just an overlay

Шатен был на взводе, и это чувствовалось даже в их повседневном общении. Когда парню приходилось с некоторой опаской заходить в чужой кабинет, дабы взять очередное поручение, он каждый раз с ужасом подмечал особенно мрачный вид явно уставшего всем происходящим Гридлера. Взгляд его тёмно-зелёных глаз становился пугающе пустым, что придавало образу фабриканта и вовсе не живой облик, а синяки под глазами становились ещё больше, а вместе с тем выразительнее. За последние дни на компанию свалилось множество проблем — Уанслер понял об этом, украдкой наблюдая за своим двойником, что с головой был поглощён бумажной волокитой, нескончаемыми телефонными разговорами на повышенных тонах и прочими тонкостями бюрократии, с которой периодически поневоле приходилось встречаться лицом к лицу. Деятельность экоактивистов в последнее время сильно участилась, из-за чего Гридлеру днями напролёт поступали целые пачки недовольных писем за злоупотребление вырубкой и ужасно испорченный смогом воздух, о содержании которых гитарист, конечно же, не знал. Поначалу почти все они несли в себе относительно мягкие просьбы принять хоть какие-нибудь меры, однако общественное недовольство продолжало накапливаться, подобно снежному кому, в то время как фабрикант предпочитал не делать ровным счётом ничего, что бы могло хоть как-то помочь природе. Как следствие, они становились всё более грубыми, а порой и вовсе напрямую оскорбляли как бизнес, так и самого владельца фабрики. Такие письма парень с особым удовольствием любил читать Уанслеру вслух, смакуя буквально каждое осквернение его не такого уж и светлого образа успешного человека и каждую фразу про то, как гнусно и жестоко тот поступает, игнорируя всё, что только могло бы помешать его прибыльному делу. По мере чтения он неосознанно наматывал целые круги по кабинету — у юноши от столь монотонных движений начинала кружиться голова, — эмоционально всплескивал руками для лучшего эффекта драматизма, раскатисто смеялся и порой даже вскрикивал от возмущения, пока пальцы его с непреодолимой злостью сжимали несчастную бумажку в руках до треска. Сам юноша на эти сцены проявления чужого цинизма лишь безучастно кивал и устало сползал в кресле, подставив руку под внезапно отяжелевшую мыслями голову. Под ощущением этой гнетущей неловкости и дискомфорта он непроизвольно дёргал ногой, на колено которой положил свободную руку. Она, к слову, уже давно зажила, чему в особенности был рад не только Уанслер, но и его копия из будущего. И если парень радовался тому, как быстро она затянулась и тем самым перестала доставлять какие-нибудь неудобства, Гридлер же с неподражаемой ухмылкой наслаждался исключительно фактом своей блестяще оказанной медицинской помощи, благодаря которой чужая рука осталась здорова. Ну, конечно же, чему ещё мог радоваться человек, каждое утро проводящий у зеркала добрых полчаса от общего времени своей насыщенной работой жизни. А что он мог сказать ему? Что все эти люди правы, а то, чем занимается сейчас Гридлер, заместо себя безуспешно намереваясь выставить их дурками, которые не знают, с кем имееют дело — просто смешно? Быть может, он и хотел бы, но действовать на нервы человеку, у которого они были и без того подпорчены последними событиями, было весьма опрометчиво и рискованно. За всё то время, пока он находился с ним рядом, гитарист уже давно, практически на интуитивном уровне прочувствовал, когда правда могла ему помочь, а когда могла сделать только хуже. Каждый раз такой выбор казался Уанслеру чем-то непосильно тяжёлым, а вместе с тем едва ли не решающим его дальнейшую судьбу. И всё-таки порой парень никак не мог определиться насчёт того, что следовало бы выбрать, дабы на него не обрушился очередной шквал гнева фабриканта. В таких случаях на помощь всегда приходило многозначительное молчание. Действительно, куда лучше сделать вид покорного слушателя, чтобы позволить Гридлеру выпустить немного пара прежде, чем юноше вновь придётся столкнуться с ним один на один ради неизбежного разговора касаемо уже порядком наскучившей работы. Вот и сейчас ему совершенно не хотелось тешить чужое самолюбие очередными похвалами и неискренними согласиями, а потому не оставалось ничего, кроме как покорно молчать на всю желчь, которую в эту минуту извергал из себя двойник на всех и вся.

