Закон нелепых предложений

      Того поцелуя не должно было случиться. И всё же он был. И отрицать этого Хисын не собирался. Даже тогда, когда Сону бесцеремонно расспрашивал обо всех деталях.       Тот поцелуй не должен был повториться. И всё же он повторялся. И не один раз. Разница была только в том, что работа над скульптурой не этом не остановилась. Вероятно, это было именно то, что позволило Хисыну не препятствовать тому, что происходило, и бездумно плыть по течению.       Хисын готов был потеряться во всём этом.       Когда скульптура была почти закончена, а глаза Ли буквально лезли на затылок от усталости, как минимум трое студентов не были оценены. И только это главным образом заставляло тело Ли содрогаться от ужаса, ядом растекавшегося по венам.       Можно было с лёгкостью пересчитать часы, которые Хисын спал каждую ночь в течении долгого месяца перед аттестацией, используя пальцы всего одной руки. И то, большая часть из них были бы не задействованными. И это взывало к ужасу не сколько самого парня, а сколько людей вокруг. Вероятно, именно поэтому Ли так желал поскорее разобраться с аттестацией, дабы покончить с кошмарными ночами за работой в маленькой студии Академии Искусств. И всё же, его желание нервозность, которой Хисын словно пропитался насквозь, не приглушало.       Его страх лишь сильнее подогревала та беззаботность Ким Сону и то, с какой лёгкостью парень прошёл аттестацию. Было ли дело в дядюшке, что занимал не последнее место в совете директоров Академии, или в той работе, для которой позировал Ян, Хисын не знал.       Однако в день первого оценивая Ли трясся так, словно это было первая аттестация за всё его обучение. Перед тем, как парень ступил в аудиторию, из которой мог выйти с позволением директоров принять участие в выставке или остаться ни с чем, Ли убедил себя в том, что справится. В любом случае иного выхода просто не существовало. И всё же Хисын желал, чтобы члены комиссии не снимали своих круглых очков с толстыми линзами, чтобы заметить яркое невысохшее пятно серой глины — оплошность, которая могла стоить ему ещё одного года обучения. И, к его счастью, ни один из пяти членов комиссии не обратил внимание на его ошибку. Тогда же, когда женщина из совета директоров наклонилась вперёд, опуская листы, что до этого рассматривала пристальнее хисыновой работы перед ней, и заговорила, сердце Ли сделало кульбит в груди, подскакивая к горлу.       — Последним этапом вашего оценивания будет вставка, к которой вы допущены, — только пары холодных слов хватило, чтобы облегчение, такое невесомое, охватило хисынову грудь, — убедитесь, что натурщик и эскиз так же будут задействованы в выставке, в противном случае ваши балы аннулируются.       И Хисын покинул аудиторию с ощущением, словно ему был подвластен целый мир. Это было то, за что Ким, безусловно, похвалил бы, если узнал. Собравшись в компании Джеюна и Сону, занимая небольшую комнатку общежития, Хисын хотел забыться. И ему это удалось. Наутро словно не существовало ни выставки, что была на следующей недели и должна была проходить три дня подряд, не было словно и той усталости, что камнем тянула Ли вниз.       И тем не менее, Хисын с трепетом в груди ждал начала выставки. Только по одной причине: стоило ему закончить работу над скульптурой, а лекциям прекратиться на период сессии, как предлога видеть Джеюна так часто больше не было. И хотел бы Хисын знать, почему дни без таких привычных встреч тянулись так долго. Ли оставалось лишь надеяться, что у него будет время побыть рядом с Шимом во время выставки.       Так или иначе, стоило Хисыну позволить всему зайти так далеко, как голову его стали заполнять непрошенные мысли и преобладающие над чувствами сомнения. Им с Джеюном необходимо было разобраться в том, кем они были друг другу. И это было именно то, что занимало хисынову голову бессонными ночами.       Ли казалось, что он запутался.       «Встречались мы с Джеюном? Были друзьями? Шим целовал меня потому, что у того были чувства? Устраивали мы свидания для того, чтобы понять друг друга, или наши встречи звались слишком неподходящим словом?» — эти вопросы звенели в его голове, порой мешая думать.       