just an overlay

Сердце колотиться в груди так быстро, что Уанслеру кажется, будто он с минуты на минуту потеряет самообладание, а вместе с ним и сознание от такого непозволительного количества адреналина в крови. Картинка перед глазами сильно плывёт, из-за чего создаётся эффект противной мыльности — парень отчаянно пытается сосредоточиться на том, чтобы сфокусировать взгляд прямо перед собой, в эту секунду чувствуя себя особенно потерянным и уязвимым. Ему кажется, что он просто умирает в кромешной темноте и одиночестве, задыхается собственными истошными криками, которые так и не вырываются наружу, утопая и растворяясь где-то глубоко в груди, ощущает холод, пробирающий до самых кончиков пальцев, из-за чего те будто пронзали сотни — нет, тысячи иголок. Гитарист слышит чужой голос, ставший для него таким любимым и в то же время ненавистным, что в своей излюбленной томной манере повторяет одно и то же, словно мантру:

«Ну же, отпусти себя, и ты дашь мне свободу. Просто позволь себе окунуться в неё, и ты уже никогда не станешь прежним».

Юноша в который раз шепчет какие-то неясные обрывки фраз, в которых едва ли можно было разобрать жалобные отрицания и мольбы прекратить, а в лучшем случае просто заткнуться, пока он окончательно не сошёл с ума. Хотя, вероятно, Уанслер и без того уже невероятно близок к этому. Влага собирается в глазах, пока в горле появляется это саднящее ощущение удушающей боли, из-за которой сдерживать слёзы становится всё сложнее. Парень импульсивно, без раздумий подается вперёд в надежде убежать прочь и разрыдаться там, где его никто и никогда не найдёт, прочь от этого места и этого досаждающего голоса. Однако не успевает Уанслер обронить ни одной слезинки, как в это же мгновение ему на глаза с нажимом ложатся чужие ладони, забирая у Уанслера последнюю возможность побега в совокупности с видимостью хоть чего-либо. Он тихо всхлипывает, чувствуя, как ровное дыхание на затылке неприятно обжигает его тонкую кожу, но первое время даже не пытается сопротивляться. Лишь тогда, когда его тело осторожно подталкивают вперёд, руки гитариста судорожно хватаются за запястья человека, нахождение которого рядом каждый раз будоражило сердце и не на шутку пугало и без того измученный происходящим разум. Гитарист с шипением и возмущёнными мычаниями пытается освободиться от их сильной хватки до тех пор, пока та вдруг сама не исчезает. Проморгавшись, парень медленно поднимает взгляд голубых глаз на большое зеркало напротив. Он с гримасой ужаса скользит по своему отражению, что вовсе ему не принадлежит: перед ним стоит не он, а его двойник. Это страшное, до боли в груди знакомое отражение Гридлера, что хищно улыбается ему прямо оттуда, с зазеркалья, вцепившись руками в гладкую поверхность зеркала. Уанслер замечает, как чужой оскал при виде него становится куда более свирепым, почти нечеловеческим, а кончики зелёных перчаток чуть натягиваются под острием его не менее устрашающих когтей, которыми он так и норовит поцарапать поверхность стекла, а вскоре, быть может, с наслаждением проткнуть ими и беззащитное тело юноши. «Это не я. Это не я… Это не могу быть я!» — неверяще кричит про себя он, в испуге отшатываясь назад и тут же лихорадочно ощупывая себя руками. Это точно его тело, такое исхудалое и измождённое, со всеми выступам, мелкими родинками и недостатками, о которых знал лишь он сам, но никак не фабриканта. Юноша крепко обнимает свои плечи и слышит, как громко бьётся его сердце в грудной клетке. Он вовсе не хочет отдавать двойнику то, что по праву принадлежит одному только ему. Уанслер поверить не может, что их сердца могут биться в унисон, будучи частью двух абсолютно разных, но в то же время совершенно одинаковых людей. Не может поверить, что эта личность, больше похожая на яростного зверя, нежели на настоящего человека, и есть он в совсем недалеком будущем. Гитарист ни за что на свете не хочет видеть себя таким. Пожалуй, он будет готов продать душу за то, чтобы никогда не стать таким. На секунду в отражении мелькает блеск линии металла, и спустя уже мгновение в чужих руках появляется тот самый топор, которым