just an overlay

Как только последняя Всемнужка оказалась на полке, Уанслер вытянул руки над головой и с блаженным стоном прогнулся в спине до самого хруста. После этого напряжение в позвоночнике чуть ослабло, и тупая боль потихоньку начинала отпускать, сменяясь на приятную расслабленность в каждой конечности. Он с гордым выражением смотрел на результат своей утомительной работы, которая непременно должна была понравится и Гридлеру. Иначе он без каких-либо сожалений бросит одну из этих коробок прямо тому в лицо за моральный и физический ущерб. Юноша не знал точно, сколько времени прошло с тех пор, как его покинул шатен — гитарист в принципе плохо ориентировался по биологическим часам, от которых теперь и вовсе не было смысла в силу постоянного нахождения в помещении, — но имел предчувствие, что тот совсем скоро объявится здесь снова. И этот факт, как ни странно, вновь создавал совсем уж странный диссонанс в чувствах. Всё это время Уанслер поистине наслаждался каждой минутой, проведённой наедине с собой, вдали от этого надменного и не на шутку пугающего его фабриканта, что одним своим присутствием приводил парня в напряжение, но вместе с тем он испытывал нечто, очень похожее на тоску. Вопреки всем своим радостным вздохам и ощущению долгожданного спокойствия, гитарист отчётливо понимал, что скучает. Кажется, он слишком долго не ощущал никого рядом с собой в этом странном, совершенно незнакомом ему месте, из-за чего на душе появилось гнетущее своей тяжестью и силой чувство полного одиночества. Быть того не может, чтобы он скучал по этому жестокому, эгоистичному и самовлюблённому человеку? Парень скорее признался бы себе в том, что нездорово зависим от своей матери, нежели в том, что поскорее желал увидеть высокую фигуру Гридлера рядом, услышать его вкрадчивый, томный голос и ощутить силу его прикосновений на своей руке или плече, от которых по всему телу пробегал целый табун волнующих мурашек. Он с ужасом пришёл к этой мысли сейчас, когда из глубин фабрики, кажется, послышались уже совсем знакомые шаги, которым Уанслер с едва заметной улыбкой и глазами, горящими от ожидания, повернулся навстречу. Однако всё это оказалось очередным обманом возбуждённого столь сокровенными мыслями сознанием, из-за чего юноша с новой силой застыдился как своей реакции, так и этих чувств. «Да, я соскучилось, и мне одиноко без него» — говорило часто бьющееся в груди сердце, на что разум грозно, настойчиво вторил: «Ты вечно себе выдумываешь, начни наконец слушаться меня». Ему явно не хватало силы воли, чтобы переступить через себя и без ярых сопротивлений принять их как данное. Именно поэтому, если он сейчас же не прекратит думать об этом, гитарист наверняка окажется задушен собственной упёртостью и уверенностью в том, что нельзя подпускать шатена слишком близко к себе. Уанслер в задумчивости потупил взгляд в пол прежде, чем прикрыть глаза и сделать вдох полной грудью. Ему определённо стоило немного успокоиться и подумать о чём-нибудь другом. Например, о своём доме и семье, ради которой он сейчас, превозмогая свое нежелание, и занимается всем этим; о собственном будущем, глядя на которое теперь, со стороны, остаётся только поражённо охать и восторженно взмахивать руками каждый раз, когда Гридлер показывал ему что-то, пару лет назад казавшееся таким недостижимым; о тех очаровательных лесных зверюшках, которых парень одновременно так любил и в особенности злился на них в те случаи, когда они по просьбе Лоракса мешали ему рубить трюфельный лес. Уанслер с улыбкой вспоминал о том, как те настойчиво мешали ему вязать Всемнужку. Тогда они то и дело крали нитки или иголки, пока юноша ненадолго отворачивался или куда-то отходил за недостающим кусочком шёлка, прятали уже готовые вещи и мерцали светом каждый раз, как только он садился за работу. Порой это было до ужаса невыносимо, и парень не раз срывался на них, пытаясь выгнать из дома или в