцать лет, кажется, что вся жизнь впереди, но после войны я не знаю, смогу ли я найти место в магическом мире. На мне клеймо бывшего пожирателя смерти и сына заключенного на десять лет отца. Что делать с таким послужным списком? Но вот моя мать — оптимист. Она настояла на том, чтобы я вернулся в Хогвартс, получил аттестат с экзаменационным листом и задумался о своей дальнейшей карьере. Мама считает, что я мог бы вернуться к своей мечте — с двенадцати лет я мечтал работать в отделе международного сотрудничества Министерства магии. Но я не уверен, что даже с самыми высокими баллами по ЖАБА мою кандидатуру рассмотрят. Мама все лето старалась обелить наше имя. Она опустошила почти все хранилища отца, отправив деньги на восстановление разрушенных зданий и на лечение пострадавших во время войны. Собственные деньги она вложила в фонд помощи женщинам, которые были подвергнуты пыткам или сексуальному насилию. Я последовал ее примеру и избавился от части своих сбережений подобным образом. Наши капиталы существенно сократились, но это не произвело впечатления на магическое общество. Я был готов к этому, а вот мама расстроилась, что не смогла хоть как-то улучшить мою репутацию. Что ж, за некоторые поступки я должен был ответить, если не в суде, то перед людьми. — Так значит Поттер защищал тебя в суде? — спрашивает Блейз, выдергивая меня из собственных мыслей. — Защищал меня адвокат, но, да, показания Поттера сыграли свою роль. Вспоминаю пламенную речь Гарри Поттера на моем суде. Никогда не считал его прекрасным оратором, но в тот день я поменял свое мнение. Судьи Визенгамота были впечатлены, даже мой адвокат за шесть тысяч галлеонов признал после заседания факт того, что и не надеялся, что они освободят меня в зале суда. Нашей целью был домашний арест на один год с выплатой всех причитающихся компенсаций. Но Мальчик, Который Победил все переиначил. — Считай повезло, — говорит Пэнси. — Вы теперь с ним приятели? — Нет, конечно, — отвечаю. — Но и не враги. — «Пророк» посвящает ему чуть не каждую первую полосу, — ухмыляется Блейз. — Да ладно, — саркастично замечает Пэнси. — Последнее время на развороте я чаще встречала лицо Уизли. Я не читаю газеты, поэтому неопределенно пожимаю плечами. Меньше всего я хочу следить за жизнью Золотого трио. И пусть, какая-то часть меня все-таки хочет узнать что-то о ней, я настойчиво запрещаю себе думать об этом. — Рыжий решил жениться, — заявляет Блейз, и мои внутренности будто покрываются льдом. Это было ожидаемо. Она плакала из-за него на шестом курсе, когда он лобызался с Браун. Он обнимал ее во время битвы за Хогвартс. — Я была удивлена, что он выбрал Боунс, — говорит Пэнси, постукивая ноготками по оконному стеклу. — Все были уверены, что он встречается с Грейнджер… Что? Я непонимающе перевожу взгляд с Блейза на Пэнси. — Уизли собрался жениться на Боунс? Блейз удивленно смотрит на меня, а Пэнси продолжает любоваться пейзажем за окном. — Да, — произносит Блейз. — Он даже решил не ехать в Хогвартс, чтобы сдать ЖАБА до Рождества. Наверное думает, что дружба с Поттером откроет перед ним все двери. Эта Боунс училась на Пуффендуе. Кстати, очень похожа на мамашу Уизли. — Я читала в какой-то статье «Ведьмополитена», что мужчины влюбляются в женщин похожих на матерей, — задумчиво говорит Пэнси. — Какой бред, — фыркает Блейз. — Если я захочу девушку, то выберу ту, которая меньше всего мне будет напоминать мою мать. — Речь же не только о внешнем сходстве, — не уступает Пэнси. — В статье говорится… Я не слушаю их диалог. Внутри меня появляется странная радость, которую я связываю с новостью о свадьбе Уизела с пуффендуйкой. Значит между ним и Грейнджер ничего нет. Она говорила мне, что у нее нет парня. Перед тем, как я ее поцеловал у себя в комнате… Зная ее строгий нрав, я уверен, что за пять-шесть месяцев с того момента, она вряд ли с кем-то начнет встречаться. Мысленно даю себе пощечину за то, что вообще думаю об этом. Это ее личная жизнь. Она найдет достойного парня, у которого не будет на предплечье позорного клейма. Но мне все равно нравится мысль о том, что Грейнджер не находится в отношениях. — Пойду прогуляюсь, — прерываю спор своих друзей. Они с пониманием