»…Вам должно быть стыдно за то, какой опасности Вы подвергаете местную фауну и нас в том числе!» «Подавись своими грёбанными деньгами! А лучше в задницу их засунь, иначе отберут. Ты ведь за это только и трясёшься!» «Почему бы не выделить больше денег на улучшение очистительных сооружений? Думаете, такая халатность сойдет Вам с рук?» «…никогда бы не подумал, что Вы настолько самонадеянный придурок, одержимый своими продажами»

— Идиоты! Да как они смеют угрожать и хамить мне? — яростно вопил Гридлер, отчего юноша вздрогнул и тут же ощутил напряжение во всём теле. — Я засужу их всех до единого! Ещё посмотрим, кому что с рук сойдёт. Парень с рвением разорвал бумагу на маленькие кусочки, тем самым намереваясь немного успокоиться и, вероятно, прийти в себя. Ему на самом деле не хотелось злиться, а уж тем более впадать в истеричные состояния в присутствии Уанслера, за которыми Гридлер совершенно не видел границ дозволенного, да и каких-либо границ в целом. Все эти слова касались его уже не косвенно, а прямо, и именно по этой причине вызывали столь яркую реакцию, а на душе оставляли ужасно неприятный осадок. Его пару раз буквально укололи туда, где оказалось больнее всего — в его открытое эго и чрезмерную надменность. После каждого нового прочитанного вслух письма Гридлер буквально переживал всё заново, отчётливо ощущая, как невыносимо становилось высмеивать тех, кто в этот миг с особой силой давил на внезапно открывшиеся раны фабриканта. Но куда больше ужасала мысль о том, что в эти раны однажды решится надавить и привычно давно притихший Уанслер, и вот тогда-то это и станет его концом. Гридлер наверняка не выдержит такого отношения после всего, что он сделал для парня; он будет рвать и метать, если узнает, что юноша добросовестно займет сторону этой гнусной толпы, повернувшись к нему спиной, и тогда же шатен сделает всё, чтобы проучить парня за неправильный выбор. Если последний не захочет взять любезно протянутую фабрикантом руку, то он схватит её сам. Гридлер не пойдёт против этой толпы в одиночку, нет. Он утянет за собой в эту страшную пучину расплаты и несчастного Уанслера, ведь тот и есть он, а, значит, грехи у них также общие. Фабрикант попросту не позволит парню уйти от этого вполне заслуженного наказания, основоположником которого тот стал. Не позволит гитаристу бросить его тогда, когда именно этот взгляд бездонных голубых глаз будет необходим для того, чтобы набраться уверенности и в который раз уповаться своим превосходством в тот миг, когда шатен в очередной раз пройдётся по головам под собственный раскатистый смех. И всё-таки именно сейчас Гридлеру становилось крайне тяжело контролировать столь бурные эмоции, что вызвали в нём эти, казалось бы, ничего не значащие слова. Вместо того, чтобы в агонии носиться туда-сюда, судорожно перечитывая одни и те же рукописные строчки, парню следовало взять себя в руки с целью показать прошлому себе, как сильно он от него отличается. Как минимум достоинством и решительностью, которые Уанслер благополучно утратил под давлением собственной матери. Но сейчас Гридлер в некотором страхе осознал, что в нём всё так же прослеживаются совершенно чужие, но в то же время до боли знакомые черты эмоциональности и импульсивности. Он, столь серьёзный и извечно скупой на эмоции человек, в это мгновение вёл себя, подобно малышу, которому запретили есть сладкое перед едой. Сейчас он вёл себя ровно так, как обычно вёл себя Уанслер. Как странно, а ведь раньше такого никогда не было. Почему в нём спустя столько лет вновь просыпается внутренний ребёнок? Почему он снова позволяет себе показывать истинные чувства в присутствии своей версии из прошлого, несмотря на то, что обмолвился этого не делать? Не нужно быть гениальным человеком, чтобы самостоятельно додуматься, что виной тому — внезапно проявившийся холод и намеренное игнорирование со стороны юноши. Гридлер сжимал пальцы в кулак до побеления в костяшках, со вставшей поперёк горла гордыней и отчаянием признавая: он стал слишком зависим от внимания Уанслера. И последний это тоже понимал, а вместе с тем и ощущал. Тот слишком часто находил порой совсем уж глупые отмазки, дабы