И порой ему хотелось выть от чувства, разъедавшего его грудь. Тем не менее, решиться на разговор с Шимом Ли сил не находил. Его робость поднимала голову, шепча, что стоит парню затронуть эту тему с Джеюном, как всё, чем Ли наслаждался, исчезнет. И некому было убедить парня в обратном.       В первый вечер выставки Хисын заставил себя забыть о переживаниях об их с Джеюном отношениях. По большей части потому, что стоило ему поглядеть на подготовленный костюм, слишком непривычный для самого Ли, как его тревога заменилась гордостью. Это была его первая выставка не только перед студентами самой Академии, а ещё и перед гостями, которые вполне могли выложить хорошую сумму из их кармана за то или иное произведение искусства. И пусть мысль, что кто-то купит его скульптуру с джеюновым лицом, причиняла боль, Хисын позволил себе об этом не думать, пусть мысль о том, что это неправильно, и укоренилась в его голове.       Хисын облачился в чёрный отглаженный костюм за несколько часов до выставки. Разглаживая белую рубашку, заправленную в тёмные ровные штаны, Ли лишь желал, чтобы всё было идеально. Разобраться с галстуком проблемой не оказалось. Однако стоило парню заметить отсутствующие запонки, как идеальная причёска готова была пострадать. Чувствуя бурлящие в венах беспокойство, Хисын перевернул вверх дном всю ту небольшую комнатку в общежитии, так и не найдя ничего подходящего.       И стоило Ли упасть на кровать, почти запуская пальцы в уложенные волосы, как в дверь коротко постучали. Стон негодования покинул хисыновы губы не по его вине. Парень поднялся с места, чтобы широкими шагами добраться до двери и распахнуть её перед ожидающим за ней Кимом. Парень поднял вверх небольшой подарочный пакет, словно если бы Ли хотел избить юношу, то это должно было его остановить.       Тогда же, рассматривая парня так же пристально, как и картину Яна, которую тот нарисовал и собирался выкупить у академии на аукционе, Сону залепетал:       — Выглядишь чертовски привлекательно, — почти присвистывая начал Ким, проскальзывая в комнату, — будь я на месте Джеюна, точно засадил бы тебе после окончания выставки.       — Мне ударить тебя сейчас или после окончания выставки? — в той же манере, в какой говорил сам Ким, отозвался Хисын.       — Ничто не сможет подпортить вид моего прекрасного личика, — хлопая себя по щекам, пролепетал Ким, опускаясь на свободную кровать.       — Даже синяк под глазом? — издевательски спросил Ли, разминая кисть, словно в самом деле готовился к удару.       Ким прыснул со смеху, прикрыв лицо. Небольшой пакет всё ещё висел на его кисти, привлекая хисыново внимание. Сону выпрямил ноги, обтянутые штанами цвета слоновой кости дорого костюма (настолько, как предполагал Ли, что даже если бы он собрал всю стипендию, что получал пять лет, то не накопил бы и на лоскут ткани, из которой тот сделан), скинув не менее дорогие туфли со ступней. Что-то зашуршало в пакете, когда с кратким «лови» Ким кинул его через всю комнату.       — Что это? — с наигранным раздражением, скрывая за ним истинное беспокойство, спросил Ли, стоило бумажному пакету упасть в его руки.       Сону протяжно застонал, словно Ли спрашивал что-то настолько очевидное, что ответ и не был нужен. И тем не менее, выпрямившись и одёрнув подскочивший пиджак, хлопнув себя по лицу, Ким ответил:       — От Джеюна, вероятно. А там, кто его знает, что внутри, — пожимая одним плечом, поглядывая на наручные часы, Сону выглядел счастливым.       Казалось, стоило Ли услышать, что подарок от Шима, как больше ничего не имело значения. Хисыновы руки затряслись, а трепет, разлившийся в груди, захватил тело, когда парень осторожно раскрыл пакет, мысленно проклиная Кима всеми проклятиями, что только приходили на ум, за то, что тот так небрежно обошёлся с его подарком. На это Сону мог лишь закатить глаза, сдерживая улыбку. И стоило Ли выудить две небольшие шкатулочки и карточку с ровными буквами, написанными от руки: «небольшой подарок к выставке», как не думать ни о чём больше не представлялось возможным.       