когда-то парень собственноручно срубил своё первое дерево. В какой-то степени это и правда было отправной точкой переломного момент в его жизни, ведь, если бы не это весьма опрометчивое решение, он бы вряд ли сейчас оказался здесь, страдальчески наблюдая за тем, как по крупицам разрушается его некогда счастливая жизнь. Уанслер замирает в ожидании, и его глаза, переполненные страхом, распахиваются шире, когда Гридлер замахивается и со всей силы ударяет заточенным топором по зеркалу. Он задерживает дыхание, словно ныряет под воду, и как завороженный смотрит на то, как лезвие вонзается в хрупкое зеркало, отделяющее его от этого монстра. Раздаётся оглушительный треск, и десятки мелких осколков разлетаются во все стороны. Парень громко кричит не то в исступлении, не то в приступе горя и сильно жмурится, с опаской закрывая затуманенную информацией голову руками. Когда всё стихает, он всё ещё практически не дышит; гитарист, до сих пор не открывая глаз, прислушивается к каждому шороху, пока тонкие пальцы в панике крепче сжимают собственные локоны тёмных волос. Уверенный шаг, под каблуком которого мелкие крошки стекла создают впечатление хруста костей. Ещё один. И ещё. Уанслер сжимается, ощущая, что тело его дрожит, словно от сильного мороза в середине января, и ему совершенно не хочется открывать глаза. Он знает, что к нему всё ближе приближается его копия, но тело не хочет слушаться, будучи скованным оцепенением и животным ужасом. Инстинкт самосохранения возвращаются лишь тогда, когда он слышит, как лезвие топора с характерным звуком заносится уже над ним под злорадную усмешку. Из груди юноши вновь вырывается новый крик, он и вмиг срывается с места, едва не оступившись в самом начале. Ноги не слушаются: предательски скользят подошвой о тёмный пол, спотыкаются друг об друга и бегут не так быстро, как нужно было именно сейчас. Он жадно, почти рвано хватает воздух приоткрытым ртом, совершенно позабыв о всех правилах дыхания, хотя искренне надеется, что выдохнется не раньше, чем успеет сбежать от Гридлера, ну или на крайний случай спрячется хоть где-нибудь. А тот, кажется, ни на минуту не сбавлял темпа, буквально преследуя парня по следам с инструментом на плече наперевес. — Ты боишься меня, не так ли, Уанслер? Помни, что ты сбегаешь от себя, ха-ха! Я мог одарить тебя всей властью, которую я имел, но для неё ты оказался куда слабее и ничтожнее, чем я думал, — доносилось в спину по мере того, как Уанслер бесшумно глотал свои слёзы. — Ты не оставляешь мне выбора, Уанси. Я не позволю мешаться у себя под ногами такому отребью, как ты! Он слышит, как чужие шаги становятся не только чаще, но и громче, и быстро оборачивается назад. С его уст слетает очередной вопль, когда он видит, что двойник приобрёл размеры какой-нибудь многоэтажной высотки, из-за чего казался куда более жутким. Последний уже не бежал, а скорее вальяжно шёл прямо за из последних сил бегущим Уанслером и без особых усилий размахивал теперь уже таким же огромным топором в опасной близости с парнем, всячески пытаясь если не задеть, то хотя бы припугнуть того этим. Он заливисто смеялся по мере того, как гитарист, пытаясь увернуться, падал или спотыкался обо что-то, что с этого расстояния разглядеть было почти невозможно, и смех этот эхом разносился по всему простаранству абсолютной темноты. Но вскоре Гридлеру надоедает эта глупая игра в «кошки-мышки», и он немного наклоняется, чтобы дотянуться рукой прямо до парня. Без особого труда он хватает его, надежно зажимая в свой кулак под очередные крики и недовольные возгласы Уанслера, и расходится в зловещей улыбке, вновь оголяющей его жуткие клыки. — Попался, — смакует он, поднося брыкающегося парня ближе к своему лицу. — Как думаешь, что о твоём поведении подумает любимая мамочка? Что ты можешь предложить ей, чтобы загладить вину? Как насчёт денег, а, Уанси? Прежде, чем Уанслер успевает сказать хоть что-то, другая рука фабриканта ловко перехватывает его за шкирку одежды и начинает слабо потряхивать. Он, очевидно, ожидал, что с юноши градом посыплются заветные зелёные бумажки, ради которых тот и начал своё детище, но