just an overlay

На этот раз им предстояло пройти окольным и совершенно незнакомым ранее юноше путём, который, как показалось Уанслеру, сократил им гораздо больше времени и сохранил нервы юноши. Это даже к лучшему, ведь он навряд ли перенёс второго такого прохода по этой консольной лестнице, что была расположена над землёй, так высоко, что при мимолётном взгляде под ноги колени начинали дрожать, как от холода, а голова кружилась, так и наровясь скинуть твоё резко отяжелевшее тело вниз. Так ещё и с неприятно ноющей от боли рукой, из-за которой парень сейчас не способен даже на то, чтобы как следует схватиться за Гридлера. Да и со стороны шатена это стало бы настоящим испытанием, а не помощью. Как жаль, что его карьера помощника закончилась так же быстро, как и началась. И всё-таки подсознательно Уанслеру было в особенности приятно осознавать, что его версию из будущего как-никак беспокоит его состояние. Пожалуй, в некоторой степени чуть больше, чем на то рассчитывал сам парень. Гитарист склонялся скорее к тому, что его грубо отчитают за неосторожность, будто какого-то мальчишку, и скажут больше не притрагиваться ни к этим трубам, ни фабрике, однако Гридлер выбрал иной способ самого жестокого наказания в виде молчания. За всё время их пути тот не сказал парню ни одного слова, не одарил ни единым осуждающим или разгневанным взглядом из-под полов своего высокого цилиндра, совсем ничего. Он лишь продолжал крепко держать его под руку и силком вести за собой, оставляя Уанслера лишь догадываться, что в этот момент испытывает фабрикант. Такое поведение с его стороны немного насторожило юношу, ведь обычно его двойник болтал даже больше, чем он сам, а теперь, словно воды в рот набрал. Что уж там говорить, даже не пригрозил ему пошевеливаться в своей излюбленной манере человека, ценящего каждую секунду своего драгоценного времени. Но одно юноша знал точно: он переживает, и это хорошо прослеживается в его нервных движениях и размашистых шагах. Не испытывай он этого, вряд ли бы так бурно отреагировал на какую-то несчастную травму, происхождение которой Гридлеру было знать не обязательно, и встрепенулся вновь «нянчиться» с Уанслером. И пусть даже это окажется самой настоящей лестью или побуждением из собственной выгоды, гитарист так или иначе был крайне очарован таким проявлением доброты и внимания со стороны парня. Грузные и спешные шаги Гридлера поглощались глубоким ворсом красного ковра, ведущего их прямо к кабинету фабриканта. Уанслер краем глаза заметил висящий на добрую половину стены портрет шатена со своим гениальным изобретением, обмотанным на манер шарфа вокруг шеи и говорящей надписью: «Слишком успешен, чтобы провалиться». Над картиной висел ещё и счётчик, без устали прокручивающий всё новые и новые цифры, итоговая цифра на котором повергла Уанслера в шок. Почти четыре миллиона проданных Всемнужек! Невозможно поверить, что придуманная им вещица окажется так востребована в будущем, таком успешном и прекрасном будущем, где он — самый богатый человек среди всех. Губы парня разомкнулись сначала в удивлении, а затем изобразили радостную улыбку, ведь он был неимоверно счастлив видеть плоды своих усердных трудов, стоящих ему годов унижений от матери и бессонных ночей, проведённых за эскизами и шитьём в полумраке. Юноша вновь опустил блестящие глаза чуть ниже и вмиг ощутил, как от этого пристального взгляда с навсегда застывшей в одной позе фотографии по его спине ощутимо пробежали противные мурашки. Что-то в нём было отталкивающее, почти пугающее, отчего гитарист быстро вернул взгляд обратно перед собой, однако так и не понял, чего такого устрашающего нашёл в столь обычном рекламном постере. Из-за спины Гридлера юноша успел увидеть внушительную, высеченную из, вероятно, чистого золота именную надпись на двери, и коротко прыснул себе под нос: слишком чопорно даже для него. Неужели, в будущем он в действительности является настолько важной персоной, раз без какого-либо стеснения или сомнения может позволить себе подобное? Ну уж нет, Уанслер не настолько тщеславен, чтобы единолично окружить себя такими богатствами и лишний раз издевательски ткнуть в это пальцем перед другими, более слабыми и несчастными людьми, не имеющими возможности дать ему отпора. Хотя вполне возможно, что многие здесь вполне способны на это, вот только никогда не рискнут сделать это под действием собственного страха перед этим влиятельным человеком. Так почему бы гитаристу не бросить себе вызов и доказать Гридлеру, что его вседозволенность заканчивается там, где начинаются желания Уанслера? Как только они оказались внутри, парень в который раз