который раз давая новое пустое обещание, что больше он не тронет ни одного дерева, если они сейчас же не уйдут отсюда. Что-то в этом было по-настоящему уютное и приятно согревающее, отчего гитаристу стало несколько легче. Решив не терять время, пока злосчастные мысли о Гридлере отпустили его, гитарист спешно направился в сторону машинного отделения — они мельком проходили его, когда шатен показывал фабрику, но этого было достаточно, чтобы понять, куда ему следовало идти. Буквально на ходу он предварительно засучил рукава и скинул с плеч подтяжки, тем самым оставляя те вызывающе болтаться у него на бёдрах. Как только Уанслер оказался на месте, его лицо и тело обдал жар, исходящий от без устали работающей техники, а пар, то и дело выходящий из отдельных клапанов, создавал вокруг него подобие тумана. Он вмиг отшатнулся назад, размахивая руками у лица в надежде отогнать излишнее обжигающее кожу тепло, и тогда же с чуть испуганным криком неожиданно упёрся во что-то ногами, едва не споткнувшись. К счастью парня, это оказался целый ящик инструментов, по всем правилам безопасности оставленный прямо на полу. Юноша с облегчением выдохнул и нагнулся к нему, почти сразу отыскивая необходимый ему разводной гаечный ключ. Оставив шляпу висеть на каком-то рычаге, Уанслер поудобнее перехватил инструмент в своих руках и стал обходить трубы со всех сторон, пытаясь выискать среди них ту, что протекает. Это оказалось достаточно легко, ведь не заметить целую лужу растёкшегося по полу чёрного масла прямо над местом стыка со станком было просто невозможно. Гитарист начал с той трубы, которая текла больше всех остальных, ведь площадь масла, оказавшегося на полу, вот-вот грозила достигнуть кончиков его новеньких ботинок. Он принялся туго затягивать гайки с такой силой, какую только мог себе позволить в силу общей измотанности как организма, так и сознания, в то время как лицо его источало усердие и сосредоточенность. Ему то и дело приходилось сдувать с лица мешающие перед глазами пряди тёмных волос, что через несколько минут игриво сползали обратно, чем изрядно выводили парня из себя. Да и горячий пар, игриво окутывающий с ног до головы, в конце концов заставил Уанслера почти рывком снять с себя галстук-бабочку, чтобы немного расстегнуть верхние пуговицы рубашки и тем самым хоть немного облегчить своё пребывание вблизи тепла от усердно работающей техники. Меж тем Гридлер стоял на открытом балконе своего кабинета, локтями опершись на белоснежные перила, где раньше любил внезапно появляться Лоракс и своим приходом лишний раз напоминать парню о том, каким ужасным человеком он стал. Сам шатен тогда отмахивался от хранителя, будто от надоедливой мухи, бросая фразы из рода: «я знаю», «хватит» и «захлопнись уже». Хорошо, что он уже давненько не видел его пышных усов здесь, у себя на фабрике. От длинной сигары в его пальцах исходила тонкая струйка ядовитого дыма, что, прежде чем раствориться в прохладном вечернем воздухе, рисовала в нём неповторимые узоры, красиво перетекающие из одного в другой. Фабрикант провожал это явление совершенно пустым взглядом тёмно-зелёных глаз, в которых отражался маленький красный огонёк табачной палочки, что загрязняла собой и без того отравленный смогом воздух ещё больше. Солнце уже едва заметно, будто стыдливо выглядывало из-за линии горизонта. Вся некогда чудесная долина, от которой теперь осталось не больше, чем название, постепенно погружалась во тьму приближающейся ночи, такой холодной и таинственной. Гридлер обожал тёмное время суток как раз-таки за его пугающую неизвестность и некую власть над всем живым: именно ночь погружала в свои цепкие объятья всех, включая и людей, которые, не смея противостоять её силе, устало плелись к подушке в надежде наконец-то отдохнуть или закончить этот невыносимый день; именно ночь пробуждала вдохновение своей атмосферой, когда половину комнаты тускло освещает одна лишь