смотрят на меня, а потом возвращаются к своему диалогу. Закрываю дверь купе и иду по узкому коридору. Чувствую себя лишним с Блейзом и Пэнси. Насколько я понял, еще до битвы за Хогвартс они начали встречаться. И судя по тому, что Блейз мне ничего не говорил об их взаимоотношениях — дело серьезное. Навстречу мне выплывает Финниган. Завидев меня, задирает голову и ускоряет шаг. Я предполагаю, что он хочет бортануть меня плечом. Этот ирландец — тот еще задира. Помнится, на пятом курсе задирал даже Поттера. В последний момент до столкновения с ним, останавливаюсь и разворачиваюсь боком, не давая ему шанса начать потасовку. Он проходит мимо, и отойдя на несколько метров от меня, оборачивается. — Не думай, что люди забудут, кто ты, — выплевывает Финниган. — Такое трусливое ничтожество достойно только тюремной камеры! — Суд так не считает, — ухмыляюсь ирландцу. — Так что, если имеешь какие-либо возражения, обращайся к тем, кто меня оправдал. — Ублюдок, — бросает Финниган, резко разворачивается и уходит. Я продолжаю стоять в проходе. Прав ли Финниган? Да, точно, прав. Но моя натура не позволяет мне смиренно склонив голову выслушивать подобные оскорбления. Меня отвлекает от тяжелых мыслей толпа когтевранцев-второкурсников, которые быстро шмыгают в купе, находящиеся по правую сторону от меня. Продолжаю идти по коридору и останавливаюсь у окна. Лесные пейзажи помогают мне успокоиться и немного выдохнуть после стычки с гриффиндорцем. Не сразу замечаю, как по левую сторону от меня кто-то останавливается. — Привет, — произносит ее голос. Я поворачиваю голову и вижу ее. Она уже переоделась в школьную форму. Волосы, как и прежде, дикими кудрями струятся до пояса. Красивее, чем я ее помню, хотя, казалось бы, куда еще красивее. — Грейнджер, — киваю. — Я думал, что после войны Золотую девочку примут везде и без ЖАБА. Мой голос звучит спокойно, но внутри я в смятении. Отворачиваюсь от нее и смотрю на отдаленные здания промышленного городка за окном, пытаясь собраться. В конце концов, я точно не размазня и не должен вести себя, как неуверенный в себе идиот. Не перед ней. — Я не пользуюсь своим положением, Малфой, — гордо говорит она. — Не имею такой привычки. — Намек на то, что я пользовался в свое время? — усмехаюсь. Краем глаза замечаю, что она смотрит в мою сторону. — В слизеринскую сборную я попал за свои заслуги, Грейнджер. Отец лишь решил «подкрепить» мой успех. Она молчит. Хотелось бы узнать, зачем она вообще подошла ко мне, но я не хочу показать ей, что меня это волнует. Поэтому решаю продолжить разговор на отвлеченную тему. — Предположу, что ты метишь в отдел регулирования магических популяций и контроля над ними. — Да… Как ты догадался? — Я помню Г.А.В.Н.Э на четвертом курсе, — бросаю на нее насмешливый взгляд. — Не оставила идею бороться за свободу эльфов, даже если они ее не хотят? — Они не знают, что может быть по-другому, — поджимает губы самая невероятная ведьма. — Моя задача предоставить им возможность выбора. У всех должен быть выбор. — И шанс на искупление, верно? — произношу я и поворачиваюсь, чтобы взглянуть ей в лицо. Она смотрит на меня в смятении, а я просто наслаждаюсь этими секундами ее внимания. Возможно, она не согласна с Поттером, что я заслуживаю такой шанс. Мне было бы легче ее забыть, если бы она так думала. Ее лицо словно озаряет внутренний свет. — Конечно, — соглашается она. — Я читала о тебе в газетах. Ты… Вы с матерью пожертвовали крупные суммы на пострадавших и на восстановление разрушений. — Не думаю, что этого достаточно, Грейнджер. Возможно, я не совершал преступлений сам, но из-за моего бездействия пострадали люди. И на моем предплечье есть клеймо. Поэтому вполне справедливо, что не все общество готово дать мне этот шанс. Я вижу, как в ее глазах появляется грусть, и она отводит взгляд от меня, предпочитая вернуться к прекрасным пейзажам за окном. — Полагаю, ты действительно раскаиваешься, Малфой, — говорит она. — Если рассуждаешь так. — Слышал, что Уизли решил окольцеваться, — снова меняю тему. Я понимаю, что, возможно, для нее это неприятная тема, но я очень хочу увидеть в ней безразличие к этому рыжему недоразумению. Не может такая ведьма, как она