с этих действий не последовало ничего, кроме ужасного головокружения и тошноты для парня. Гитарист никогда ещё не чувствовал себя настолько униженным и беспомощным, и от этого на душе скреблась целая свора кошек, что мучительно сдирали её остатки своими острыми когтями, спрятанными за с виду мягкими и пушистыми лапками. Не получив желаемого, двойник хмурится, и его улыбка тут же исчезает с лица: теперь в его мимике прослеживается отвращение, как если бы он держал вовсе не Уанслера, а какую-нибудь мохнатую, длинную гусеницу. Свободной рукой он чуть сдвигает очки на нос, теперь уже напрямую прожигая в юноше дыру ненависти и презрения. — Ах, да, я совсем забыл, что у тебя их нет. Как жаль, а мамочка ведь так любит деньги! Их, но только не тебя. — Ты лжец! Я делаю всё, что могу только ради матери, и она это ценит! Она любит меня! Любит, слышишь? — слёзно кричит Уанслер, почти срывая голос. — За что тебя можно любить? Ты же просто бесполезная тряпка, не добившаяся в этой жизни ровным счётом ничего, в том числе и её любви! — он склоняет голову на бок и указательным пальцем свободной руки слабо толкает парня в туловище. — Ты сам прекрасно знаешь, что без моей помощи ты никто. Забудь об этом чёртовом лесе и том, кем ты был когда-то. Подумай о том, кем ты станешь теперь. Будь со мной, Уанслер. Будь мной… — Н-нет! Оставь меня, прошу! Уходи, уходи! Гридлер выглядит крайне разочарованным, и это прослеживается в его малейшем телодвижении. Зелёные глаза наполняются яростью, становясь ещё темнее и насыщеннее, и он снова быстро прячет их за тёмным стеклом аксессуара. Его тело почти дрожит от переполняющего гнева, но лицо шатена остаётся всё таким же недовольным. Он немного отстраняется от парня, что был почти на грани истерики, которую старательно пытался подавить, и как ни в чём не бывало поправляет свой зелёный костюм, свободной рукой стряхивая с него невидимые крошки и пыль. — В таком случае, знай: ты сильно подвёл свою мамочку, Уанслер, — приторно произносит парень материнским голосом, отчего у юноши кровь стынет в жилах, а сердце словно пронзает кинжалом. Он манипулятор. Такой же манипулятор, как и его мать, как и вся их дрянная семейка. Уанслер всегда это знал, просто никогда не хотел себе в этом признаваться, романтизируя каждую мелочь с их стороны, больше напоминающую подачку, нежели проявление истинной любви и заботы. Жить в семье тиранов, что издеваются над тобой если не физически, то как минимум морально, было крайне тяжело. Юноше, скрипя зубами, приходилось осознавать это, а потому и пытаться искать хорошее даже в том, где его никогда и не было — такова уж его тонкая, чувственная натура. Но что, если Гридлер прав? Быть может, ему и правда пора отказаться от всего, что даже в эту минуту обременяет его, утягивая за собой на дно, и начать жить так, как хотелось бы того только ему, а не его семье. Но разве это не значит, что он готов эгоистично бросить всех ради собственного счастья? Ему больше не придётся ставить себя на второй план, не придётся намеренно подстилаться под кого-либо в наивной надежде угодить или сделать приятно, совсем позабыв о своих интересах и потребностях? Тогда он сам будет заставлять всех падать ему в ноги, сам будет унижать и довлеть над теми, кто когда-то сомневался в нём. Тогда он покажет им всем, как же сильно они ошибались. С тех пор, как Уанслер остался здесь, эти мысли пленяют его каждую ночь, постепенно пуская свои корни соблазна ещё глубже. Фабрикант зародил в нём семя сомнений ещё тогда, когда они пожали друг другу руки в ходе ничего не значащей сделки, за которой скрывалась вся истина корыстных намерений Гридлера. И как давно он стал таким же? Как давно поддался этому мнимому желанию быть лучше всех, присвоить себе всё, что только возможно? Как давно потерял любовь и сострадание ко всем, кого когда-то считал заслуживающими этих чувств? Уанслер так запутался. Ему хочется сбежать отсюда, подальше от своей безумно пугающей копии, от общения с которым по спине то и дело пробегали противные мурашки, заставляющие тебя поёжиться. Прочь из этого места, полностью пропитанного деньгами и