настольная лампа, тёплые лучи которой вступали в негласную схватку с полумраком, будто добро из последних сил пыталось одолеть зло, что в конце концов всё равно победило бы. Шатен хищно ухмыльнулся, понимая, что вполне осознанно ассоциирует ночь с собой, таким же всесильным и устрашающим других человеком. По этой же причине он каждый раз с безумной увлечённостью любовался ею, абсолютной темнотой. Парень сделал очередную затяжку и выпустил удушающий дым наружу, глядя куда-то в даль — всё те же одинокие пни, казавшиеся бельмом в глазу, были везде, куда ни глянь. От этого ужасающего пейзажа просто невозможно сбежать, потому как он был повсюду. Сколько лет прошло с тех пор, как он занимается этим? Год? Три? Пять? Гридлер явно сбился со счёту, ровно как и с количества собственноручно уничтоженных им деревьев, коих когда-то здесь были целые сотни. Раньше их яркие верхушки, больше походящие на леденцы, весело выглядывали друг из-за друга, так и соблазняя прикоснуться к себе. Но это было давно, и теперь всё иначе. Как бы то ни было, парень с рвением будет продолжать развивать свою компанию, пока это будут позволять хоть какие-то силы и ресурсы. Это экономика, где существуют простые капиталистические отношения общества, посредником в которых выступает именно фабрикант. Он вовсе не виноват в том, что его дело оказалось столь прибыльным, а деревьев в трюфельном лесу — так мало. Шатен даже не пытался думать об этом, когда мечта всей его жизни в один миг по щелчку пальцев превратилась в реальность. К тому же, не используй он этот лес по назначению, это обязательно сделал бы кто-нибудь другой, ведь так? Не он виновник всего, что произошло здесь, а всего лишь удачное стечение обстоятельств. Разве он настолько плохой человек? Да и тем более, кому вообще есть хоть какое-то дело до этих жалких деревьев, пока люди удовлетворяют те потребности, которые считают приоритетными? «Уанслеру» — имя, так неожиданно всплывшее в сознании, заставило парня сдавленно закашлять и выругаться себе под нос. Ну конечно, как он мог забыть про этого парнишку. Такого наивного, смешного и ведомого парня, которым он и сам когда-то был. Рано или поздно его наверняка заинтересуют эти жалкие деревья и то, куда пропали все животные, но тогда фабрикант как-нибудь выкрутится или придумает иное решение проблемы, а пока это не имело никакого значения. Парень будет всячески стараться занимать гитариста чем-нибудь, дабы последний исключал мысли о неугодном Гридлеру лесе, плюсом ко всему лишний раз не действовал ему на нервы своими допросами. Пока Уанслер здесь, у него на фабрике, он будет в полной безопасности, и шатен об этом позаботится. Но взамен тому придётся вести себя как положено, иначе шатену не останется ничего, кроме как заставить своего двойника силой. Гридлер горько усмехнулся, как только вспомнил, как в игривом жесте надвинул чужую шляпу юноше на глаза. Куда же вдруг подевались его былая неприязнь и отвращение в ответ на столь глупые дурачества? Почему он вообще позволил себе подобное, если прекрасно знал, что опускаться до такого уровня при его статусе просто непозволительно? Неужели, в присутствии своей копии шатен посчитал это не столь важным, потому как Уанслер был явно не тем, перед кем стоило бы распинаться? Очевидно, что он ещё с первых минут нахождения здесь успел понять, какова его версия из будущего на самом деле, поэтому не обязательно теперь поддерживать эту роль каждый раз, когда они общаются, лишь бы гитарист не забывал об этом. Но не значит ли это, что Гридлер проникается к парню симпатией, а потому и идёт навстречу при отсутствии собственной выгоды? В конце концов, юноша воспринимался им ровно так же, как и сотни других людей, встающих у него на пути изо дня на день, однако в этот раз его посетило какое-то непривычное чувство беззаботности. Парень впервые за эти годы не задумался о том, что ему необходимо всегда держать статный