убиваться по этому неудачнику. Она считает, что я заслуживаю шанс на искупление вины. Читает статьи в газете обо мне. Если она еще и полностью безразлична к Уизелу, то нет абсолютно никаких преград для того, чтобы сблизиться с ней. Но какого сближения я хочу? Дружбы? Да, я мог бы дружить с ней, потому что Грейнджер не похожа на тех девушек, которые окружали меня с детства. Она не говорит о всякой ерунде, что пишут в «Ведьмополитене», не увлекается прорицаниями, а даже считает это полнейшей чушью (как и я, в принципе) и не имеет привычки накладывать около десятка разных чар гламура. Она любит читать, исследовать и бороться. Несмотря на такой нестандартный набор увлечений, Грейнджер еще и красива без специальной магии. Прибавить к этой внешности еще и внутренний огонь — получается самая неординарная ведьма нашего столетия. Как долго я смогу оставаться для такой девушки просто другом? И стоит ли начинать с дружбы, если я изначально хочу большего? — Да, я рада за них со Сьюзен, — отвечает она. Пытаюсь разглядеть ее лицо в профиль, но чем дольше смотрю, тем больше убеждаюсь в том, что не нахожу там признаков грусти или боли. — Я думал, что тебя это заденет, как на шестом курсе, когда Уизел таскался с Браун. Она усмехается. — Мне кажется, что ты много чего знаешь обо мне, Малфой, — весело произносит она. — Ну, о Г.А.В.Н.Э. и о моей реакции на… общение Рона с Лавандой. — Не удивительно, ведь об этом говорили все сплетники Слизерина. — Почему-то ее веселый тон приводит меня в замешательство, и я смущаюсь. Золотая девочка пытается меня поддеть? — Я думала, что главным сплетником среди них был ты, — улыбается Грейнджер. — Не хочу разочаровывать тебя, но первенство принадлежит Блейзу и Пэнси, — в тон ей отвечаю я. — О, так значит ты помнишь все сплетни Хогвартса за время обучения? Что говорили о Джинни и Дине твои друзья, когда они встречались? — Они встречались? — недоумеваю. — Я думал Уизлетта берегла себя для Поттера. — Очень остроумно. — Грейнджер прищуривается и на ее губах играет загадочная улыбка. От этого я еще больше теряюсь. Мне кажется или она пытается флиртовать? — Так значит тебя волновали школьные сплетни исключительно обо мне? — говорит она. — А тебя волнуют статьи в Пророке обо мне? — парирую я, чтобы Грейнджер не заметила моего смущения. — Это не ответ на вопрос. — Просто констатация факта, — пожимаю плечами. — Гермиона! — раздается женский возглас. Я замечаю за спиной Грейнджер Луну Лавгуд, которая как обычно одета во что-то экстравагантное — розовые колготки, блестящее платье и несколько нитей странных бус из ракушек. — Луна! — Грейнджер резко оборачивается, задевая меня своими дикими кудрями. Я чувствую знакомый аромат жимолости и ухмыляюсь. Как хорошо, что она не меняет свой шампунь уже несколько лет. Золотая девочка отдаляется от меня и подходит к когтевранке, которая снова обеспокоена своими мозгошмыгами. — Еще увидимся, Грейнджер! — бросаю ей вслед. Она оборачивается и дарит мне улыбку. Что ж, это стоило того, чтобы вернуться в Хогвартс. — Непременно, Малфой!***
— Этот фолиант датирован 1511 годом, единственный экземпляр! — причитает мадам Пинс. — Я не выдам его вам на руки, молодые люди! Каждая страница в нем на вес золота, так что будете читать в библиотеке, вот здесь, перед моим столом! Она указывает на узкую лавку и парту у окна, которые находятся в нескольких метрах от рабочего стола этой противной женщины. Я хмурюсь. — Хорошо, мадам Пинс, — вздыхает Грейнджер и обреченно подходит к парте. Нас поставили с ней в пару по зельеварению для выпускного проекта. Профессор Слизнорт, кажется, решил поиздеваться над всем нашим курсом, объединив в пары представителей враждующих факультетов — Слизерина и Гриффиндора. Блейз от этой идеи до сих пор не в восторге, так как ему попался Поттер, а Пэнси постоянно жалуется на то, что от Патил пахнет тошнотворными индийскими благовониями. Только вот мне досталась Золотая девочка. И я не знаю, рад этому или нет. Все дело в том, что последний наш разговор в поезде состоялся месяц назад. Я не искал с ней встреч, да и уроков смежных у нас почти нет, кроме зельеварения. Иногда видел ее в Большом зале или же на совместных занятиях у