поразился огромному пространству помещения. «Этот кабинет размерами, как один наш дом за городом» — пронеслось в мыслях по мере того, как Уанслер с увлечённостью осматривал весьма светлую комнату с высокими потолками. Все окна оказались зашторены, отчего в кабинете стоял полумрак, что тут же был нарушен щелчком выключателя. Свет, исходящей от изящной люстры, больше походившую на театральную, был мягким и тёплым, благодаря чему совершенно не бил в глаза и позволял им быстро привыкнуть. Помимо стола, расположенного прямо возле панорамного окна, в кабинете стоял высокий тёмно-коричневый книжный шкаф. Он оказался полностью забит различными книгами, очевидно, об экономике и бизнесе, но кое-где гитарист сумел высмотреть и свои с детства любимые фантастические романы, что его тронуло и заставило неосознанно улыбнуться. Внизу у него располагались выдвижные отсеки для документов и прочих ценностей, что были скрыты от чужих любопытных глаз, а в другой стороне комнаты находилось удобное бархатное кресло красного цвета с невысокой спинкой. Рядом хорошо вписался кофейный столик того же оттенка, что и книжный шкаф, только ножки были с позолотой. Не сказать, что кабинет произвёл на Уанслера огромное впечатление, однако он должен был признать, что ему понравилось здесь с первых секунд своего пребывания. Если бы только Гридлер позволил, парень бы частенько проводил тут время с книгой в руках, отлынивая от работы и пользуясь очередным моментом редкого одиночества. Фабрикант отпустил чужую руку и, осмотрев внешний вид Уанслера, настоял, чтобы парень снял с себя фартук и остался дожидаться его на кресле. Последний хотел было уверить двойника, что ему не стоит так беспокоиться и суетиться, но тот оказался непреклонен и уж тем более не собирался выслушивать какие-либо возражения. Не желая перечить, Уанслер понятливо кивнул и повернулся к парню спиной и начал осторожно развязывать узел. Гридлер подошёл к своему рабочему месту и, чуть склонившись над ним, машинально нажал на кнопку вызова стационарного телефона. Пока гитарист неспеша исполнял чужую просьбу, дабы лишний раз по неосторожности не задеть свою повреждённую кисть, он боковым зрением незаметно поглядывал на стоящего неподалёку парня, что нервно, но ритмично постукивал пальцами по гладкому покрытию деревянного стола в ожидании ответа. Его лицо источало недовольство, граничащее с нетерпением и гневом. — Да, мистер Гридлер? — Принесите ко мне в кабинет стул и какие-нибудь средства для обработки раны. Спросите у местного врача, что будет лучше для неглубокого пореза. — Ох, Вы поранились? Быть может, мне сразу позвать к Вам доктора, мистер Гридлер? — Почему мне вновь нужно повторять то, что я вполне доходчиво объяснил мгновение назад? — злобно прошипел шатен в трубку, сжимая руку на столе в кулак. — Только медикаменты, я не желаю видеть у себя посторонних! И поторопитесь, если не хотите потерять свою должность, — угрожающе добавил он и завершил вызов. Уанслер чувствовал себя крайне неловко, ведь именно из-за него в столь позднее время растормошили множество работников, дабы те в сию минуту исполнили поручения шатена. Да и сам Гридлер явно был на взводе от произошедшего, из-за чего так грубо обращался со своими подчинёнными, а в особенности с этой милой девушкой, что одной из первых попала под горячую руку своего начальника. Такое внимание со стороны парню одновременно и нравилось, и раздражало, почти что приводило в замешательство, ведь он попросту не знал, как на него реагировать. Оттого даже сейчас, когда в кабинете спустя буквально несколько минут появились люди в деловых костюмах, которые в чём-то сумбурно оправдывались перед Гридлером и с совершенно неискренними улыбками на лицах интересовались, не нужно ли тому что-то ещё, юноша всё так же молча смотрел в белоснежный глянцевый пол, где отражалось его потерянное и измученное за день лицо, вот только без следа от чёрного масла на щеке. За всё время, пока его версия из будущего решала что-то со своими подчинёнными на повышенных тонах, юноша успел застегнуть назад воротник рубашки и поправить некогда опущенные подтяжки обратно, дабы не смотреться слишком вульгарно со стороны. Теперь он сидел, чуть осунувшись и перекрестив лежащие на коленях запястья так, чтобы левая рука, где и была рана, оказалась сверху. Уанслер совсем поник, когда вспомнил, что так и не увидел чудесную долину, ради которой и пришлось пойти на такие жертвы. Впрочем, это исключительно его вина. Витая в облаках, гитарист не сразу осознал, что гул чужих голосов давно исчез, и комнату вновь окутала блаженная тишина, изредка прерываемая ударами чужого каблука о