лишний раз не пересекаться с фабрикантом взглядами, потому как с каждым новым днём в них плескался всё больший, интригующий и вместе с тем настораживающий Уанслера огонёк нездоровой заинтересованности. Парень старательно пытался игнорировать этот достаточно очевидный факт, несмотря на то, что собственное тело невольно откликалось на эти странные взгляды и жесты, сводя какие-либо потуги к сопротивлению или отвращению до минимума. Пожалуй, они оба всегда нуждались в этом внимании, вот только гитарист в силу своего юношеского максимализма и нехватки должной любви со стороны матери находил в этом особую отдушину, коей оставался довольствоваться неприлично долго, считая себя всё так же ценным и нужным в глазах столь загадочного и хладнокровного человека. В какой-то мере это было парню на руку, ведь сблизиться с Гридлером было его первостепенной задачей, благодаря которой он впоследствии мог с большей вероятностью уговорить того прислушаться к поступающим жалобам, ну или на крайний случай сократить чужую погоню за деньгами. И всё-таки для парня это оставалось мучительным испытанием, в преодолении которого ему — как бы сильно того не хотелось — необходимо было переступить через свои страхи и нежелания. Гитарист не любил оставаться с Гридлером наедине дольше положенного даже после того разговора с Лораксом. Пусть на словах он и пообещал, что вмиг станет храбрецом, который непременно покажет циничному парню всю сущность его эгоистичной и жестокой натуры, на деле же Уанслер продолжал днями продумывать их предстоящие диалоги, вызывающие приступ тревоги, а порой и вовсе с головой накатывающей паники. Он мог часами репетировать свою мимику и жесты у зеркала, лишь бы не показаться чересчур неестественным и нервным, старался держать тон голоса твёрдым и в какой-то степени упрямым исключительно во благо собственного успеха. Ради слепой надежды, что всё случится именно так, как он запланировал; что это поможет ему навсегда распрощаться с этим местом и вернуться домой с возможностью облегчённо выдохнуть. И вот, казалось, юноша был полностью готов к судьбоносному разговору, в котором он покажет шатену свой настоящий характер, так что же может ему помешать? Ах, да, Гридлер. От одного только сурового взгляда изумрудных глаз, жадно скользящих по его хрупкому телу, юноша взволнованно перебирал внезапно вспотевшими и мелко подрагивающими пальцами, потупив взгляд в пол до тех пор, пока сам фабрикант в нетерпении ни спросил лаконичное: «Что?». «Ничего» — хотел бы ответить он и тут же убежать прочь, однако парень лишь неловко улыбался и как ни в чём не бывало принимался за порученную ему работу под всё так же вопросительный взгляд двойника. Это было просто унизительно, глупо и жалко. Уанслер лишь спустя пару минут заметил на себе пытливый взгляд парня, вероятно, всё это время ожидавшего его реакции, и тогда же неловко кашлянул в кулак. Шатен подошёл к юноше чуть ближе и, наклонившись, с привычной бестактностью в отношении личных границ, практически заглянул последнему в глаза, которые тот нарочно отвёл в сторону. — Что ты думаешь насчёт этого, Уанслер? Парень свёл брови к переносице и осторожно поджал пальцы на своём колене, чувствуя, как их кончики стало неприятно покалывать от напряжения, что медленно разливалось в каждую клеточку тела. Чужой тон звучал лукаво, но оттого не менее настойчиво: Уанслер понял, что ему придётся ответить на вопрос Гридлера. Он неохотно поднял на него свои глаза, тут же встречаясь ими с пристальным взглядом фабриканта, а уголки его губ дёрнулись вниз. — Не понимаю, зачем ты тратишь своё время на чтение оскорблений, вместо того, чтобы прислушаться к содержанию этих писем, — честно признался Уанслер, замечая, как лицо напротив приобретает черты недовольства. — Я и без того делаю всё, что от меня требуется ради продаж, Уанси. И эти люди не смеют указывать мне, как руководить моим бизнесом. В том числе и ты, — подчеркнул он тоном и слабо ухмыльнулся. — Я не указываю, а советую, — парень упёрся руками в подлокотники кресла, теперь уже в ответ с внезапно вспыхнувшей в нём смелостью заглядывая повеселевшему Гридлеру в лицо. Быть может, это его шанс? — И