Слизнорта, но не позволял себе смотреть на нее дольше нескольких секунд. Она постоянно была с кем-то: с Поттером, Лавгуд, Лонгботтомом или младшей Уизли. Томас, Патил и Финниган держались от них особняком, как я понял. Именно эта троица с презрением косилась на меня и других слизеринцев. Пару раз Финниган провоцировал Нотта или Блейза, но парням хватало ума не вестись на его тупые провокации. После того, как меня с Грейнджер поставили в пару, мы сразу же договорились встретиться в библиотеке. Она набросала план работы и всучила мне. Я же, честно говоря, не мог себе представить, как буду работать с ней, потому что одно ее присутствие отвлекало так, что не спасала даже Окклюменция. По случайному совпадению нам досталась странная тема о добавлении жимолости в заживляющие зелья шестнадцатого века. Нужно было написать подробное эссе и в конце полугодия сварить одно из таких зелий. Я никогда не верил в совпадения, но в этот раз напрягся. Жимолость преследовала меня, как и случайности, позволяющие мне быть ближе к Гермионе Грейнджер. Вот и сейчас я стою в библиотеке и оглядываю чертову скамью, на которую, если сяду окажусь вплотную прижатым к Золотой девочке. Всю парту занимает фолиант шестнадцатого века, не оставляя места для чернильницы, пера и пергамента, чтобы делать заметки для эссе. А напротив, сидит педантичная старуха, которая искоса наблюдает за нами. Аккуратно опускаюсь рядом с Грейнджер, бросая сумку на пол. Место очень неудобное — скамья низкая для моего роста, как и стол, отчего колени задевают его. Она сидит настолько близко ко мне, что я чувствую ее тепло, от которого все мои внутренности горят. Краем глаза замечаю, что она копошится в своей сумке и достает оттуда маленькие цветные листики и шариковую авторучку — это изобретение магглов мне знакомо с уроков маггловедения. — Что это? — указываю миниатюрные квадратные листы, лежащих у нее на коленях. — Стикеры, — отзывается она. — Буду делать заметки на них, а потом перенесу в эссе. — Будешь записывать на коленках? — ухмыляюсь. — Брось, Грейнджер, ты же волшебница! Зачем нужна эта маггловская приблуда, когда есть заклинание удаленного письма? Она в неверии расширяет свои потрясающие глаза, будто впервые о нем услышала. — Ты владеешь этим заклинанием? Но ведь для этого нужно быть окклюментом… — Я хорошо владею окклюменцией, — шепчу ей я и смотрю в сторону мадам Пинс. Она увлеченно листает брошюру девятнадцатого века о том, как соблазнить денди. — Но для заклинания удаленного письма достаточно начального уровня, когда ты в состоянии разложить свои мысли по полочкам и изящно изложить их на бумаге. Словно в подтверждении своих слов достаю палочку, направляю на свою сумку и невербально произношу заклинание. Из нее вылетает свежий пергамент, чернильница с фамильной эмблемой и перо. Сосредотачиваюсь на том, что хочу написать, и после того, как перо запечатлело мои мысли, призываю мысленно пергамент к себе. — Вот, — протягиваю его Грейнджер, и она в изумлении разглядывает мой витиеватый почерк, которым написано «Lonicera caprifolium». — Но… — она пытается что-то сказать, но тут же принимает серьезный вид. — Мой способ тоже не плох. Закатываю глаза. — Нет, Грейнджер, твой способ — отвратителен, — говорю я. — Тебе будет неудобно писать на коленях, потому что очень быстро заболит шея от напряжения. Потом с этих маленьких листочков, придется собирать целостный конспект, а потом еще и преобразовывать в эссе. Мой же конспект будет последовательным, аккуратно написанным, что позволит нам сразу приступить к эссе. — А если ты что-то пропустишь в конспекте? — не сдается она. — Не учтешь детали? — Ну во-первых, ты всегда можешь проверить его, а во-вторых, ты опять забываешь о том, с кем имеешь дело. Я второй по успеваемости на нашем курсе, Грейнджер. — Хорошо, — соглашается она, отдавая мне пергамент. — Давай ты будешь писать конспект, а я… Я тоже буду записывать на стикерах. Эта идея мне не нравится. Меня беспокоит, что она будет быстро уставать, сидя на этой неудобной скамье и записывая дурацкий конспект на этих микробумажечках. — Это лишнее, — говорю ей. — Мы потратим на работу вдвое больше времени. — Но сделаем ее качественнее, — гордо