Eburnean hair

      Таббо устал. Каждый день он пробирается по землям — насколько хватает смелости заходить вглубь, — но не находит ни следа своего друга. Он ищет его уже почти четыре месяца, и, просыпаясь разбитым и измученным, снова и снова напоминает себе, ради чего всё это.       «Я делаю это ради Томми. Я найду его и верну домой».       Подросток не был дома уже три дня. Это самый долгий срок, что он отсутствовал в Сноучестере с тех пор, как построил там свой дом, и сердце его ноет от тоски по Ранбу и Майклу.       «Они будут ждать тебя, когда ты вернёшься. Ранбу и Майкл могут подождать. А Томми — нет».       Он разбирает лагерь и закидывает рюкзак на спину. Сегодня — последний день поисков в этом направлении. Запасов хватит лишь на одну ночь, а потом он вернётся домой и в следующий раз попробует пойти другой дорогой.       Пробираясь сквозь густой лес, он невольно думает о Томми — своём лучшем друге, напарнике по всем передрягам. Они столько всего пережили вместе, столько раз выстояли там, где, казалось, невозможно было уцелеть. Он всегда знал, как приободрить его в самые чёрные минуты, и теперь Таббо отчаянно скучает по его бессвязным тирадам и нелепым затеям. Скучает по его смеху, по той яркой улыбке, что могла осветить целую комнату.       Таббо вздыхает и качает головой. Он тратит слишком много времени на воспоминания, вместо того чтобы искать Томми. Тосковать по нему и горевать сейчас точно не поможет.       Он натыкается на реку и идёт вдоль неё. Когда солнце переваливает за зенит, Таббо садится у бегущего потока, чтобы передохнуть. Ноги ноют, в позвоночнике что‑то хрустит, когда он сбрасывает рюкзак в пыль рядом с собой.       Его взгляд цепляется за клочок ткани, который бьётся о ветку, а течение норовит утащить его вниз по реке. Ткань потрёпанная, обтрёпанная по краям, а цвет напоминает шарф Томми. Охваченный любопытством, Таббо наклоняется, выдёргивает лоскут из воды и выжимает прямо на землю перед собой.       Пока он разглядывает ткань, стук сердца отдаётся в ушах, почти заглушая все звуки леса. Это, без сомнения, тот самый шарф. На внутренней подкладке — маленькая дырочка: несколько месяцев назад вещь зацепилась за ветку. Владелец так и не стал её чинить — просто стал носить изнанкой наружу. От тёплого воспоминания на глаза юноши наворачиваются слёзы.       Почему шарф оказался брошен и плыл по течению? Потерял ли его Томми сам? Или у него его отобрали?       Всё внимание Таббо сосредоточено на шарфе Томми, зажатом в руке. Это первая зацепка, первый знак, что‑то от Томми за все четыре месяца с тех пор, как тот исчез. Это единственная ниточка, за которую можно ухватиться, чтобы начать поиски, — и уж точно он ни за что её не упустит.       Юноша с трудом поднимается на ноги, накидывает рюкзак на плечи, сжимая шарф в кулаке. Скорее всего, вещь какое‑то время плыла по течению, прежде чем зацепиться за хлипкую ветку. Если её хозяин был где‑то поблизости, то он должен быть выше по течению.       Таббо продирается сквозь заросли вдоль реки. Он предельно собран, его взгляд шарит по каждому сантиметру, высматривая хоть какой‑нибудь след Томми. Если он пропустит хоть одну деталь, можно упустить что‑то жизненно важное — а он не позволит Томми снова ускользнуть у него из‑под носа.       Вот он — маленький саженец, примятый и переломанный пополам. Это знак: тут что‑то крупное случайно споткнулось и пошло дальше. Может, это и не Томми, но в груди Таббо всё равно вспыхивает искорка надежды.       В пятнадцати метрах от сломанного ростка он находит отпечаток ноги. Вмятина на размокшей земле ещё довольно свежая, а характерный крестообразный узор подошвы ни с чем не спутать. Юноша столько раз видел такие следы: тот вечно носился по лужам, оставляя за собой беспорядочные дорожки, и будто нарочно старался испортить каждым шагом любую твёрдую поверхность. Томми был здесь. — Томми?! — выкрикивает он в гущу леса. Птицы взмывают в небо от внезапного громкого голоса, но Таббо не обращает на них внимания. Он весь — во внимании, весь — в ожидании хоть какого‑то отклика от пропавшего друга.       Но в ответ слышится лишь шум стремительной реки.       «Думай, Таббо», — шатен замирает, тяжело дыша, а сердце колотится где‑то в горле. — «Если бы ты был на месте Томми, где бы ты прятался?»       