керамическую плитку под ногами. Тогда же он робко поднял глаза на подошедшего к нему Гридлера — тот был без своего высокого цилиндра, что с непривычки поразило юношу, — в руках которого были бинты, тканевая салфетка и какая-то скляночка с прозрачной жидкостью. Вероятно, внутри находилась перекись или спирт, но с этого расстояния Уанслер ничего не учуял. Он отставил всё ненужное на стоящий неподалёку столик и уселся на заранее придвинутый к креслу стул, оказываясь напротив парня. Под испытующий взгляд последнего, что весь в напряжении сжался и заметно побледнел, шатен осторожно смочил ткань той самой жидкостью, после чего поднёс её к руке гитариста. Он бросил на него успокаивающий взгляд исподлобья и попытался прикоснуться к всё ещё слабо кровоточащей ране, но двойник в страхе резко отдёрнул ладонь и тут же опасливо прижал её к груди. — Не будь ребёнком, Уанслер. Прекрати испытывать моё терпение и просто дай свою руку, — он мученически вздохнул на отрицательный кивок юноши. — Я обещаю, что буду осторожен. Ты мне доверяешь? Ему не послышалось, шатен вновь произнёс его. Это, казалось бы, совершенно обычное, но пропитанное такой нежностью и надеждой слово, от которого и без того неровное дыхание сбивалось куда сильнее, а губы мелко вздрагивали в подобии трогательной улыбки. Когда спрашивают такое, трудно сходу ответить «нет», особенно, если перед тобой сидишь ты сам, что на данный момент сделал для тебя куда больше, чем, вероятно, сам того хотел. Уанслер с несколько секунд с отчаянным предубеждением смотрел то на него, то на неизвестно чем пропитанную салфетку в его руках, прежде чем окончательно смирился и, шумно фыркнув, послушно протянул кисть обратно. В эту секунду он был уверен, что даже если бы отказался, фабрикант всё равно настоял на своём и может даже пригрозил бы чем-то таким, из-за чего у парня просто не осталось выбора. В худшем случае, Гридлер бы просто выхватил его руку и под чужие беспомощные возгласы остановиться хладнокровно сделал бы то, что от него требовалось. В конце концов, его версия из будущего знает его куда лучше, чем он сам, а, значит, ему и вправду можно довериться. Его глаза зажмурились, а свободная рука вцепилась в мягкую обивку кресла, как только к ране прикоснулись. Теперь ноющая боль казалась обжигающей изнутри и каждый раз мучительно ныла по мере того, как Гридлер с особенной бережливостью прикладывал к порезу ткань. Как бы он ни старался быть аккуратным, Уанслер сопровождал его новые попытки своим страдальческим полустоном или мычанием, благодаря которым сосредоточиться становилось практически невозможно. Однако шатен продолжал осторожно промакивать рану на тыльной стороне ладони и каждый раз, когда гитарист начинал дёргаться или скулить под действием болезненных ощущений и низкого болевого порога, снова одаривал его своим строгим взглядом исподлобья, как бы намекая, что парню следовало бы успокоиться, иначе тот своими действиями сделает себе ещё хуже. Парень в действительности не хотел причинять Уанслеру вред, скорее даже боялся лишний раз надавить на его руку чуть сильнее и тем самым ненамеренно вызвать боль, в то время как чужие действия лишь усугубляли все его попытки быть как можно более нежным. Его пальцы в зелёных перчатках осторожно придерживали небольшую ладонь гитариста на манер, как обычно подают руку девушке истинные джентльмены, когда та выходит из автомобиля или в своём умопомрачительно красивом наряде взбирается по лестнице. Вместе с тем Гридлер мягко поглаживал чужую кожу большим пальцем всё с тем же намерением немного успокоить и облегчить страдания юноши. От этих едва ощутимых ласк Уанслеру и правда становилось немного спокойнее, однако дурманящее голову проявление столь интимной обходительности от другого человека оказывалось куда сильнее, заставляя ресницы мелко подрагивать, а ладошки предательски мокнуть, выдавая всю подноготную истинных мыслей и чувств парня. Пару раз в подобные моменты фабрикант стрелял глазами в юношу, будто бы нарочно пытался поймать его на этом очаровательном уповании своими мягкими поглаживаниями, на что сам Уанслер тут же отводил взгляд в разные углы комнаты или и вовсе вновь жмурился в надежде на то, что Гридлер не заметит ничего подозрительного и не начнёт делать так нарочно каждый раз, когда они будут иметь тактильный контакт. В таком случае, парню будет крайне тяжело формулировать свои мысли, не заикаясь и в смущении не метаясь глазами от одного объекта к другому. К огромному счастью юноши, эта невыносимая пытка как прикосновениями, так и попыткой промыть порез вскоре закончилась. Он ощущал, как в ране неприятно пульсирует кровь