заявляет Золотая девочка. Возможно, я бы даже с ней согласился — пусть делает, что хочет, но я не могу не заботиться о ее комфорте. — У меня другое предложение, — заявляю я. — По этой книге конспект пишу я, а ты проверяешь мои записи. Завтра я напишу письмо матери и попрошу ее прислать пару фолиантов по этой теме из нашей семейной библиотеки. С ними ты и будешь работать. Согласна? — Не думаю… — Еще я попрошу прислать дневники Пенелопы Пуффендуй, — добавляю я, улыбаясь. — И ты сможешь прочесть их на досуге. Глаза Гермионы выражают крайнюю степень удивления. Еще секунда, и я понимаю — мой аргумент подействовал. На третьем курсе, кажется, я слышал, как она говорила Падме Патил о том, что хотела бы прочесть дневники кого-нибудь из основателей школы. До наших дней сохранились только дневники Пенелопы Пуффендуй. Помню тогда я усмехнулся и в лицо ей бросил что-то вроде «размечталась». — Ты готов одолжить мне для чтения дневники Пенелопы Пуффендуй? — Я готов тебе их подарить, Грейнджер, если ты сейчас согласишься со мной, и мы приступим к работе. — Ладно, Малфой, но учти, я буду проверять, что ты там пишешь, — говорит она, складывая в сумку свои микробумажечки и ручку. — Как скажете, мисс Грейнджер, — ухмыляюсь я. Она склоняется над фолиантом и пытается сдержать улыбку. Мое лицо пылает, а где-то в районе сердца появляется приятное томление. Эти ощущения просто невероятны. Сколько мне нужно подарить ей книг, чтобы она улыбалась мне? Готов отдать ей всю свою семейную библиотеку.***
— Поверить не могу, Пенелопа Пуффендуй была очарована Салазаром Слизерином! — восклицает Грейнджер. — Ты знал об этом? — Конечно, — отвечаю. — Я читал ее сумасшедшие записи. — Никакие они не сумасшедшие, — возражает она, задирая нос. Мне нравится это ее движение, поэтому я невольно засматриваюсь на ее профиль, когда мы уже подходим к башне. Целый месяц мы плотно работаем с итоговой работой по зельеварению. Засиживаемся в библиотеке почти до отбоя, и я, изображая из себя истинного джентльмена (хотя меня таким и воспитали), провожаю ее до башни Гриффиндора каждый раз после работы над эссе. Первое время мы перекидывались лишь парой фраз, но потом долгие разговоры стали неотъемлемой частью наших встреч. Для сохранности наших нервов и спокойствия мадам Пинс мы вернули фолиант 1511 года и стали работать с книгами из моей библиотеки, а также со справочниками из библиотеки Хогвартса. От неудобной парты и скамьи мы переместились в более приятное место у сводчатого окна — два мягких стула и нормального размера стол, куда можно было складывать письменные принадлежности и все книги. Работать с Грейнджер оказалось легко, мой дикий трепет от ее присутствия немного поубавился. Общаясь с ней, я старался не выдать своего волнения, говорил уверенно, и уже спустя несколько дней привык к этому. Но волна восторга, восхищения и какого-то непонятного ликования накатывала на меня каждый раз, когда она улыбалась, поправляла свои волосы или была ко мне настолько близко, что наши рукава мантий соприкасались. Невольно вспоминалось, как я поцеловал ее в своем доме, но все это теперь казалось нереальным. Тогда я и представить не мог, что смогу общаться с ней и провожать до гриффиндорской башни. Если бы знал — вряд ли отважился бы поцеловать ее. Теперь же меня терзали разные мысли. Вспоминает ли она о поцелуе? Догадывается ли она вообще о моих чувствах? Хотела бы она повторить? Но спросить вслух об этом я не решался. Боялся потерять то, что складывалось, между нами, сейчас. Непринужденное общение, шутки и почти дружеские споры на тему общего проекта. — Ну вообще-то, сумасшедшие, — поясняю я. — Она сама их так называет. Да и влюбиться в Салазара — затея явно сбрендившего. — Такого невысокого мнения об основателе своего факультета? — смеясь спрашивает Грейнджер. — Нет, просто судя по дневникам Пенелопы, Салазар явно был не тем, в кого можно влюбиться. Но думаю здесь сработало банальное: мужчина ничего не стоит, если в нем нет чего-то дьявольского. Мы останавливаемся у портрета Полной дамы и Грейнджер поворачивается ко мне лицом. — Ты процитировал высказывание из одной маггловской книги, — шутливо произносит она. — Да, из «Джейн