властью, от которых в горле стояло тошнотворное чувство. Он просто хочет сбежать от Гридлера и той гнусной жизни, что терпеливо дожидается его здесь. Чужие пальцы вдруг размыкаются, и Уанслер оказывается в воздухе, более не поддерживаемый ничем. У него совсем нет сил на крики, отчего он беспомощно размыкает свои губы, выпуская изнутри сдавленный вздох, пока его руки, ровно как и конечности, вмиг становятся ватными и очень тяжелыми. Юноша вытягивает их перед собой в очередной бесполезной попытке дотянуться до чего-то или кого-то, кто мог бы ему помочь, вместе с тем ощущая, как быстро его тело несётся к земле. Он мельком бросает взгляд на всё ещё стоящего рядом Гридлера и одними губами шепчет его имя, на которое тот лишь насмешливо дёргает уголком губ. Ему не остаётся ничего, кроме как закрыть глаза и смириться с тем, что ему никто не поможет, кроме него самого. Уанслер с глубоким вдохом подскочил на кровати, сбивчиво дыша через рот и крепко ухватившись руками за ткань пижамы на груди. В его широко распахнутых голубых глазах до сих пор отчётливо блестел испуг, а учащённый пульс набатом неприятно стучал в висках так, словно по ним били молотком. «Это всего лишь сон. Просто дурной сон, успокойся, Уанслер…» — мысленно вторил он себе, делая размеренные глубокие вдохи и выдохи, чтобы восстановить дыхание и хоть немного расслабиться, а также поскорее отойти от пережитого в своих фантазиях ужаса. Мелко подрагивающие руки понемногу успокаивались, и напряжение, словно струной натянутое вдоль позвоночника, постепенно спадало, заставив парня с облегчением выдохнуть. Уже прошло больше двух недель, как гитарист прожил на фабрике, бок о бок со своим разбогатевшим двойником, а ночные кошмары всё никак не покидали его, невольно становясь главным недугом. Из-за них он частенько не высыпался, отчего выглядел ужасно нервным — в лучшем случае только первую половину дня — и ещё долго не мог нормально общаться с Гридлером, который, будто назло парню, крутился вокруг с расспросами о том, почему тот в который раз за прошедшие дни выглядел таким разбитым и подавленным. Пару раз тот даже с самолюбием шутил, мол, он уже на полпути к становлению успешным предпринимателем, ведь скоро у Уанслера будут такие же синяки, как и у него. Но юноша не знал, что на это отвечать. Если бы он сказал правду, то парень наверняка бы сильно разозлился по причине, что Уанслер молчал раньше, игнорировал его, очевидно, показную взволнованность и вообще смел думать о нём такое, а в гневе он шатена боялся, пожалуй, больше всех остальных его непредсказуемых состояний настроения; если бы соврал, то это было бы попросту бессмысленно. Гридлер точно что-нибудь да заподозрил, а, как следствие, стал наседать куда сильнее прежнего, чем лишь больше выводил из себя и без того неспокойного парня. Именно поэтому гитарист предпочел сторону многозначительного молчания, за которым чаще всего скрывал все свои страхи и истинные мысли в отношении фабриканта. Глупо? Определённо, ведь таким образом поступают только маленькие дети, коим парень уже давным-давно не являлся, но у Уанслера не оставалось выбора. Он находился между двух огней чрезмерной заботы и устрашающей ярости Гридлера, и ему не хватало смелости, а может и духа, чтобы выбрать что-то одно и при этом не пожалеть об этом. Парень осознанно предпочёл путь избегания до тех пор, пока что-нибудь не придумает. — Эй, каланча! Что случилось? — неожиданно послышалось сбоку, и Уанслер в испуге вздрогнул. — Ты бледнее поганки… Юноша резко перевёл свой взгляд на край кровати и в неверии потёр глаза для того, чтобы убедиться, что это не продолжение видений его больного воображения. Каково же было его удивление, когда он понял, что перед ним взаправду сидит Лоракс. Тот самый приставучий «заступник деревьев», от замечаний и нотаций которого Уанслер вечно отбивался и которого за это на дух не переносил — юноша никогда ещё не был так рад видеть это забавное мохнатое существо перед собой, а особенно теперь, когда образ долины и абсолютно всё с ней связанное каждый раз грезилось ему в свободные от работы и фабриканта минуты задумчивости. Она