сейчас ты просто ведёшь себя, как капризный ребенок. Последний резко отстранился и звучно, но как-то слишком уж надрывно рассмеялся. Что-то в этом смехе было до жути пугающее и отталкивающее, отчего Уанслер боязливо свёл колени вместе и подался грудью назад, опасаясь, что фабриканту такое заявление было если и не так уж приятно, то как минимум ощутимо задело его высокомерие и убеждение, что он куда взрослее этого наивного, одержимого своими юношескими фантазиями и мечтами о богатом будущем двойника. Чужая насмешка сползла с лица так же быстро, как и успела на нём появиться. Тем не менее, на его губах всё ещё играла искривлённая обидой ухмылка. — Ах, кажется, Уанслер недоволен. Что же делать? Гридлер знал, что сидящий перед ним парень был по горло сыт всем происходящим, вероятно, не меньше, чем сам шатен, но гитарист не понимал одного: его двойнику жизненно необходимо было выплеснуть свой накопившийся гнев хоть в какое-то русло, чтобы в дальнейшем от этого не пострадал и сам Уанслер. Он не хотел причинять тому вред под воздействием своего эмоционального и психологического нестабильного всплеска, и именно поэтому выговаривался ему в такой изощрённой форме. В конце концов, юноша — первый и единственный, кому фабрикант позволил бы увидеть себя в таком состоянии. Быть может, именно потому, что Гридлер уже давно смирился с тем фактом, что подпустил парня достаточно близко к себе ради фантомного чувства контроля над Уанслером? Разве не в этом и смысл всех взаимоотношений, подпитанных чем-то, походящим на симпатию? Жаль только, что от последнего шатену становилось всё сложнее избавляться. Гитариста в этот миг преследовали двоякие чувства. Ему хотелось продолжить то, что они начали, ведь это бы непременно свело их к обсуждению злосчастной долины, и в то же время его душа сотрясалась под ощущением поселившегося внутри страха и опасений. Парень рассчитывал, что Гридлер заведётся самостоятельно, а он лишь воспользуется моментом уверенности и подхватит, однако, к его разочарованию, продолжения их угрожающе вставшей ребром перепалки не последовало. Уанслер шумно выпустил из лёгких горячий воздух и устало проследил, как шатен молча отошёл к столу, собираясь сделать то, что в таких ситуациях предпринимал обычно: избавлялся от источника его нынешних проблем и беспокойства. Рывком отбросив голубые очки на стол, он уселся в своё красное кресло и, совершенно позабыв о каких-либо рамках приличия, вальяжно закинул свои длинные ноги на стол, сразу же скрестив их в худоватых лодыжках. Участь для всех подобных жалоб, как ни удивительно, была всегда одна: самый нижний ящик в отделении рабочего стола. Уанслер помнит, как когда-то в очередной раз принёс эту стопку шатену — он даже не поднял на него взгляда, увлёкшись пересчитыванием денег, — на что тот с безучастным выражением лица кивнул на заранее открытый отсек, до краёв заваленный этими чертовыми жалобами. Юноша был уверен, что ещё немного, и ящик не будет толком закрываться, но в таком случае двойник обязательно найдет новое место, куда можно будет продолжать сваливать весь этот ненужный, по его мнению, «хлам». Парень с внутренним сожалением и горечью смотрел на них, понимая, что к ним уже никогда не притронуться вновь, что большинство текстов так и останется непрочитанным, а на просьбы никогда не откликнуться; очевидно, даже не попытаются. Вот и сейчас Гридлер без задней мысли лёгким движением свалил мешающие бумажки в ящик правой рукой, а другой потянулся к лежащим на столе отчётам. Он бегло пробежался глазами по конкретным цифрам и фразам, желая увидеть исключительно то, что было нужно ему, пока Уанслер продолжал неотрывно наблюдать за ним. «Я должен с ним поговорить. Сейчас или никогда» — заключил он в мыслях и, в предвкушении прикусив нижнюю губу, поднялся в полный рост. Уанслер не должен потерять этот редкий шанс попытки подступиться к шатену, иначе он вновь окажется обречен на бесконечные репетиции напротив зеркала. Такими темпами он скоро точно сойдёт с ума. Юноша неспешно подошёл к рабочему столу фабриканта и слабо поморщился: тот был завален кипой бумаг, над которой повис запах застоявшегося крепкого кофе, вызывавшего