Эйр», полагаю, — соглашаюсь я и вижу, как веселье на лице Золотой девочки сменяется удивлением. — Ты читал Бронте? — Да, а что? Чтение спасало меня от того, что происходило в моем доме в прошлом году. Я говорю это и вижу ее растерянный взгляд. Наверное, не стоило мне упоминать события прошлого года. Чтение тогда стало моей отдушиной. Я много читал. Купил «Джейн Эйр», «Большие надежды», «Грозовой перевал», «Гордость и предубеждение» — все то, что видел в руках Грейнджер за время обучения в Хогвартсе. Обложки книг поменял на волшебные, чтобы никому в голову не пришло, что я читаю маггловскую литературу. Читая книги, я представлял, как буду обсуждать с ней сюжет, критиковать героев, спорить о правильности их поступков… Все это помогало мне не сойти с ума, когда я каждый день наблюдал за пытками и убийствами людей. В темные времена Грейнджер и ее маггловские книги стали для меня единственным источником света. Она хочет мне что-то сказать, но ее прерывает голос Полной дамы. — До отбоя три минуты, молодые люди, — произносит женщина на портрете. — Извольте, прощаться быстрее, я тоже хотела бы отдохнуть. — Думаю тебе пора, Грейнджер. — Я считаю, что на сегодня хватит. Говорить с ней о прошлом годе мне не хочется. Больше всего я боюсь, что тема сместится на то, как я спас ее друзей, а потом… — Да… — соглашается она. — Спокойной ночи, Драко. Она впервые обращается ко мне по имени, отчего волна радости заполняет мое сердце. — Спокойной ночи, Гермиона.***
Присаживаюсь на ступени у кабинета зельеварения чуть поодаль от других учеников, которые толпятся в противоположной стороне. Последнее время Блейз с Пэнси только и делают, что воркуют, поэтому мне неловко присутствовать рядом с ними, пока они обмениваются неприкрытым флиртом. С Тео я общаюсь больше, но он имеет странную особенность резко выпадать из разговора и замыкаться в себе. Он стал таким после того, как увидел Фенрира Сивого, раздирающего на части тело Лаванды Браун. Я понимаю, что Тео, скорее всего, пошлет меня куда подальше, но ему необходима маггловская психотерапия. Мама говорила, что многие магические семьи после войны обращаются за помощью к магглам. Поэтому сейчас я один. Не хочу ни с кем общаться, разве что… Чувствую запах жимолости, а затем по правую руку от меня присаживается Грейнджер. Бросаю на нее быстрый взгляд — она держит в руках один из дневников Пенелопы Пуффендуй. — Ну и напыщенный индюк этот Салазар, — заявляет она. — Посмотри, как он оскорбил еду Пенелопы, хотя съел все, что ему подали! Бросаю беглый взгляд на строчки дневника, на которые указывает ее тонкий пальчик. — Довольно аппетитно, но надеюсь я не достигну ваших габаритов, Пенелопа, от этой похлебки простолюдинов? — читаю с выражением то, что написано много веков назад и стараюсь подражать высокомерному тону Салазара. — Мерлин, как точно ты передаешь его манеру речи, — замечает Золотая девочка. — Не зря же, я учусь на его факультете, — ухмыляюсь. — Это просто ужасно! — восклицает она. — Бедная Пенни, терпеть такие издевательства от этого идиота! И, кстати, о Годрике Пенелопа несправедливо плохого мнения. — И что же такого несправедливого в ее рассуждениях об основателе твоего факультета? — интересуюсь я. — Она говорит о том, что Годрик беспечен, а еще спутался с Кендрой Макфи, хотя очевидно, что Гриффиндор просто влюблен. — Влюблен? — Деланно удивляюсь и вглядываюсь в горящие глаза Гермионы. Мне определенно нравится с ней спорить. — У Годрика было очень много подобных «влюбленностей». Насколько помню, он не женился на Кендре, но заделал ей сына, которого она воспитывала одна, а доблестный Годрик пошел влюбляться в других девушек Шотландии. — Все не так! — горячо заявляет она. — Кендра Макфи была очень сильной и волевой девушкой, ее опасались даже викинги! Говорят, что рождение наследника — ее личное решение, чтобы передать сильное магическое ядро. Отец ребенка тоже должен быть под стать, поэтому выбор Кендры пал на Годрика. — Ты начиталась «Легенд о Годрике Гриффиндоре»? Мерлин, поистине у некоторых авторов талант красиво переврать историю! В те времена, о которых мы говорим, бастарды и их матери осуждались обществом. Какой бы сильной не была Кендра и каких бы