и высокомерный вид, отчего давно забытое ощущение счастья напару с покоем посетили его в куда большем объёме. В ту минуту фабрикант, казалось, снова ощутил себя совсем молодым и беспечным человеком, у которого в жизни не было никаких забот, а уж тем более не было невероятно большого груза вины на плечах, что и по сей день не даёт расправить их в полную меру. Он вновь ощутил себя Уанслером, так страстно нуждающимся в признании и любви, и страсть к жизни в ту же секунду наполнила его душу. Эта мысль приводит Гридлера в замешательство, заставляя желваки на скулах слегка дёрнуться, а брови чуть сдвинуться к переносице. Это звучало так странно и глупо, но иного объяснения столь яркому умозаключению парень найти не сумел. Кажется, это нечто, вроде самой настоящей привязанности, из-за которой теперь шатен чувствовал себя крайне некомфортно наедине с самим собой, не имея возможности слышать этого как всегда возмущённого или радостного голоса рядом, не чувствовать на себе этого пытливо-боязливого взгляда голубых глаз из-под прекрасных густых ресниц, придающих лицу юноши ещё больше красоты, не имея возможности прикоснуться к его нежной коже рук и лица, отчего тот раскраснеется или вздрогнет. Но более того, именно из-за неё парень чувствовал, что рядом с ним может быть самим собой, не беспокоясь о том, как на это отреагируют другие, в том числе и его мать. Но, нет, его молодая копия попала сюда не просто так, и Гридлер должен помнить об этом и том, что угрожает его бизнесу, а не о том, как безотрадно и тоскливо теперь находится здесь без Уанслера. К слову, пора бы уже проверить, как у него дела. Фабрикант приоткрыл рот и, в наслаждении прикрыв глаза, выпустил наружу последний сгусток дыма, прежде чем затушил сигару прямо о светлые перила. Парень закрыл панорамные стеклянные дверцы, зашторил их такими же тёмно-бордовыми шторами, как и в спальне, и быстро подошёл к столу, где оставил свой цилиндр и очки. Неохотно вновь надев всё это на себя, он устало вздохнул и ещё какое-то время поглядел в пустоту перед собой, будто собираясь с мыслями, после чего спешно вышел из кабинета, прикрывая дверь. Как только Уанслер добрался до последнего болта, гайка от его неосторожного движения слетела с кончика и с неприятным звяканьем упала на пол. Он что-то негромко прошептал себе под и нехотя полез за ней, оказываясь прямо над протекающей трубой. Вариантов было не шибко много, поэтому пришлось немного извернуться, чтобы случайно не задеть что-либо ещё в этом весьма тесном отверстии или испачкаться, чего хотелось меньше всего в силу избежания очередных язвительных замечаний Гридлера. Однако по излюбленному всеми закону подлости в самый последний момент, когда юноша с победным «есть!» схватил гайку и собирался было подняться в полный рост, ему на лицо капнула вязкая капля машинного масла, противно стекающая по щеке и заставившая парня неприятно зажмуриться. Гитарист попытался быстро стереть это тыльной стороной перчатки, надеясь, что без какого-либо следа избавился от неё, хотя на деле же лишь сильнее размазал небольшое пятно по коже. Когда же он вылезал обратно, то вдруг заметил кое-что ещё, вмиг привлёкшее всё его внимание. И как же он сразу не разглядел продолговатых окон у самого основания крыши? Хотя, Уанслер был крайне заворожен внутренним устройством фабрики, отчего вряд ли заметил бы эти окошки без чужого упоминания. С этого ракурса через них было видно лишь темнеющий горизонт и чёрный дым от высоких труб завода, устрашающе торчащих на фоне затянутого густыми, будто грозовыми тучами неба. Парень задумчиво покрутил пальцем у рта: он был уверен, что если подняться на точку, несколько выше этой, то через них, вероятно, можно будет разглядеть и заветный трюфельный лес спустя несколько лет, как гитарист негласно присвоил его себе. Эта идея заставила его заметно повеселеть и даже взбодриться. Уанслер не стал лишать себя такой прекрасной