у парня отвращение. — Какой ужас. Ты хоть что-то ешь, кроме своего кофе? — решил подступиться парень, скрестив руки на груди. — Я не голоден, — Гридлер потянулся за сигарой. — Но ты ведь и крошки в рот не брал с утра. Когда вообще ты последний раз ел? Фабрикант устало закатил глаза и поджёг табачную палочку, поднося ту к губам под осуждающий взгляд голубых глаз. Он сделал глубокую затяжку и выдохнул скопившиеся во рту клубы дыма в воздух, в наслаждении чуть запрокинув голову, после чего безэмоционально ответил: — Не помню. Возможно, вчера. Уанслер выглядел крайне потрясённым услышанным, о чём свидетельствовали его беспорядочно вздымающиеся и опускающиеся густые ресницы. Он не понимал, почему вместо обсуждения леса его вдруг так тронула чужая безответственность в отношении собственного здоровья. Однако гитарист чувствовал, что беспокойство это вытекает из сути, в которой оба они — один и тот же человек. И если Гридлеру в действительности было на себя плевать, то парень такое мнение категорически не разделял. Почему же его тело должно страдать от рук таких, как фабрикант? — «Возможно, вчера»? Гридлер, ты с ума сошёл! Ты убить себя хочешь? Я понимаю, что работа забирает у тебя почти всё свободное время, но это… уже слишком, — юноша стремительно обошёл стол сбоку и приблизился к двойнику, который будто бы прятался в окружающей его тени никотина. — И вообще, перестань при мне курить свои отвратительные сигары. Это вторая за сегодня! Из чужих уст донеслась презрительная усмешка, заставившая Уанслера окончательно разозлиться. Он, совершенно позабыв о своих принципах какого-либо контакта с шатеном по своей инициативе, отважно потянулся к руке в зелёной перчатке, что держала меж своих тонких пальцев ненавистный парню предмет. Гридлер в неожиданности приятно очаровался столь дерзкой и бестактной попытки Уанслера вырвать сигару из его рук — он сразу же принял эту своеобразную игру и отвёл её чуть поодаль, невольно расплываясь в довольной улыбке. Кажется, юноша впервые пытался за столь долгое время показать свою настойчивость в придачу с выражением полного возмущения вместо очередного унижающего достоинство терпения; одним словом, захотел показать шатену свой бойкий характер, по которому последний так сильно соскучился. И как он мог отказать такому прелестному действу в своём безнаказанном свершении? Вот именно, что никак, однако и всецело отдаваться ему во власть Гридлер тоже не горел желанием. В любых играх у него всегда будут свои, особые правила, о существовании которых гитарист, очевидно, забыл. Он дал Уанслеру ложную уверенность, едва ли позволяя коснуться заветного предмета в своей руке кончиками пальцев, и тут же забрал её. Прежде чем выпустить из свободной кисти лист с отчётами, двойник сделал очередную затяжку и, пользуясь моментом своего блестящего обмана, тут же ловко перехватил парня за грудки накрахмаленной рубашки, утягивая на себя. Уанслер не успел предпринять хоть что-то, из-за чего на выдохе издал испуганное: «ох». Он тут же понял, что их лица оказались в непозволительной близости, когда буквально кончиком носа почувствовал тёплое дыхание Гридлера, а вместе с тем и его крепкую хватку, что так и норовила порвать ткань его рубашки по швам по мере того, как пальцы в перчатке сжимались всё теснее. У гитариста спёрло дыхание, а веснушчатые щёки и кончики ушей вмиг стыдливо вспыхнули слабым, но ощутимым румянцем. Время вокруг замерло вместе с его оцепеневшим в напряжении и ожидании телом, и парень мысленно вкушал это непривычно-сладостное чувство внезапной близости, от которой во рту противно пересохло, а ноги предательски подкашивались, словно предумышленно подталкивали его упасть к фабриканту прямо в руки. Перед глазами стояла вполне чёткая картина изнемогающего от услады Гридлера, который вдруг приблизился ещё ближе и остановился всего в паре сантиметрах от его тонких губ. Сердце стучало так часто и громко, и Уанслер не слышал ничего, кроме его размеренных ударов внутри своей груди, что быстро вздымалась вверх и так же быстро западала обратно. Он как зачарованный смотрел на то, как шатен приоткрыл рот, пока уголки его губ слабо приподнялись