легенд о ней не слагали, история достаточна проста — основатель вашего факультета не гнушался внебрачных отношений, за что его осуждали другие основатели, в том числе Салазар. — Ах, ну да! Салазар поддерживал помолвки чистокровных волшебников с рождения! — усмехается она. — Да, сейчас это выглядит достаточно архаично, — соглашаюсь я. — Но в те далекие времена только так ведьм могли обезопасить от таких пустословов, как Годрик. Она с неприкрытым скепсисом смотрит на меня. — Ты только что признал, что браки по договоренности архаичны? Я улыбаюсь ей. — Ну, в наше время в них нет необходимости. Вижу, как на ее щеках проступает румянец, и она почему-то опускает глаза. Внутри все переворачивается от ее реакции. Пытаюсь отвести от нее взгляд, чтобы она не заметила моего волнения. Оглядываюсь и замечаю, что к нам стремительно идет Финниган в сопровождении Дина Томаса. Резко поднимаюсь на ноги и краем взгляда замечаю, что Гермиона тоже встает и хмурится. Финниган останавливается в нескольких шагах от нас. Вижу, что за его спиной в другом конце коридора Поттер взволновано смотрит в нашу сторону, и вместе с Лонгботтомом также начинает идти к нам. — Малфой, — выплевывает ирландец. — Смотрю, неплохо устроился? Томас кладет ему руку на плечо и что-то бубнит, видимо, призывая успокоится. — Спасибо, что поинтересовался, — холодно отвечаю я. — Не жалуюсь. Финниган переводит ненавидящий взгляд на нее. — Подумать только, Грейнджер, от тебя такого не ожидал! Нравится компания этого ублюдка? — Тебя это не должно касаться, — опережаю с ответом Золотую девочку. — Я не с тобой разговариваю, хорек! — В словах Финнигана сквозит неприкрытая злость, и я прекрасно понимаю, что он настроен вывести меня из себя. — Думаю, тебе лучше заняться своими делами, Симус, — нравоучительным тоном заявляет Гермиона и касается моего предплечья, намекая на то, что нам нужно уйти. Едва мы начинаем идти навстречу Поттеру и Лонгботтому, как Финниган презрительно произносит вслед: — Кто бы мог подумать, что заучка Грейнджер окажется подстилкой бывшего пожирателя! Я останавливаюсь. Годы окклюменции идут ко всем чертям, потому что мне хватает всего секунды, чтобы развернуться и налететь на ирландца. Тот оказывается на каменном полу, а я сажусь на него сверху и впечатываю кулак ему в нос. Отдаленно слышу неприятный хруст, но меня это не останавливает от того, чтобы замахнуться снова, но в этот момент чувствую, как кто-то перехватает мою руку и оттаскивает от Финнигана. — Хватит, Малфой! — Голос Поттера раздается прям над моим ухом, и я понимаю, что это он только что оттащил меня от гриффиндорца. — Потрудитесь объяснить мне, что здесь происходит, джентльмены? — Слизнорт с недоумением переводит взгляд с меня на полулежащего Финнигана, который держится за окровавленный нос. Я замечаю, что вокруг собрались все студенты нашего курса. Поттер продолжает меня держать, Нотт, Паркинсон и Блейз ошарашенно смотрят на меня, Лонгботтом и Томас проверяют состояние носа Финнигана, а Гермиона… Она стоит рядом со мной и Поттером полностью растерянная. — Симус оскорбил Гермиону, — подает голос Поттер. — Думаю, ему стоит извиниться. — Малфой сломал ему нос! — заявляет Томас. — Если бы это не сделал Малфой, — спокойно говорит Поттер. — То это бы сделал я. Никто не имеет права так общаться с Гермионой. Я смотрю на Поттера, который, как и на моем суде, преисполнен жаждой справедливости. Его взгляд пренебрежительно скользит по Финнигану и останавливается на профессоре Слизнорте. — Мерлин, джентльмены! — скрипит старик. — Маггловский мордобой — не способ для выяснения отношений. Вы достаточно взрослые для того, чтобы решать конфликтные ситуации словами! Отнимаю 10 баллов у каждого факультета! Мистер Томас, проводите мистера Финнигана в Больничное крыло. А вы мистер Малфой и мистер Поттер пройдемте к директору МакГонагалл! Класс, можете заходить в кабинет, я скоро вернусь!***