напару с Лораксом уже давно стали его запретным плодом, к которому Гридлер всячески не позволял дотянуться. — Лоракс! — почти взвизгнул он и радостно всплеснул руками. — Бог мой, я так рад тебя видеть! Гитарист бросился к нему в крепкие объятия, чувствуя, как чужие пышные усы приятно щекотали шею. Хранитель что-то приглушённо буркнул себе под нос, вероятно, совсем не ожидав столь бурной реакции, но спустя несколько секунд Уанслер ощутил ответное ласковое поглаживающее прикосновение маленьких лапок к своей спине. Лоракс всё такой же мягкий и пушистый, как в последний раз, когда парень к нему прикасался, отчего на лице тут же расцветает искренняя улыбка, вызванная целым приливом удовольствия от прекрасных воспоминаний. Он был до безумия счастлив, что хранитель появился рядом в нужное время, когда Уанслер чувствовал себя таким угнетённым, когда совсем не знал, что ему делать и куда податься. Ему определенно нужен был совет, а может и два, и дух леса просто обязан помочь ему в этом. Лоракс — его последняя надежда и отдушина, что не даст ему окончательно сойти с ума рядом с этой нарциссической версией себя. Он и есть его тонкая соломинка, за которую парню непременно нужно ухватиться перед тем, как он окончательно утонет в этом мерзком болоте меркантильности и лицемерия. Да и, ко всему прочему, юноша в действительности успел достаточно сильно соскучиться по нему. — Я как раз пришёл проведать, как у тебя дела. Кажется, у тебя был плохой сон? — с некоторой обеспокоенностью спросил Лоракс, чуть отстранившись от парня. — Да, очередной кошмар, — Уанслер отвёл взгляд в сторону и неловко потёр своё плечо. — Что-то они зачастили… но ничего, это неважно. Хранитель слегка нахмурился, вероятно, заметив, что парень явно что-то недоговаривает. Гитарист же вовсе не желал обсуждать это, поэтому слабо хохотнул и вновь поспешил натянуть на лицо радостную улыбку. Он поудобнее устроился рядом с духом и вновь с воодушевлением заговорил: — Как поживает долина? На пальмах ещё есть ягоды? Ох, я так давно их не ел! А как Крохотулик? Он наверняка соскучился по мне… Расскажи мне, Лоракс! — Без тебя в долине всё просто замечательно, — в чужих словах была доля насмешки, но Лоракс старался звучать дружелюбно. — Никаких тебе звуков топора, никаких сваленных деревьев и только счастливые зверюшки, которым никто и ничто не угрожает. В том числе и Крохотулик. — Ну, да, без меня. К-конечно… — Уанслер как-то особенно сильно поник, из-за чего хранитель вновь встрепенулся. — Ты чего кислый такой? Неужто не по нраву жить здесь? Я-то думал, что тебя обратно будет силком не затащить, а ты какой-то весь хмурый. Разве не об этом ты мечтал, когда деревья рубил? Гитарист ненадолго перевёл свои блестящие от влаги глаза обратно на Лоракса и спешно поднёс руку к лицу, потирая переносицу, за этим жестом пытаясь скрыть своё отчаяние и грусть. Он не понимал, чего именно этим пытается добиться от него дух леса: тот либо попросту глумится над его некогда огромными амбициями, либо намеренно давит ему на совесть, которая и без того не давала парню продыха на протяжении почти месяца. Уанслер шумно вздыхает, и лицо его приобретает измученный и вместе с тем рассерженный вид. — Ох, Лоракс, это просто невыносимо! Я ужасный, нет; я отвратительный человек! Я представить не мог, что в будущем стану таким. Когда я вижу его, я совершенно ничего не могу поделать со своей нерешительностью. Я становлюсь неподвижной статуей, с которой он безнаказанно делает всё, что захочет, а я… я-я просто… Подумать только, я боюсь самого себя. Под конец голос юноши стихает, практически переходя на истеричный шёпот. Его ладони закрывают куда больше побледневшее лицо, и на какое-то время комната, ранее наполненная отчаянными криками Уанслера, вмиг поглощается гнетущей разум тишиной. Лоракс с глубокой задумчивостью смотрит на несчастного гитариста, который в своём действии будто бы пытался спрятаться от собственного страха и всего, что окружало его прямо сейчас. Он ещё никогда не видел парня таким смятённым и уставшим, и от этого на душе у хранителя стало неспокойно. Возможно, что его урок оказался