возможности, тем более учитывая собственный порыв любопытства, который не исчезнет до тех пор, пока он увидит хотя бы одну пальму, ну или то, что от них осталось. Да, пусть Гридлер ему и запретил, но кто сказал, что он об этом узнает? Отложив инструмент с гайкой в сторону и для более надёжной хватки сняв с рук перчатки, юноша крепко взялся руками за те выступы металла, которые посчитал наиболее безопасными, после чего осторожно стал подниматься наверх, отталкиваясь ногами от всего, на что успевал опираться. По мере того, как он поднимался всё выше, чуть обжигая пальцы и лицо, волнение и трепет всё сильнее нарастали внутри, будто бы подгоняя Уанслера в своих действиях. Нечто волнительное и вправду было в том, какой он увидит здешнюю долину теперь. И вот, ещё несколько усилий, и парень оказался на самом верху поршня, где было намного жарче, нежели внизу. Он вмиг устремляет свой взгляд на окна, и с его уст срывается разочарованный стон: ему не хватало всего пары несчастных сантиметров, чтобы наконец лицезреть трюфельный лес. И всё-таки гитарист не хотел мириться с тем, что потратил свои остаточные силы впустую, поэтому, чуть нахмурившись и закусив губу, он стал аккуратно приподниматься на носочки, внимательно всматриваясь в вид за пределами фабрики и предвкушая секунду, когда он нарушит чужой запрет. В этот же миг гитарист слышит громкий хлопок дверей, заставляющий его испуганно вздрогнуть и обернуться в сторону шума. Чёрт возьми, его двойник будто знал, когда нужно заявиться сюда! В эту же секунду парня с головой охватывает паника, и он пытается всё так же осторожно, вот только куда быстрее спуститься тем же путём, каким и залезал. Но от спешки носок его ботинка не успевает опереться на что-либо и потому соскальзывает, а сам Уанслер с криком следом падает вниз, случайно задевая руку о твёрдый выступ металла. Хорошо, что высота была небольшая: он отделается лишь небольшими синяками на спине и локтях. Гитарист сдавленно мычит от вмиг вспыхнувшей боли, прижимая пальцами другой руки тыльную сторону рассечённой в кровь ладони, попутно с этим слыша, как до боли знакомый удар каблука раздаётся всё ближе и ближе. Парень чувствует, как сильно подскочил его пульс от волнения, поэтому в спешке пытается вернуть своё сбившееся дыхание в норму перед тем, как появиться на глаза Гридлеру и, немного успокоившись, поднимается обратно на ноги. Он быстро прячет израненную руку за спиной и наигранно улыбается только что вошедшему шатену. — Как твои успехи? — с улыбкой интересуется он, мельком взглянув на Уанслера. — В-всё прекрасно! Я как раз заканчивал с трубами, — голос парня дрогнул из-за очередного приступа пульсирующей боли. Кажется, Гридлер не заметил этого — ну или же намеренно проигнорировал, — позволяя юноше немного расслабиться. Шатен не спеша обошёл сначала машинное отделение, таким образом оценивая качество починки, после чего продефилировал к складскому помещению и на какое-то время остановился там. Пока он был увлечён осмотром отлично проделанной юношей работой, сам Уанслер вновь схватился за кисть, беспомощно кусая губы ради того, чтобы удержать себя от очередного мученического стона. Мама всегда говорила, что он с самого детства был «неженкой», на что парень недовольно фыркал и обижался, пока сам каждый раз чуть ли не навзрыд плакал, когда больно ударялся коленом о землю. Кажется, за годы мало что поменялось, правда на этот раз обошлось без слёз. Когда же знакомая фигура в зелёном вновь появилась из-за угла, гитарист резво обтёр лишнюю кровь о край фартука и вновь завёл её за спину, всё так же слабо улыбаясь. На чужом лице, что как всегда оставалось серьёзным, в этот миг промелькнуло явное удовольствие от увиденного, что крайне обрадовало Уанслера. — Несмотря на все твои глупые пререкания, я не сомневался, что ты со всем справишься, — парень поспешил подойти ближе к юноше, прямо на ходу снимая свои блестящие