вверх. Из чужого рта выскользнул ядовитый дым вымораживающего табака и сразу же ударил парню в нос, заставляя противно поморщиться и закашляться. Уанслер предпринял попытку отстраниться от этого ужасного запаха, но внезапно его вновь рывком подтянули назад, тем самым исключая какую-либо возможность избежать становления пассивным курильщиком. Вот только на этот раз Гридлер повернул его через плечо, и парень, всё-таки не имея возможности удержаться даже за стол, упал шатену на колени. Последний вмиг по-собственнически, но с осторожностью уложил свою руку на чужую талию, как бы придерживая юношу от возможного падения, которого бы и в помине не случилось. Гитарист потерял дар речи, потому как разум даже не реагировал на очередные потуги к сопротивлению, целиком охваченный растерянностью и смущением. Опять, чёрт возьми. — Мне льстит, что ты так печёшься о моём здоровье. Однако это вовсе не то, о чём ты хотел бы со мной поговорить, не так ли? — М-можно было обойтись без этих… фокусов, — парень сцепил руки в замóк, уложив те на своих бедрах. — В моём случае это неинтересно. Так или иначе, я прав, — Гридлер не стал более издеваться над юношей, поэтому выдохнул очередные клубы дыма в сторону от своей копии. — Ты какой-то слишком задумчивый и странный рядом со мной последнее время, такое невозможно не заметить. Думаю, ты и сам это прекрасно понимал. Что тебя гложет? «Ты» — навязчиво всплывает в мыслях, но Уанслер сдерживается, не позволяя себе произнести столь желанное слово вслух. — Хотя, можешь не отвечать. Дай угадаю: ты опять беспокоишься о долине? — Да, беспокоюсь. Ты игнорируешь все письма, которые к тебе поступают, то и дело разъезжаешь по судам, ставя под угрозу не только свой бизнес, но и моё будущее, и даже не пытаешься думать о чём-то, кроме денег! — Мы это уже обсуждали, Уанслер, — устало ответил Гридлер, стряхивая пепел с кончика сигары в пепельницу. — Я обеспечиваю не только себя, но и семью. А в связи с последними событиями, на тебя я тоже стал много тратить. Так откуда же, по-твоему, этим деньгам взяться, если не из продажи Всемнужек? — Бизнес ведь можно… приостановить на какое-то время, пока ты не уладишь проблемы с общественным недовольством, а заодно дашь лесу немного восстановиться, — Уанслер сдержанно, но искренне улыбнулся. — Чтобы мои активы совсем упали или заморозились? Нет, это исключено. Моё изобретение ещё никогда не было так востребовано, как сейчас, и если я остановлю производство, то потеряю ценные акции и клиентов. — И меня, — с угрозой добавил парень, глядя на Гридлера в упор. Тот в изумлении посмотрел в ответ на юношу, лицо которого впервые источало серьезность и уверенность. Не выдохни шатен дыма раньше, то наверняка бы в этот миг подавился им от увиденного. Но вместе с тем в его груди проснулось болезненное чувство тревоги, что вмиг заставило его чуть поджать губы и едва заметно прищурить глаза — Гридлер боялся этого, пожалуй, сильнее всего остального, что угрожало его франшизе. Чужие слова оказались отрезвляюще резкими и вполне правдивыми, ведь в последнее время их с Уанслером общение в действительности сходило на нет по большей степени из-за отрешённости со стороны гитариста и держалось исключительно на факте их договора. Фабрикант тяжело переживал его отсутствие, и именно по этой причине не желал окончательно терять его, а вместе с ним и своего двойника из прошлого. Шатен быстро отложил сигару на подставку, после чего всё с той же нежностью и аккуратностью накрыл этой рукой сцепленные между собой пальцы парня под его вопросительный взгляд округлённых удивлением глаз. — Лес — это не больше, чем расходный материал, Уанси. Это просто необходимое сырьё, которое дала нам природа на то, чтобы такие, как мы, созидали, понимаешь? Он вырос для того, чтобы когда-нибудь быть уничтоженным, пусть и во вред кому-то другому. Именно поэтому не стоит совершенно ничего, а уж тем более твоего беспокойства. — Но ведь… — чужая рука, накрывающая его кисти, заметно сжалась сильнее. — Ты забыл, что попал сюда лишь потому, что этого захотел Лоракс? Так почему же слушаешь его, а не меня? Почему боишься меня, если я ни разу не причинил тебе