— Малфой! — окликает меня Поттер сразу после того, как я покидаю кабинет МакГонагалл. Все закончилось благополучно — Святой Мальчик пересказал все в подробностях, заменив лишь слово «подстилка» на литературное «падшая женщина». Мне пришлось выслушать нотацию о недопустимости рукоприкладства. Но ни о каком исключении из школы или письме в Министерство в связи с нападением на Финнигана речи не шло. Я останавливаюсь и оборачиваюсь к Поттеру лицом, размышляя над тем, что он может мне сказать. Потребует благодарности? Прочитает мне нотацию по второму кругу? Заявит, чтобы я держался подальше от Грейнджер? — Хочу, чтобы ты знал, — начинает он, поправляя свои круглые очки. — Я не одобряю поведение Симуса. Слышал, он задевает вас не в первый раз? Разговор идет в совершенно неожиданном для меня русле. — Да, он вполне обоснованно ненавидит детей пожирателей смерти, — устало произношу я. — Возможно. Но то, что он сказал Гермионе… Это непозволительно. Я киваю. Отчего-то мне становится некомфортно, когда наш разговор заходит о ней. — Знаешь, Малфой, — начинает Поттер. — Ты избежал срока только благодаря ее показаниям. Внутри будто все переворачивается вверх дном. Что? — Ее не было в зале суда, Поттер. Заслушивали только твои показания. — Видишь ли, ей пришлось передать Визенгамоту воспоминания о том дне, когда ты не выдал нас. Она воспользовалась шестой поправкой, кажется, об анонимности для публичного процесса. Не знаю, что в этих воспоминаниях такого было, но судьи были впечатлены. Я ошарашено смотрю на него. Вот почему мой адвокат был удивлен решению судей — Поттер заявлял лишь о том, что я не выдал их. О том, что Добби их вытащил по моей просьбе — они с Уизли не знали. Грейнджер ничего не говорила им о сделке. — Но я знаю одно: Гермиона в тот день трансгрессировала в Мэнор с нами, — продолжает Поттер. — Она была в моей мантии-невидимке. И после того, как Добби вытащил нас с Роном, он перенес и ее. Поттер делает паузу и потирает затылок. Я не знаю, что ему сказать, поэтому продолжаю молчать. Мысли проносятся в моей голове с дикой скоростью. Поверить не могу в то, что она свидетельствовала в мою защиту. Теперь меня интересует только одно — почему она скрыла свою причастность к процессу и ни разу не поговорила об этом со мной. Может, как и я, боится начать разговор о том, почему я ее поцеловал? — Хоть я и не знаю, как ей удалось покинуть твой дом, Малфой, но я могу сложить два плюс два. — К чему ты клонишь, Поттер? — спрашиваю я, хотя внутренне уже понимаю, что услышу от проницательного Мальчика, Который Выжил. — Ты попросил Добби спасти всех нас, — подытоживает мой визави. — Я все думал, как ты решился на такой поступок? Ладно, ты сделал вид, что не знаешь меня и Рона. Рисковал ли ты? Да, определенно, но не думаю, что тебе и твоей семье что-то грозило бы за разумную осторожность. Заклинание перестало бы действовать, и меня бы разоблачили. Но потом ты идешь дальше — обнаруживаешь Гермиону и решаешь не выдавать ее, а спасти всех нас троих. Зная тебя, никогда бы не подумал, что ты способен на такие рискованные поступки. — Что ж, рад, что смог тебя удивить, Поттер. — Я не хочу слушать то, что он скажет дальше, поэтому уже собираюсь уйти, как слышу от своего бывшего школьного врага: — Как давно у тебя чувства к Гермионе? Вопрос Поттера звучит слишком громко. Я чувствую себя так, словно мне нанесли удар в солнечное сплетение и выбили из легких весь воздух. Он сложил два плюс два… Чертов проницательный очкарик, надежда всего, мать его, волшебного мира! — Какая чушь. — Мой голос дрожит, и я ненавижу себя за это. Поттер сверлит меня своим понимающим взглядом, будто моя реакция на вопрос лишь подтверждает его предположения. — Думаю очень давно, если ты пошел на такое, — заключает гриффиндорец. — Не припомню, когда мы с тобой стали подружками, чтобы делится своими чувствами, Поттер, — язвлю я. — Что дальше? Обменяемся дневничками из-под подушки? Поттер усмехается. — Я не надеялся, что ты мне скажешь правду, Малфой, — отвечает он. — Мне не нужны слова, когда за тебя говорят твои поступки. Я лишь пожимаю плечами, пытаясь снова уйти. — Думаю у тебя даже есть шанс, — бросает гриффиндорец мне в спину. — Если, конечно, ты снова не станешь вести себя, как придурок. Я ухожу, ухмыляясь. Нет, Поттер, я хорошо помню, кто я. Не думаю, что бывший пожиратель смерти — отличная партия для твоей подружки. Однако, в сердце закрадываются сомнения в том, что мои чувства так уж безнадежны.