очки и оставляя их болтаться в руке. Как только фабрикант оказался напротив Уанслера, прежние эмоции медленно покинули его, сменяясь какой-то озабоченностью. Он с удивлением заметил, несколько нервный был вид у юноши, который, страшась быть пойманным, неловко кашлянул в кулак и отвел взгляд в сторону, коротко хихикнув. Всё в его движениях было каким-то рваным и лихорадочным, из-за чего Гридлер с особенным вниманием долго рассматривал его с ног до головы — парень либо его боится, либо точно что-то скрывает. Тогда же его юркий взгляд с особым интересом скользнул на расстегнутую у ворота рубашку, что выглядело крайне привлекательно и несколько заигрывающе. Парень в искушении мысленно закусил губу и постарался как можно лучше отпечатать эту картину у себя в памяти до следующего, вряд ли возможного раза. Сам гитарист чувствовал себя особенно неуютно под пристальным взглядом зелёных глаз, что своим холодом и глубиной прожигали его насквозь. Парень слышал, как громко стучало сердце в грудной клетке, отдаваясь в висках и эхом отражаясь от их стенок, и боялся, что оно вот-вот выскочит оттуда прямо Гридлеру в руки. И всё же он, превозмогая собственный страх, нерешительно поднял голову прямо к нему, в то время как рука его продолжала отзываться ноющей болью. Его голубые глаза тут же встретились с чужими, и парень в ожидании чего угодно шумно сглотнул. — Что это, Уанслер? Сердце пропустило ещё один удар, и Уанслер рефлекторно сжал руку за спиной в кулак, в который раз испугавшись столь наводящего вопроса. — О чём ты? — юноша изобразил непонимающий вид, на что Гридлер устало закатил глаза. — Об этом, — он указал пальцем на свою щёку. — Где ты успел испачкаться? «Фух, Боже мой, пронесло» — радостно подумал парень, немного успокоившись. Он совсем позабыл об этом, хотя был полностью уверен, что без следа стёр с лица всё масло. Уанслер хотел было коснуться до щеки пальцами той руки, которую в эту секунду так старательно прятал от шатена, но вовремя опомнился и осёк себя. Парень негромко хохотнул и незнающе пожал плечами, надеясь, что в этом жесте Гридлер прочтёт его нежелание обращать на это внимание. Но у последнего, очевидно, были свои планы на этот счёт. Он коротко хмыкнул себе под нос и с совершенно безэмоциональным выражением принялся стягивать свою зелёную перчатку с левой руки. Очки уже давно оказались закреплены дужкой за пиджак, чтобы лишний раз не мешаться. Гитарист смотрел на всё происходящее с некой растерянностью, потому как понятия не имел, что собирается делать фабрикант, однако не посмел даже сдвинуться с места. Гридлер уложил перчатку в карман костюма, оставив её наполовину свисать оттуда вниз, и, поднеся большой палец ко рту, быстро облизнул его. Парень видел, как тонкая ниточка слюны протянулась от кончика языка до кожи, когда тот отстранил свою руку, и эта картина, на которую он так завороженно смотрел, практически не моргая, невольно заставила его покраснеть. Он и сам не знал, чего смутился больше: этого чересчур интимного жеста или собственной наблюдательности. Однако куда больше Уанслера повергло в шок то, как быстро шатен разорвал и без того небольшое расстояние между ними, приблизившись почти вплотную. Юноша попытался отшатнуться, по привычке прикрываясь рукой, на что Гридлер резко, но деликатно схватил его за затылок, тем самым не оставляя шансов сбежать прочь. — Замри и не дёргайся, это совсем не больно. В тот же миг Уанслер ощутил прохладную влагу на своей коже, а вместе с тем усладу от того, как нежно чужие длинные пальцы слегка зарылись в его мягкие волосы. Парень напротив несколькими мазковыми движениями усердно стирал масло с его порозовевшей не то от жары вокруг, не то от собственного стеснения щёки, для удобства немного развернув голову гитариста набок. Их лица находились слишком близко, так, как Уанслер ещё никогда ни к кому не приближался, отчего он кончиком носа ощущал тёплое, ровное