от столь частого раздражения, но та до жути противная саднящая боль, что преследовала его всё это время, наконец постепенно затихала. Уанслеру стало намного легче, и он позволил себе расслабленно спуститься в кресле, ведь теперь его разум был сконцентрирован вовсе не на неприятных ощущениях, а собственной утомлённости в каждой клеточке тела. Складывалось впечатление, будто гитарист пережил не обычную дезинфекцию пореза, а пробежал целый марафон без каких-либо остановок в состоянии полного обезвоживания. Преувеличение своих проблем — это точно не про Уанслера. Гридлер с некоторой брезгливостью отбросил в сторону почти насквозь пропитанную кровью некогда белую салфетку, сменяя её на бинт. Дело оставалось за малым: рана неглубокая, поэтому должна затянуться сама, а вот повязку для стерильности наложить всё-таки нужно. Кто знает, что ещё взбредёт в голову этому неугомонному двойнику, за которым, как оказалось, нужен глаз да глаз. Он поудобнее перехватил чужое запястье, чуть сильнее сжав в своей руке длинные пальцы парня, и принялся всё так же неторопливо обматывать его ладонь по часовой стрелке, стараясь не провоцировать у гитариста новые вспышки боли. Это было куда терпимее, поэтому Уанслер позволил себе открыть глаза и из-под полуприкрытых век посмотреть прямо на фабриканта, сидящего напротив. Когда ещё у него получится так близко и, что главное, безнаказанно рассмотреть свою копию? Гридлер вечно смотрел на него — парень чувствовал это, даже будучи повёрнут к тому спиной, — так почему же он не может позволить себе того же? В отличие от шатена, гитарист знает его чуть меньше дня, поэтому он всё так же представляет для него явный интерес, в утолении которого в эту минуту Уанслеру поможет только он сам. Его тонкие руки в этих элегантных перчатках вызвали у парня какой-то необъяснимый восторг своими размеренными и плавными движениями, ровно как и в тот раз, когда они разговаривали, сидя у Гридлера в спальне, а чужие волосы, имеющий тёмно-коричневый оттенок, казались не менее пышными и нежными на ощупь, чем его собственные. Удивительно, как химическая краска не испортила эти замечательные локоны. Как бы юноша не противился этому чересчур яркому и броскому костюму, он должен был признать, что на его двойнике он смотрелся просто бесподобно. Он лишний раз подчёркивал чужую стройность и статность, придавал его словам и поступкам некую изысканность, даже если они таковыми совсем не являлись, и в целом создавал вокруг фабриканта ауру некой загадочности, из-за которой всё в его поведении становилось двусмысленным. И всё же от Гридлера глаз нельзя было оторвать: со стороны он казался крайне привлекательным и ухоженным человеком даже для Уанслера, который не очень-то и любил оценивать других по таким параметрам. Вероятно, теперь, в недалёком будущем, тот с вниманием и вкусом подходил к своему внешнему виду и стилю, до идеала оттачивал каждую мелочь в своём поведении, лишь бы не противиться от взгляда на своё отражение. По этой же причине Уанслер с неподдельным любопытством всматривался во всё те же знакомые черты лица, надеясь отыскать в них что-то, чего он ещё не видел. Всё те же аккуратные линии густых бровей, все те же тонкие губы, слегка потрескавшиеся от сухости помещения, всё тот же приятный, немного вздёрнутый нос. Вот только… — У тебя такие синяки под глазами, — Уанслер произнёс это вслух прежде, чем понял, что делать этого не стоило. Он тут же стыдливо прикрыл рот рукой, в то время как щёки его как по щелчку пальцев покрылись очередной порцией румянца. Фабрикант вмиг поднял на него глаза и вопросительно вскинул бровью, первое время не совсем понимая, что именно имел в виду его двойник. Но как только до него дошло, что парень всё это время нагло разглядывал его, пока он ни о чём не подозревал, Гридлер ощутил сладостное удовольствие, вмиг будоражащее его сознание и приятным теплом отдающие в низ живота. Эта ситуация не на шутку потешила его самолюбие, ведь Уанслер, вероятно, сумел почти детально изучить его лицо за всё то время, пока он был занят перевязкой. Парень расплылся в лукавой ухмылке и несдержанно усмехнулся: — И давно ты стал таким наблюдательным, Уанси? Под давлением насмешливого взгляда напротив юноша чувствовал себя как никогда смущённым собственной бестактностью и прямолинейностью, которые в это мгновение должен был держать при себе, вместо того, чтобы выдать столь опрометчивую фразу, лишний раз подтверждающую его искренний интерес к Гридлеру. Но ведь это совсем не так; Уанслер же попросту засмотрелся в силу того, что ему нечем было занять себя, пока шатен продолжал перевязывать его рану, не правда