Хисын распахнул одну шкатулку, следом открывая следующую, когда Сону появился словно из неоткуда, останавливаясь за хисыновой спиной, пристально глядя на то, что взывало к неподдельному восхищению друга. Сначала внимание Ли привлекли запонки. Это были две небольшие бабочки, что блестели на свету, а камни, что были вставлены в крылья, переливались всевозможными цветами. Хисыново сердце пропустило удар, стоило глазам переместиться на вторую коробочку, дабы увидеть в ней аккуратную булавку для воротника. Ли удивляло то, насколько дорого выглядела серебряная бабочка, что крепилась к галстуку, и то, насколько гармонично смотрелись цепочки, что цеплялись за воротник.       Хисын был в восторге. Неподдельное восхищение читалось на его лице, когда же тепло окончательно заполнило грудь.       — Я думаю это обошлось Шиму довольно дорого, — прошептал Сону за спиной Ли, указывая на украшения. — Поверь мне, у меня глаз на дорогие вещи. Как думаешь, если я подарю такой же набор Чонвону, не будет поздно? — говорил Ким, а Хисын словно его не слышал.       Был ли дорогой подарок к выставке ответом на удушающие Ли вопросы, Хисын не знал. Не знал также Хисын и того, насколько непосильным мог оказаться для Джеюна этот подарок. Что главным образом ставило его перед одним вопросом, из-за которого желание рвать на себе волосы лишь усилилось, — как много он на самом деле знал о Шим Джеюне. И этот простой вывод ранил его сердце сотней острых шипов.       Хисыну потребовалось всё его самообладание, чтобы отогнать эти мысли прочь. Однако обещание разобраться со всем, что касалось Шим Джеюна, пустило корни в душу Ли.       Хисын покинул комнату общежития на ватных ногах. Украшения, подаренные Шимом, смотрелись просто замечательно. Казалось, это было именно то, что не хватало его образу. Ли выбежал из общежития, направляясь в выставочный центр за полтора часа до начала, сжимая сотовый в руке. Парень рассудил: раз Джеюн отправил украшения, это значило, что он определённо помнил о выставке и о том, что должен был присутствовать там как натурщик хисыновой работы. И тем не менее, сидя в такси, Ли боялся получить сообщение, что парень не придёт. И пусть шансы, что Джеюн поступит таким образом, были малы, к нулю они никогда не сводились.       Парень вошёл в выставочный центр, чувствуя себя точно не на своём месте. Как оказалось, его скульптура занимала место, не особо привлекающие внимание. И Хисын так и не сумел понять: устраивал его такой расклад вещей или нет. Тем не менее, рассекая пустым залом выставочного центра, Ли старался придушить собственное беспокойство. Даже если его работа не будет куплена, скульптуру всё равно оценят, и после выпуска это будет не последнее его творение. Хисын занял место рядом со скульптурой, раскручивая бокал шампанского в руке, стоило стрелкам часов замереть над цифрой восемь.       Когда же зал стал наполняться как студентами, готовыми представить свои работы, так натурщиками и музами, а самое главное — некоторыми из гостей, а Джеюна так и не было видно, Хисын через силу заставил себя не нервничать.       «Он придёт. Я уверен. Ещё просто не время», — твердил себе Ли, и был уверен в том, в чём убеждал себя.       И не напрасно Ли прожигал взглядом входные двери выставочного центра, чувствуя трепет каждый раз, как они распахивались. В конечном счёте, когда массивные двери распахнулись в сотый раз за вечер, что толком ещё не успел начаться, на пороге появилась до боли знакомая фигура. Облачённый в широкие штаны и обтягивающий гольф из тонкой ткани, Джеюн появился на пороге, раскручивая часы на запястье. Хисын притаил дыхание, наблюдая, как парень неспешно шёл по залу. И не знал Хисын точно: играло ли его воображение с ним, или же движения Шима в самом деле были столь плавными.       Стоило парню появиться в выставочном центре, как, казалось, глаза Хисына могли сфокусироваться только на нём. Ли одёрнул рукава чёрного пиджака, прислонил бокал к губам и сделал длинный глоток. Хисын знал: шампанское в его бокале предназначено лишь для бесед с гостями, однако ему также было хорошо известно, что официанты, снующие по залу, наполнят его бокал золотистой жидкостью вновь. И тем не менее, Ли знал, что время для того, чтоб напиться, было неподходящим.       