дыхание Гридлера в совокупности с чарующим ароматом его вкусного и, вероятно, дорогого парфюма. Парень смотрел на него, не смея пошевелиться или вздохнуть, будто и правда застыл в этом редкостным моменте проявления чужой заботы. Или же фабрикант просто терпеть не мог грязь, поэтому и вызвался помочь? Впрочем, сейчас гитаристу было на это откровенно плевать, потому как все его мысли сводились к тому, чтобы случайно не вдохнуть приятного аромата, исходящего от Гридлера, чуть больше, чем стоило бы. Уанслер неожиданно для себя вдруг вспомнил, что ему не стоило позволять двойнику вытворять с ним всё, что тот пожелает, и прикасаться там, где он захочет, поэтому парень поспешил обхватить чужое запястье свободной рукой в надежде хоть немного отстранить ту от своего лица. Но в тот же миг кисть пронзила резкая боль, заставившая его громко промычать, и он в приступе испуга посмотрел прямо Гридлеру в глаза: в очередных попытках противостоять шатену он напрочь забыл о своей травме. Парень вмиг убрал свою руку прочь, словно её ошпарили кипятком, и обеспокоенно перевёл взгляд на кисть Уанслера. Последний заметил, как на лице шатена, что, казалось, побледнело ещё сильнее, вспыхнул такой же испуг, быстро перетекающий в тревогу, а затем и в возмущение. Гридлер не глядя обтёр остатки масла на пальцах о перчатку, после чего одним быстрым движением натянул ту обратно на руку и вмиг подорвался к юноше. Он с бережностью взял его ладонь в свои и принялся всё с тем же трепетом осматривать её, стараясь не причинить тому боли. Хотя пару раз из уст Уанслера всё-таки донеслись шипения и приглушённые «ай». — Почему ты прятал её от меня? Почему не сказал сразу? — его повышенный голос звучал сурово, почти угрожающе. — Как это произошло? Отвечай сейчас же! — Я… я не з-знаю, я просто… — парень всерьез был так напуган, из-за чего никак не мог собрать мысли в кучу, дабы придумать что-то хоть чуточку разумное. — У меня соскочила рука, когда я затягивал гайку, и… я случайно задел ею поршень. Успокойся, Грид, здесь нет ничего серьёзного! Гридлер слегка прищурился, прекрасно ощущая какую-то недосказанность в чужих словах. В нём, подобно океану в шторм, бушевала злоба и обида, вызванные нежеланием Уанслера довериться ему и без страха сказать о том, что его беспокоило, а вместе с тем новый приступ искреннего переживания за человека, некогда казавшегося ему безразличным. Господи, да ведь с ним могло случиться всё, что угодно! Он так и думал, что его нельзя оставлять здесь одного без присмотра, иначе гитарист создаст проблемы если не другим, так себе точно. Однако, вновь посмотрев на ладонь юноши, по которой тонкими струйками стекали ярко-красные капельки крови и глухо ударялись о землю, оставляя за собой маленькие пятнышки, игриво поблескивающие на свету, фабрикант словно опомнился. В то же мгновение он чуть смягчился во взгляде и тяжело вздохнул. Почему это странное чувство беспокойства никак не отпускает его? — Я, конечно, помню, что был несколько неаккуратен раньше. Но чтобы настолько… Ладно, к чёрту эту болтовню. Давай, пошли со мной. С этими словами он всё так же аккуратно выпустил руку Уанслера и, резво подхватив растерянного парня теперь уже под локоть другой, буквально силком повёл за собой. Сам юноша не успел сказать или сделать ничего, чтобы выражало его протест, да и сам он ясно понимал, что без чужой помощи ему всё-таки не обойтись, а иначе рука так и будет не давать ему покоя всю оставшуюся ночь. Парень предпочёл многозначительно промолчать, едва успевая покорно следовать за практически бегущим вперёд Гридлером, что крепко держал его под руку и явно не собирался отпускать до тех пор, пока они не окажутся вне стен завода. Уанслер не знал, нужно ли ему поблагодарить того сейчас или чуть позже, однако странное чувство вины перед парнем за то, что он вновь потревожил его и, возможно, доставил ненужные проблемы, не давало ему покоя всю дорогу.