ли? Да и к тому же, никто не запрещал ему этого делать, а как удержаться, когда парень избавил себя от всего, что могло скрывать его столь прекрасные черты внешности? Так или иначе, Уанслер рассерженно отвернул голову в сторону и подпёр её другой рукой, таким образом стараясь более не смотреть на излишне довольным таким раскладом шатена. — А ты давно стал таким заботливым? Парень несколько растерялся от столь резкой ответной реакции, что также несла в себе язвительный характер, и вновь потупил взгляд на руке парня. Он слабо нахмурился, а некогда насмешливая ухмылка вмиг сошла с лица, делая его хмурым и задумчивым: ответа на этот, казалось бы, совершенно незамысловатый вопрос Гридлер попросту не знал. Точнее сказать, знал, вот только безумно не хотел признаваться себе в этом, считая подобное личным проявлением слабости и жалости, которые ранее находил в своём беспомощном и многострадальном двойнике из прошлого. Парень пришёл к мысли, что он и не обязан на него отвечать, ведь Уанслер задал его, вероятно, под воздействием очередной попытки показать свой бойкий характер, что лишь больше забавлял фабриканта. Гитарист смеет идти против него, хорошо зная, какой властью и силой он обладает? Это уже что-то новенькое, но Гридлеру такое было даже по нраву. И всё-таки с этой минуты шатен считал данный вопрос риторическим. — Ты обманул меня. — Ч-что? — в недоумении переспросил гитарист, снова глядя на человека напротив. — Ты меня обманул, — настойчиво повторил Гридлер и резко разорвал край бинта на две части, чтобы завязать его вокруг чужого запястья. — Если бы ты в действительности поранился так, как рассказал мне, то не побоялся бы сказать об этом сразу. Но ты слишком переживал для обычной “травмы на производстве”, следовательно, твоя версия неубедительна. Парень смотрел на шатена с выражением, полного ужаса, отчаяния и тревоги. Так обычно смотрят на тех, кто прилюдно рассказывает чей-то сокровенный и, возможно, даже постыдный секрет в присутствии этого человека, дабы тот в полноте всех красок ощутил весь стыд и вину за то, что посмел поделиться своей тайной с такой мерзкой личностью. Вот только Уанслер ею ни с кем не делился, а Гридлер сам успел раскусить его и обо всём догадаться, заставив парня чувствовать себя куда более неловко и подавленно. Неужели, это было слишком заметно, чтобы оказаться неправдой? Или же это лишь новая манипуляция со стороны шатена, больше похожая на своеобразный блеф ради того, чтобы юноша сознался во всём сам? Гитарист понятия не имел, что делать в такой ситуации, ведь открыто говорить о том, что он пытался нарушить чужой запрет было бы опасно, но и скрывать свою виновность было уже бессмысленно, потому как за него всё уже давным давно сказали его эмоции и язык тела. Парень злился на свою расторопность, но решительно ничего не мог с ней сделать – таков уж был его характер. Уанслер ещё некоторое время продолжал сохранять эту с каждой секундой всё больше невыносимую для него тишину, параллельно с тем ощущая, как в воздухе нарастало напряжение, что при желании можно было спокойно резать ножом. Меж тем фабрикант уже заканчивал с его ладонью, боль в которой теперь почти не приносила дискомфорта и сводилась к совсем небольшим покалываниям и жжениям, как только к ней по неосторожности прикасались. Тот терпеливо дожидался чужого ответа, и Уанслер это прекрасно понимал. Он шумно вздохнул, тем самым собираясь с мыслями и духом, после чего на одном дыхании виновато выпалил: — Я поранился, когда пытался взглянуть на деревья через окна фабрики. — Кто бы сомневался, — саркастично подметил Гридлер, окончательно фиксируя бинт. — Будь добр, не поступай так в следующий раз: не хочу тратить своё время на лечение твоих травм. — Но почему? Разве лес – это что-то противозаконное, чтобы я не имел права посмотреть на него? — чужой голос приобрёл нотки возмущения. — Этот лес принадлежит мне, Уанслер. Поэтому я, как его законный владелец, не вижу смысла в том, чтобы смотреть на то, что ты и сам уже неоднократно видел. — Тебе? Но он был ничей, когда я нашёл его! — Ну, а теперь он негласно стал моим. Какая к чёрту разница, кому принадлежит этот жалкий лес, если от него мало толку, кроме как не от создания Всемнужек? — Гридлер повысил тон и, нехотя отпустив чужое запястье, эмоционально всплеснул руками. — Это же нечестно! Я в будущем, где ты показал мне всё, кроме долины, Гридлер, — никак не унимался парень, — так что я хочу увидеть… — Я сказал «нет»! — грозно закричал фабрикант и резко поднялся в полный рост. Гридлер внезапно навис над ним, руками упираясь в подлокотник мебели, из-за чего теперь их лица находились в