Когда Джеюн, сделав большой крюк по залу, остановился рядом с парнем, Ли только надеялся, что его сердце не стучало так громко, как он то слышал. А стоило Шиму наклониться к красному хисыновому уху, обжигая кожу дыханием, как Хисын пожалел, что его бокал был пуст.       — Рад, что мой подарок пришёлся тебе по вкусу, — прошептал Шим, кивая проходившим мимо членам комиссии.       Стоило ли упоминания, что в ярком свете ламп выставочного центра Шим Джеюн выглядел, как чёртов грех и произведение искусства? Определённо! Столь простой наряд приобретал красок, пусть и был полностью чёрным, когда в него был одет Шим Джеюн. Вероятно, заявись бы Джеюн в платье, это бы не поразило бы Ли так сильно (он мог врать самому себе!), как тот чёртов обтягивающий гольф, буквально заставляющий всех — и Хисына в первую очередь — пристально разглядывать рельефное тело парня.       Хотел бы Хисын, чтобы голова его не шла кругом от бархатистого, чуть хриплого голоса Шима, что резонировал в хисыновой голове. Казалось, Ли сходил с ума. По крайней мере, Хисын готов был согласиться с этим утверждением, если оно сорвётся с джеюновых губ.       — Это было как раз то, чего мне не хватало, — нашёлся, что ответить Ли, переминаясь с ноги на ногу.       И когда только начнётся эта чёртова выставка?       — Спасибо, мне очень нравится, — пролепетал Хисын, одёргивая себя, чтобы не запустить пальцы в уложенные с таким трудом волосы.       — Это радует, — только и ответил Шим, кокетливо коротко засмеявшись.       Ли криво улыбнулся, отведя взгляд. Были ли его чувства натянуты, словно струны из-за алкоголя, Хисын точно не знал. Тем не менее, когда зал наполнился как членами комиссии, что достали из шифоньеров самые нарядные платья и костюмы, а также людьми, что вполне могли оставить сумму, оканчивающуюся девятью нулями, за картину или скульптуру, у Хисына не осталось сил думать об этом.       Хисын точно и не знал, как много времени прошло с начала вставки. Он только и делал, что вёл светские беседы с теми, кто мог позволить себе насладиться искусством и его скульптурой, отставляя один пустой бокал за другим на подносы сновавших официантов. Только когда дамы и джентльмены, что были всегда рядом, продвигались дальше по залу, Ли выдыхал спокойно. Джеюн же, казалось, наслаждался вниманием, которое ему было уделено как натурщику. И Хисын не мог не отметить, что сияющая джеюнова улыбка буквально въедалась в его сознание, мешая думать.       И всё же Ли был доволен. Словно позабыв о той усталости, что окутывала его всё то время, когда скульптура не была ещё готова, он чувствовал удовлетворение от своей работы. Впервые и, как надеялся сам Хисын, не в последний раз. Тем не менее, даже так всё сводилось к Шиму. Не предложи парень сменить концепцию, не стань архитектор его натурщиком, ничего из этого не было бы. Так же, как не было бы тех согревающих самую душу чувств, что вот-вот и готовы были вырваться из хисыновой груди, лишь бы быть принятыми парнем.       И всё это заставляло Хисына желать большего. Однако именно в такие моменты его неуверенность поднимала голову, обволакивая тело холодом. Ли всё думал, был ли момент довольно подходящим для того, чтобы выяснять с Шимом их отношения. И ответ, ко которому раз за разом приходил парень, положительным не был.       Ли не заметил, как зал опустел. Не услышал он и слов, что пролепетал Шим о том, что он скоро вернётся и они могли бы вернуться в общежитие вместе. Ли обнаружил себя стоящего посреди выставочного центра с бланком оценивания, зажатым в руках. Казалось, Хисын слишком задумался, чтобы обратить внимание на то, как женщина из комиссии вручила заполненный бланк, оценивая его работы. Возможно, не приди Хисын в себя вовремя, не услышал бы, как женщина лепетала:       — Вы отлично справились сегодня, господин Ли, — улыбка тронула тонкие губы женщины, и впервые Ли видел искрению доброту, что излучала постоянно сосредоточенный директор. Хисын улыбнулся в ответ, надеясь, что то, как растянулись его губы, не выглядело неестественно. — Если даже не лучше, чем все остальные сегодня. И всё же вы отказались продать скульптуру, — начала она, понизив голос.       