слишком жестоким для Уанслера, но куда более вероятно, что последний этот урок ещё попросту не усвоил. В конце концов, он ведь сам только что почти слёзно признался Лораксу в том, насколько сильно его пугает неизвестность того, как именно вести себя с Гридлером и что делать для того, чтобы исполнить поручение хранителя. Лоракс шумно вздохнул и подошёл ближе к парню, что всё ещё сидел в этой неподвижной позе. Он осторожно погладил его по плечу, как-то по-отцовски глядя на гитариста с жалостью и сожалением. Его в действительности хотелось приласкать и утешить. — Забери меня, прошу… — приглушённо умоляет его Уанслер. — Забери меня отсюда, Лоракс! Мне надоело, я видеть его не могу! — Тише-тише, Уанслер. Послушай, я вижу, что тебе тяжело, но вспомни, ради чего я отправил тебя сюда. Сейчас ты сбегаешь от него, спасаясь от чужого гнева и жадности, но кто же тогда спасёт от этого трюфельный лес? — Думаешь, я не пытался? — Тогда почему так быстро опустил руки? — Это бесполезно, — парирует он, с недовольством скрещивая руки на груди. — Да и вообще, как я могу помочь, если даже не знаю, что с ним? Он запрещает мне взглянуть на долину, не то, что заговорить о ней. — Значит, плохо пытался. Если бы ты стремился помочь, то давно бы это сделал вместо того, чтобы сидеть и пререкаться, — хранитель смотрел на парня с неким укором, хоть и всё так же по-дружески. — Ладно, вот что я тебе скажу, каланча: нужно стать смелее. Самое время подумать о ком-то, кроме себя, и заодно показать это тому, кем ты стал в будущем. Ты ведь хочешь увидеть то, во что превратилась долина с этими твоими Всемнужками? — Х-хочу. — Тогда попробуй проявить чуточку настойчивости и храбрости! Я лишь хочу, чтобы ты понял свою главную ошибку и исправил её вместо того, чтобы вновь сбегать от ответственности. Тебе здесь плохо, Уанслер, я это вижу. Так почему бы не попробовать перестать бездействовать? Вот увидишь, твоя здешняя личность обязательно прислушается к твоим словам, и тогда — кто знает? — быть может, это сподвигнет остановиться вас обоих. Парень чуть нахмурился и по неизменной привычке поднёс указательный палец ко рту, вероятно, с трудом переосмысливая всё, что намеревался донести до него Лоракс. Как бы то ни было, это забавное существо было абсолютно право: Уанслер с неким остервенением пытается сбежать отсюда лишь потому, что его гнетёт и ужасает сам Гридлер, его характер, поступки и поведение, но никак не то, чем занимается этот человек. В глубине души гитарист до сих пор с замиранием сердца превозносил шатена выше самого себя и вместе с тем убеждённо считал, что весь этот бизнес пусть и изничтожил в нём всё хорошее своими огромным деньгами, но так или иначе оставался вполне внушающим и прибыльным. Он невольно вдохновлял и мотивировал юношу к тому, чтобы поскорее заполучить всё то же с крайне самонадеянным условием совершенно другого подхода к полученному заработку и власти, что вместе с этими деньгами упадёт прямо к нему в ноги. И, будучи опьянённым этими мыслями, Уанслер совсем забывал обо всей подноготной экологической катастрофы, которую он создал собственными руками. Да, парень днями и ночами мечтал взглянуть на прекрасный трюфельный лес, но исключительно от скуки и своего нежелания проводить время с фабрикантом, но никак не из побуждений к его сохранению. Как сувенир, годами стоящий на полке, на который достаточно было взглянуть парочку раз, чтобы раствориться в приятных воспоминаниях и утолить накатившую печаль. Именно это ему так старательно и пытался объяснить Лоракс. Гитарист закрыл глаза и шумно вздохнул. Кажется, ему и правда пора собраться духом, дабы дать отпор своей слишком зазнавшейся копии, а вместе с тем, наконец, прояснить для себя все риски и исходы столь масштабного бизнеса. Как только парень открыл глаза, то почти сразу мягко улыбнулся всё ещё сидящему рядом хранителю и вновь осторожно приобнял того. — Я уверен, ты обязательно со всем справишься, каланча, — он улыбнулся юноше в ответ. — Спасибо, Лоракс. Обещаю, что непременно добьюсь своего, — заявил Уанслер куда более уверенно и нехотя высвободил духа из своих длинных