опасной близости друг от друга. Уанслер от испуга неосознанно вжался в кресло под суровым взглядом изумрудных глаз, что теперь неотрывно смотрели на него свысока. На чужих губах сверкал злобный оскал, обнажающий угрожающе поблескивающие на свету клыки, а брови в тех же эмоциях сдвинулись к переносице. Парень машинально сомкнул колени и прижал руки к груди, чувствуя, как даже в этой попытке какой-никакой самозащиты мелко затряслось его тело, а дыхание на мгновение будто замерло. Его сердце вновь забилось так часто и тревожно, отчего парню стало даже дурно. Гитарист с неподдельным ужасом смотрел прямо в переполненное гневом лицо шатена и не смел отвести от него взгляда, считая, что этим жестом разозлит того куда больше. Гридлер был подобен зверю, которому внезапно наступили на горло требованием показать лес, и это пробудило в нём животную ярость, едва ли не заставив скрипеть от неё зубами. Уанслер боялся, боялся его, столь сильного и опасного человека, под напором которого он не способен дать должного отпора, не способен был произнести ни единого слова, что могло бы вразумить парня, не способен был абсолютно ни на что. А всё потому, что он по-настоящему боялся себя. В этот миг парень готов был к чему угодно. Он ожидал, что фабрикант вот-вот замахнется и ударит его так сильно, как только посмеет, совершенно не взирая на то, что всё это время ранее он старался как можно больше оберегать свою версию из прошлого. В конце концов, запрет прикасаться, а уж тем более бить Уанслера был адресован исключительно персоналу, но никак не самому Гридлеру. Юноша в его руках был послушной, неспособной к сопротивлению мягкотелой игрушкой, с которой он мог поступать так, как ему заблагорассудится, и никто не посмел бы его остановить. Как ни странно, но эта ситуация прекрасно подходила под описанные выше условия, вследствие чего фабрикант внутренне ликовал, ощущая полное превосходство даже над самим собой, но должного упоения чужим страхом он теперь не получал. Парень смотрел в эти чистые голубые глаза, в которых отражались его несколько заострённые черты, что в данную минуту всплеска ярости стали ещё выразительнее, и ощущал тягостное чувство отвращения. Почему он так себя повёл? Почему вдруг вскипел и едва ли не с когтями вцепился в юношу за эту чёртову долину, что теперь являлась не больше, чем пустырем? Неужели, он испугался той жуткой правды, которую может увидеть Уанслер, если заглянет за закрому длинных штор? Что тогда о нём подумает парень и какое решение примет, если узнает, во что он превратил местную экологию? Нет, он просто не мог этого допустить, и именно по этой причине не мог дольше смотреть в невинные глаза, наполненные страхом. В них он видел ту самую правду, от которой чувство вины, что все эти годы гложило его, становилось куда больше, заметно ослабляя все амбиции и решительность безрассудных поступков. Гридлер шикнул и, тяжело вздохнув, так же быстро отстранился от запуганного Уанслера, что даже после этого не сразу позволил себе задышать полной грудью. Он как ни в чём не бывало поправил свой костюм и быстрым движением пригладил выбившиеся из причёски волосы, прежде чем снова принять невозмутимый вид и направиться в сторону своего стола. — Знаешь, Уанслер, — начал вдруг он своим спокойным, вкрадчивым тоном, — я могу показать тебе кое-что намного лучше, чем эта долина. Уголки его губ слабо дёрнулись вверх, и он зазывающим жестом подозвал к себе двойника, что всё ещё выглядел крайне шокированным произошедшим. Он понимал, что столь резкая смена настроений юноше вряд ли понравилась, однако своими действиями фабрикант старался всячески намекнуть Уанслеру на весьма необычное извинение. Парень даже под дулом пистолета не способен был произнести подобное вслух, но никак не исключал возможности сделать это через подарки и заигрывания. Гитарист же на это шумно сглотнул, подсознательно с боязливостью всё ещё ожидая от своего двойника новой резкой смены настроения, но навязчивое любопытство, что снова зажглось внутри от этих интригующих речей Гридлера, заставило его поднялся с кресла и осторожно подойти ближе. На ходу он поправил свою чуть задравшуюся одежду и сдержанно кашлянул в кулак, как только оказался рядом с шатеном. Последний же расплылся в загадочной ухмылке и отошёл чуть в сторону, таким образом открыв парню вид на макет целого города у себя на столе. Тогда же с раскрытых уст Уанслера сорвался вздох искреннего удивления, и Гридлер заметил, как его зрачки судорожно скакали от одного уголка макета к другому, а пушистые ресницы то и дело вздымались вверх и опускались вниз. Со стороны город казался совсем небольшим, даже