В самом деле. Хисын отказался от круглой суммы, почти не думая. Это случилось в середине выставки, когда пара, что восхитилась хисыновой работой, предложила сумму, о которой Ли и мечтать не мог. И всё же вежливый отказ слетел с его губ почти моментально, что удивило не только молодую девушку в дизайнерском платье, а и Шим Джеюна, что стоял рядом.       Ли огляделся вокруг, замечая всего нескольких студентов, готовых покинуть выставочный центр, и нескольких господинов из комиссии, прежде чем ответить:       — Это моя первая работа, — начал Хисын, стараясь обдумать каждое слово, которое покидало его уста, что на захмелевшую голову оказалось довольно непросто. — Мне бы хотелось оставить не только диплом после выпуска, а ещё и мою первую работу, — Ли не стал говорить об истинной причине его отказа, по большей части потому, что боялся увидеть осуждающий взгляд глаз женщины, которая без привычной критики во взоре глядела на Ли и его работу. И только это говорило о многом.       Женщина одобрительно закивала, похлопывая по плечу Хисына, когда кто-то окликнул её. Нацепив тёплую улыбку, Ли попрощался с членами комиссии, а после ждал, когда те скроются в дверях, дабы выдохнуть с облегчением, запуская пальцы в волосы. Парень наспех опрокинул полный шампанского бокал, потирая зудящие. Вероятно, останься кто-то в выставочном центре, подумали бы, что парень выплакал все глаза, не получив аттестацию. И пусть на самом деле это было не так, никого бы правда не интересовала. Поэтому Хисын был даже рад, что выставочный центр был пуст.       Что не скажешь о его голове, что словно доверху была наполнена мыслями, приглушить голоса которых, было вне хисыновых сил.       Разве было у их с Джеюном отношений бедующее? Хотел бы и Ли найти ответ на вопрос, что заставлял всех бабочек, порхающих в животе, упасть замертво.       И то ли дело было в шампанском, бокалы с которым парень опрокидывал один за одним, то ли в том, что усталость растекалась венами, однако, казалось, слова рвались из хисынового горла не по вине самого парня. И всё же Ли лепетал словно в бреду:       — И что же мне с тобой делать? — указывая пальцем на статую перед ним, вглядываясь в замершие черты до чего идеального джеюнового лица, Хисын лишь чувствовал, словно веки его налились свинцом. — Как мне понять: имеешь ты ввиду всё, что говоришь? Как понять, что всё, что ты делаешь, не простое недопонимание, а нечто большее? Нечто желаннее… — когда Ли проспится, если узнает, что изливал душу статуе, которую сам же и сделал, вероятно, желание провалиться под землю и не быть найденным достигнет его пределов. — Почему целуешь меня и ничего не говоришь? Нравлюсь я тебе? Разве похоже на то! — стоя в свете приглушенных ламп, скульптура казалась почти живой. По крайней мере такой предстала она в глазах Ли, когда он подошёл настолько близко, чтобы почти стыкаться носами с холодной статуей. Хисыново тело ослабло, ноги подкашивались, а головная боль поражала ударами точно тысячами иголок. Тем не менее, Ли продолжал: — Разе не абсурдно то, что не в моих силах не думать о тебе, Шим Джеюн? — Хисын опрокинул полный джеюнов бокал, что стоял рядом. Пузырьки шампанского ударили в нос. — Ты, ты, ты, — тыча пальцем в грудь статуи, Ли вёл себя крайне неразумно, — разве ты хоть раз постарался объясниться? Знаешь, я сыт по горло размышлениями о том, кто мы друг другу, так почему же ты не хочешь ничего сказать?       Не уйди бы Сону с Чонвоном ещё до того, как вставка была окончена, и застань Ким такого Ли, то стало бы всем ясно, о чём были бы шутки парня весь следующий год. И всё же, в упущение Сону, парня не было рядом, чтобы после напоминать Хисыну о тех несвязных словах, что сейчас имели большое значение.       И всё же, повиснув на статуе, сжимая бокал в руке, когда слов больше не осталось, облегчения Хисын не чувствовал.       Было ли хисыново поведение неразумно — определённо. Понимал это сам парень — хотелось бы. И тем не менее, обвивая статую руками Ли об этом не думал, словно не будет об этом жалеть, как протрезвеет.       И всё же в приглушенном свете выставочного центра джюново лицо, что носила скульптура, казалось до чего реалистичным, что не заметил Хисын сам, как стал тянуться к этому лицу, точно прося поцелуя. И, вероятно, его губы соприкоснулись с холодными устами статуи, если бы не пара рук, что кольцом обвила хисыново тело, утащив прочь от холодной сухой глины.       