боли? Уанслер чувствует лёгкую дрожь, пробежавшую по телу от столь приторно-сладких речей, которыми его вновь пытался заговорить Гридлер. В них есть доля горькой, угнетающей правды, от которой парень чувствовал себя куда более жалким и ведомым, таким податливым и доверчивым мальчишкой, коим каждый пользовался в угоду своих самых корыстных и подлых целей, в то время как сам гитарист об этом даже не догадывался, оставаясь послушной куклой в чужих руках. Юноша слишком устал и запутался от всего вокруг. Ему уже не хотелось ни чувствовать эти до тошноты противные, но безумно желанные прикосновения к собственному измождённому телу, ни спасать эту чёртову долину вместе со всеми её обитателями по наказу мохнатого духа, ни возвращаться домой, где его ждала вечно недовольная им мать, ради которой Уанслер все эти годы отчаянно стирал руки в кровь и надрывал голос в бессмысленных попытках заполучить хоть капельку её внимания. Гридлер ещё с несколько минут внимательно наблюдал за реакцией заметно поникшего парня, не без удовольствия подмечая, что его слова подействовали именно так, как было нужно ему. Наконец, он первым решил разорвать повисшее между ними молчание, и потому осторожно заключил чужие ладони в свои пальцы, шелестя тканью зелёных перчаток. Фабрикант медленно поднёс их к своим губам и прикрыл глаза, с нежностью целуя их тыльную сторону — он решился на весьма интимную попытку утешения, что была встречена крайне спокойно. Юноша не смог сдержать трогательной улыбки, ровно как и своей краски, ставшей намного заметней. Отчего-то этот жест казался ему уже не таким мерзким, как предыдущие, и нёс в себе исключительно тёплые ощущения ласки и учтивости; Уанслер даже не подумал о том, чтобы одёрнуть руки обратно. Чужое размеренное дыхание приятно согревало кожу, словно передавая это тепло дальше и глубже, томительной негой разливаясь по всему организму. В этом было что-то совсем интимное и запретное, но парень решительно игнорировал эти мысли, растворяясь в столь головокружительном приливе любви. В конце концов, Гридлер самостоятельно убирает руки парня от своего лица и поднимает на него игривый взгляд исподлобья. Он доволен всем произошедшим, а в особенности этим коротким, почти девственным поцелуем в прелестные, ещё не испорченные старостью и тяжёлым трудом нежные руки Уанслера. Парень искренне рад, что не получил столь нежеланный отказ, а, значит, встал на ступеньку ближе к завоеванию доверия гитариста. Такие мысли просто не могли не кружить его и без того буйную голову, заставляя сердце биться чуточку быстрее, а ноги сводить мучительно-приятной судорогой. Его руки напоследок плавно огладили чужие запястья и талию, проказливо перебирая по ним длинными пальцами, после чего шатен одним взглядом намекнул юноше подняться с его колен. Тот, не сразу понимая, что имела в виду его копия, со вздохом всё-таки встаёт обратно на ноги, и Гридлер повторяет этот жест за ним, под собственное мычание осознавая, что у него немного затекли ноги. Уанслер на это издал короткий смешок, что тут же был пресечен вполне строгим взглядом вмиг принявшего деловитый вид фабриканта. — Ладно, мне некогда отсиживаться тут с тобой. У меня скоро совещание, — серьёзно произнёс он, подбирая свой сверкающие блестками аксессуар со стола и тут же натягивая тот на до сих пор блестящие неподдельной радостью глаза. — Я хочу, чтобы впредь мы не возвращались к этому диалогу, Уанслер. — Я учту, — небрежно ответил тот, вновь скрестив руки на груди. — Надеюсь на это. Ах, да, ещё кое-что: разберись немного на моём столе. Бумаги, где нет моей подписи, сложи в одну стопку, а всё остальные можешь выбросить. И письма тоже. Уанслер отвёл взгляд в сторону, но всё же утвердительно кивнул на полученное поручение, и Гридлер с мягкой улыбкой беззлобно щёлкнул его по носу. Парень в спешке поправил свой цилиндр и брошь в виде трюфельной пальмы, после спешно чего удалился из кабинета, оставляя гитариста наедине с этим ужасным беспорядком, скопившимся там за недели. Гитарист тяжело вздохнул, окидывая взглядом масштаб предстоящей работы, и устало осунулся. Ох, боже, лучше бы он остался сидеть у Гридлера на коленях, чем всё это.