маленьким, но в реальности он был в десяток, если не сотню раз больше, чем то, что лицезрел перед собой гитарист. Внутри него было множество необычных и непохожих друг на друга домов, в каждом из которых жили люди и счастливые семьи, что занимались своими любимыми хобби, учились, работали и просто наслаждались своей жизнью во Всемнужвиле. Уанслеру и самому захотелось пожить там, в оснащённом всем необходимым городе, где он наверняка бы чувствовал себя как никогда прекрасно. — Так ты… ты владеешь целым городом? — юноша перевёл свой поражённый взгляд на рядом стоящего парня, что с крайним интересом наблюдал за его реакцией со стороны. — Даже больше: я его основал, — с гордостью заявил тот. — Вау, это… это просто невероятно! Поверить не могу, что всё это принадлежит тебе… Гридлер усмехнулся и медленно, почти бесшумно подошёл к юноше сбоку. Левой рукой он осторожно приобнял парня за плечо, тут же замечая, как тот испуганно вздрогнул от такого ласкового, но неожиданного прикосновения. Фабриканту не понравилось, что Уанслер до сих пор чувствовал себя не в безопасности, поэтому попытался загладить свою вину за ранее причиненный гитаристу вред новым мягким касанием свой теперь уже правой руки к его здоровому запястью. У парня земля уходила из-под ног, как только Гридлер немного приблизился к его лицу, обжигая кончик уха своим томным, горячим дыханием, в то время как сам он весь не то побледнел, не то покраснел в ожидании неизвестности. — Да, Уанси, оно принадлежит лишь мне. Но скоро всё это станет только твоим, если ты уже сейчас не остановишься на достигнутом, — тонкие пальцы Гридлера медленно двинулись чуть ниже, нежно переплетаясь с пальцами юноши. — Только взгляни: неужели, тебе не нравится осознавать, что в твоих руках находится то, о чём многие и мечтать не могут? Разве тебе не нравится жить в богатстве и роскоши, о которых ты так долго грезил? Ты ведь прошёл такой трудный путь, чтобы прийти к заслуженной похвале и одобрению матери, а тебя до сих пор интересует какой-то несчастный лес? — его голос звучал всё ниже, а вместе с тем и ещё ближе, чем вызывал у парня целую бурю неконтролируемых мурашек. — Я подарю тебе всё это, если только ты сам того пожелаешь, Уанслер. Гитарист ощущал, как от столь сладостных и томных речей парня у самого уха его кровь буквально вскипала, приятно обжигая кожу изнутри и тягучим, мучительным сгустком скапливаясь где-то там, в животе, практически создавая эффект бабочек. Гридлер действовал, подобно змею-искусителю, и этим приводил Уанслера в замешательство. Чужие руки по-собственнически прижимали его к себе, в который раз заставляя парня чувствовать себя в особенности хрупким и уязвимым. И хотя прежде ему всегда ненавистно было ощущать себя полностью безоружным и открытым перед чужой властью, будь то физическая или моральная, прямо сейчас гитарист отчего-то ощутил приятное удовольствие. Ему было невероятно стыдно и противно за то, что он так безучастно подставлялся под любое проявление внимания со стороны шатена, который всего несколько минут назад показал ему свою совсем иную, отвратительно-ужасающую сторону. Хотелось оттолкнуть того от себя, сказать, чтобы он немедленно прекратил, но страх вперемешку с странной негой, которые возбуждал в нём Гридлер, были куда сильнее этих побуждений. Миниатюрный город, расположенный у двойника на столе, в это мгновение был последним, на чём парень желал заострить своё внимание; теперь его взгляд уже давно был прикован к облачённым в зелёные перчатки пальцам, что будто бы игрались с его, ловко перебирая и всё так же ласково поглаживая. Дыхание совсем спёрло, а пульс участился настолько, что юноше показалось, будто его тело и сознание были на грани отключки, и каждым новым своим движением его двойник лишь способствовал тому, чтобы парень скорее потерял их и целиком отдался во власть Гридлеру. Уанслер слабо прикусил нижнюю губу, стараясь не издать ни одного звука, а уж тем более хоть что-то, что выражало бы его усладу от происходящего, пока лицо его горело от смущения. Фабрикант с жадностью ловил каждую мимолётную эмоцию на чужом лице, то и дело расплываясь в хищной ухмылке и коротко усмехаясь, в то время как низ живота мучительно сводило от факта чужой непорочности. Что-то невероятное было в том, как очаровательно Уанслер терялся под его неоднозначными прикосновениями, становясь безумно податливым, а именно это и было необходимо парню. Теперь он окончательно понял, на что давить, чтобы юноша полностью терял возможность возразить, а, следовательно, внимал и всему, что говорил ему Гридлер, и это открытие заставило его искренне порадоваться и