Ему требуется мгновение, чтобы подумать. Что‑то естественное, что он не строил своими руками. Томми не стал бы возиться и возводить себе дом посреди пустоши, если только не собирался остаться тут навсегда, — а Таббо отказывается верить, что блондин вообще не планировал возвращаться на SMP. Либо так, либо он соорудил бы высоченную башню из булыжника, которую было бы видно за тысячу миль. По его мнению, не самое незаметное укрытие, да и поблизости ни намёка на булыжник.       Значит, тот пытался спрятаться на виду. Таббо окидывает взглядом окрестности. Деревья — с тонкими высокими ветвями, по которым даже лучшему лазальщику не взобраться, а Томми в лучшем случае был средненьким альпинистом. Сами стволы толстые, но листва не настолько густая, чтобы надёжно укрывать от непогоды. Значит, он искал место с крышей или хотя бы с какой‑то защитой от стихии.       Пещера. Это то, что пропавший знал лучше всего. Его настоящий дом и так был почти пещерой — глинобитная хижина, втиснутая в склон горы. Вполне естественно, что в поисках укрытия он потянулся к чему‑то похожему.       Таббо крутит головой из стороны в сторону, впитывая каждую деталь местности. Надежда в нём разгорается, превращаясь в яркое пламя. Томми близко — он это чувствует.       Неподалёку виднелся холм — и Таббо рванул к нему, не давая себе времени на раздумья. Рюкзак давил на плечи, пока он бежал к подножию. Никакой пещеры не оказалось — лишь пологий склон, усыпанный яркими цветами и поросший сочной травой. Он тяжело вздохнул.       Следующие четыре часа ушли на поиски пещеры или хоть чего‑то похожего на неё. Все мысли искателя были только о том, как отыскать пропавшего. Возможно, это его единственный шанс. Он не может провалиться. Не должен провалиться.       По мере того как солнце клонилось к закату, нетерпение нарастало. Шатен настолько погрузился в свои думы, что едва не пропустил врезанный в склон холма пологий вход. Юноша втянул воздух, мысленно молясь о чуде, и осторожно заглянул внутрь.       Это была не пещера, а скорее небольшая берлога. Но в ней явно кто‑то жил: обрывки еды, потухший костёр, на полу — размазанные пятна грязи. — Томми? — на этот раз Таббо прошептал, боясь спугнуть каких‑нибудь зверей, что тоже могли тут укрываться. Уши уловили тихий шорох где‑то в глубине. — Эй, есть тут кто?       Ступая внутрь, он чувствовал, как внутри всё сжимается от дурного предчувствия. С каждым шагом в груди разрасталась глубокая, тревожная пустота, а все инстинкты вопили: беги, уходи, пока не случилось нечто ужасное. Но Томми здесь — он уверен, и не уйдёт без него.       Внезапно что‑то белое мелькнуло впереди, заставив его замереть. Взгляд цеплялся за этот белый цвет, за копну кудрявых волос, что покачивалась из стороны в сторону, пока фигура двигалась по полу.       Когда человек вышел на свет, у искателя сердце подкатило к горлу. Беловолосый силуэт — это был Томми.       Томми стоял, отвернувшись к стене. Его рубашка и штаны были изодраны, повсюду — дыры и прорехи. Вид у него был кошмарный. На открытых участках кожи темнели синяки, припухшие и воспалённые. Порезы, рваные раны, кровь покрывали руки, лицо, шею. Таббо мог лишь догадываться, какую боль тот терпел.       И всё же, стоя вполоборота к стене пещеры, он никак не выдаёт, что ему больно. Осанка прямая, руки жёстко прижаты к бокам. Но тот не морщится, не сгибается от боли. Не пытается хоть как‑то обработать раны. Его друг просто стоит. — Томми? — зовёт его Таббо. Он осторожно сбрасывает рюкзак с плеч и подходит к своему лучшему другу. — Томми, я так по тебе скучал…       Томми медленно поворачивается к нему лицом. Выражение его лица пугающе пустое. Ни радости, ни страха, ни вообще каких‑либо эмоций. Осанка не меняется. Он просто смотрит на него широко раскрытыми, немигающими глазами — и по спине Таббо пробегает дрожь. — Ты в порядке? — спрашивает он, потому что не может придумать ничего другого. Его настолько выбивает из колеи то, что он не в силах прочесть настроение своего друга, что слова будто застревают в горле.       Обычно блондин — как открытая книга. По его лицу и языку тела Таббо всегда мог понять всё, что нужно, о том, что чувствует друг.       Теперь же Таббо даже не может сказать, осознаёт ли Томми, что он здесь.       Томми не отвечает. Его глаза не собираются в морщинки от улыбки, не скользят нерешительно по комнате. Они по‑прежнему неподвижно устремлены на Таббо. — Томми… — глаза шатена наполняются слезами, голос дрожит. — Что с тобой случилось?       Никакого ответа. Только жуткая, невыносимая тишина.