рук. Затем он проследил, как Лоракс поощряюще кивнул ему и, разгладив свои пушистые усы, напоследок слабо помахал в рукой в знак прощания. Гитарист повторил за ним этот жест, несмотря на то, что в одном только взгляде его тоскующих глаз горел огонёк детской, почти глупой надежды, что хранитель всё-таки его не бросит. Однако последний быстро подошёл к краю кровати и, с кряхтением спрыгнув с неё, исчез прямо в воздухе, так и не коснувшись пола. Уанслер вмиг подорвался к нему, чтобы убедиться в чужой пропаже, и уголки его губ снова опустились вниз, позволяя грусти и досаде практически застыть на его лице. Он в который раз остался наедине с нескончаемыми, вставшими комом в горле мыслями о своём двойнике. Гридлер чувствовал, как разгорячённая новым приступом гнева кровь быстро бежала по сосудам, почти заставляя их вздуватся. Он стиснул зубы так сильно, что их уже сводило от боли, в то время как длинные пальцы даже сквозь зелёную ткань неприятно впивались в кожу ладони — если бы не перчатки, у парня наверняка бы остались маленькие ранки по форме ногтей. Другая его рука оставалась лежать на поверхности двери комнаты Уанслера, как бы опираясь на неё, хотя сам шатен уже давно перестал подслушивать чужие стенания и отошёл чуть поодаль. Его лицо было мрачным, отчего синяки под глазами казались более выраженными, а черты стали совсем уж резкими и отталкивающими. Фабрикант буквально источал обиду вместе с разочарованием во всём, что он услышал из глубины помещения. Он не знал, на кого злился больше. Факт столь яростного стремления Уанслера сбежать отсюда, а в частности от шатена, как ни странно, особенно болезненно резал по сердцу, но в то же время приводил Гридлера в замешательство, оставляя искренне недоумевать, что он успел сделать не так, раз вызвал у парня такое отвращение. Но мысль о том, что Лоракс пытался хитроумно помешать его делу, вот только на этот раз через мало в чём понимающего юношу, буквально заставляла его трястись от возмущения. Мало того, что этот наглый дух нарочно подбивал гитариста своими поистине благочестивыми идеями по защите никому не нужного леса, тем самым вызывая у парня куда больше сомнений и неуверенности в правильности своих решений, так ещё и призывал к тому, чтобы Уанслер шёл против, как оказалось, жестокости Гридлера! Такое парень считал возмутительным и предательским как минимум со стороны своего двойника, которого он заботливо пригрел под своим крылом и позволил даже чуточку больше, чем следовало бы. Пожалуй, не стоило так поощрять и лелеять его раньше времени, и тогда не пришлось бы слышать эти неблагодарные слова из уст легкомысленного Уанслера. Однако Гридлер не мог, просто не мог принять это как данное в силу зарождающейся глубоко внутри привязанности к этому очаровательному парню и, как следствие, воспринял чужие мольбы в качестве сигнала к исправлению. Пожалуй, ему и правда следовало быть чуть сдержаннее рядом со столь ранимым и восприимчивым юношей, а вместе с тем попробовать использовать чуточку больше пряников вместо кнутов, дабы целиком заполучить всё доверие и интерес парня. Конечно же, до поры до времени. «Ну, ладно, Уанси. Посмотрим, как ты заговоришь со мной, когда я одарю тебя тем, в чём ты нуждаешься» — отныне шатен предпримет всё, что только будет в его силах, лишь бы расположить к себе Уанслера. Гридлер несильно встряхнул головой, намереваясь настроиться на дальнейшую работу касаемо своего предприятия, горько хмыкнул и спешно поправил чуть съехавший на бок чёрный цилиндр, пока он пытался подставиться ухом к двери. Ему необходимо было немного расслабиться, потому как тратить остатки нервов на, по субъективному мнению фабриканта, подобные пустяки всегда оказывалось напрасным. У него слишком много проблем, чтобы думать о том, как лучше угодить своему двойнику, лишь бы тот не разрушил его великие планы. Шатен как можно более бесшумно отошёл подальше от комнаты гитариста и, как только удостоверился, что ему незачем больше скрываться, перешёл на уверенный и широкий шаг, ведущий прямиком к его кабинету. Всё это — просто вздор, за который Уанслер перед ним обязательно ответит.