даже взбодриться. Но вскоре парню надоело наслаждаться чужим стеснением, и он вмиг отпустил остолбеневшего парня так, словно тот больше не представлял для него совершенно никакого интереса, после чего спешно обошёл широкий стол с другой стороны. Шатен потянулся к ящику, в котором быстро отыскал нужные ключи, и, оставив те в своей руке, подошёл обратно к Уанслеру. Тот в нерешительности потирал своё плечо здоровой рукой, потупив взгляд в пол и явно переваривая то, что только что произошло. Гридлер скрестил руки на груди и окинул его равнодушным взглядом. — Пожалуй, хватит с тебя на сегодня. Искренне надеюсь, что ты меня услышал, а теперь пора отвести тебя туда, где ты сможешь поспать. Юноша с каким-то глупым выражением лица посмотрел на парня, который, очевидно, ждал, пока тот придёт в себя, и в смятении кивнул ему. Фабрикант натянул обратно свой чёрный цилиндр и голубые очки, благополучно оставленные на столе около получаса назад, и поспешил на выход из кабинета. Следом за ним отправился и Уанслер, что с головой пребывал в каком-то омуте от незнания, как в дальнейшем реагировать на подобную чересчур излишнюю тактильность и близость со стороны своей копии, коей ему, как бы сильно он того не хотел, не получится попросту избегать. Несмотря на это, парень усердно старался запомнить дорогу к своей нынешней комнате, в которой ему предстояло околачиваться до тех пор, пока он не вернётся обратно. И вот, провернув связкой ключей в дверной скважине, Гридлер открыл дверь в непривычно небольшое помещение в нежно-голубых тонах. У стены стояла односпальная белая кровать, рядом с ней — такого же оттенка тумбочка и торшер, а напротив располагался небольшой комод, возле которого было прямоугольное зеркало. Окон здесь не было, из-за чего помещение больше походило на каморку, нежели на спальную комнату, но в эту минуту Уанслеру на это было едва ли не всё равно. Он был по-настоящему рад и тому, что ему отвели хоть какое-то местечко, где теперь он мог в спокойствии и тишине отдохнуть от всего, что произошло с ним за день. — Тут довольно уютно, — проговорил юноша вслух, проходя вглубь комнаты. — Вот и славно. Она твоя, наслаждайся, — Гридлер кинул парню ключи и хотел было закрыть дверь, но Уанслер неожиданно окликнул его: — П-постой! — парень немного замялся, но всё-таки пересилил себя и мягко улыбнулся фабриканту: — Спасибо, Гридлер. Шатен остановился и, повернувшись к гитаристу в полоборота, сдержанно, но искренне улыбнулся тому в ответ: — Сладких снов, Уанслер. Как только чужая фигура в зелёном костюме исчезла из поля зрения, парень грузно упал на кровать, вмиг ощущая её расслабляющую мягкость. Кажется, он ждал этого момента каждую минуту этого бесконечного дня, которому наконец пришло завершение. Уанслер чувствовал, как неприятно гудели его уставшие за день ноги, а голова трещала от переизбытка информации. Он измождённо смотрел в потолок, пока перед глазами прокручивались отрывки сегодняшних воспоминаний, что навряд ли можно будет забыть даже спустя неделю. Среди них была и их первая с Гридлером встреча, и их уговор, на который гитарист согласился так внезапно и необдуманно, отчего до сих пор не мог поверить в реальность происходящего, и та невероятная фабрика, масштабы которой приводили парня в восторг. Но и теперь, когда шатен намеренно покинул его на целую ночь, его яркий образ будто нарочно застыл перед глазами, тем самым мешая как можно скорее погрузиться в сон. В памяти вновь всплыли его острые взгляды и ухмылки, его размеренная речь и властные прикосновения, и Уанслер спрятал вновь раскрасневшееся лицо в ладонях. Почему он думал об этом, как о чём-то томительно приятном? Почему до сих пор остаточно чувствовал фантомное тепло этих дразнящих кожу пальцев сквозь ткань одежды? Почему опять думал о нём, когда остался наедине с самим собой? Юноша запустил пальцы в густую копну своих тёмных волос, тяжело вздыхая полной грудью. «Он так разозлился, когда я сказал ему про долину, — начал размышлять он, попутно поудобнее устраиваясь на новой, никем не тронутой до него кровати. — Да и его запрет… Всё это так странно. Почему он так неоднозначно себя ведёт? Он что-то от меня скрывает?». Уанслер ощутил, как резко потяжелели его веки, а конечности будто стали ватными, грузно сползая обратно на постель. «Да, точно… наверняка это связано с трюфельным лесом. Не просто так он пытался заговорить меня там, в кабинете… Какой ужас, у него ведь почти получилось! Ох, я обязательно… должен буду узнать, что случилось с долиной» — так закончилась последняя мысль в голове гитариста, что окончательно закрыл глаза и тут же провалился в блаженный сон.