Когда же джеюнов голос послышался у уха Ли, тот зазвенел в хисыновой голове, выбивая из груди негромкий стон удивления:       — Разве я не лучше этой скульптуры? — тепло ладоней Шима ощущалось словно клеймом. Грудь Ли часто вздымалась и опускалась, когда ладони непроизвольно накрыли джеюновы. — Ты так долго говорил с моей неживой копией, чтобы сейчас не проронить и слова, — шептал Шим, уткнувшись носом в изгиб шеи Ли. Стоило Хисыну только представить, как они выглядели со стороны, как сердце заколотилось о рёбра с такой силой, что это почти причиняло боль. — И что ты хотел сделать после, Хисын?       И пусть в голосе Шима издевки не звучало, Ли почувствовал себя виноватым. Вероятно, именно поэтому, опустив голову и понизив голос, Хисын ответил:       — Не знаю.       — А что, если я знаю? — отозвался Шим, осторожно развернув парня к себе лицом.       И не успел Хисын спросить, о чём тот говорил, как джеюновы губы обрушились на его в нежном влажном поцелуе. И пусть в голове Ли вновь промелькнула мысль, что парень играет с ним, однако с ощущением пухлых губ, что сминали его, это точно не имело никакого значения. Хисын не заметил, как руки его обернулись вокруг джеюновой шеи, как пальцы зарылись в длинные пряди, подталкивая голову Шима навстречу губам Ли.       И Хисын намеревался насладиться моментом сполна, царапая кожу джеюновой головы короткими ногтями, не отрываясь от пухлых красных губ до тех пор, пока лёгкие не стали жечь. А после всё точно произошло в один миг. Когда Джеюн, поддерживая Ли за бёдра, оторвал парня от земли, своими действиями вынуждая того обвить ногами его тело, хисыново сердце пропустило удар. А стоило Шиму сделать шаг в сторону стены, зажимая парня между стеной и своим телом, как отголоски здравого смысла, ранее приглушенные шампанским, казалось, совсем испарились.       И плевать было Ли на камеры, маленькие лампочки которых светились красным, в той же степени, как не было ему дела до того, сидел ли кто-то, уставившись в монитор. Он целовал Джеюна, выгибаясь в спине, так, словно это был их последний шанс, и больше ничего не имело значения. А стоило им оторваться друг от друга, покинув центр под возгласы охранников, которые гнались за ними до самих дверей, — словно могли были что-то сделать, догони их — как Ли приказал себе не жалеть ни о чём, что сучилось в выставочном центре и грозилось продолжиться за тонкими дверьми общежития.       Оставшиеся два дня выставки Хисын не посетил. Получив заполненный бланк и одобрение членов комиссии, что лишь желали в сотый раз убедиться, не передумал ли Ли не продавать свою скульптуру, Хисын не посмел больше заявится в выставочный центр. Так же, как не осмелился покидать комнату. И пусть ему самому его поведение разумным не казалось, однако поделать что-то со стыдом, накрывающим его с головой, казалось, было вне его сил.       И Хисын многое бы отдал, чтобы избавится от Ким Сону, что барабанил в его дверь, не желая принимать хисыновы слова и уходить. И почему только раньше эта настойчивость Кима не была столь явной? Эта мысль всё крутилась в голове Ли (словно узнай парень об этом заранее, они не стали бы столь близки, чтобы зваться друзьями), когда он поднялся с кровати, шепча проклятья. И стоило Ли рывком отворить дверь, как от падения Сону носом в хисынову обувь у входа спасало лишь то, что парень вовремя ухватился за белую дверь, почти повиснув на ней.       — Я было подумал, что ты здесь умер, — начал Ким, получив неободрительный взгляд карих глаз.       — И поэтому стучал в двери, как сумасшедший… — бубнил Хисын, возвращаясь на место, которое ранее занимал.       — Ну ты же открыл в конце-то концов, — пожимая плечами, залепетал Сону, и не поддаться лёгкой улыбке, что тронула губы парня, было невозможно. По крайней мере так Ли постарался объяснить ту глупую улыбку, в которой растянулись собственные губы. — Ну почему тебе позволили не посещать выставку больше? Это так утомительно, — на выдохе, театрально надув губы, говорил парень, присаживаясь на стул у стола.       — Потому что в отличии от тебя, я хоть лекции посещал, — непринуждённо бросил Ли, наполняя стакан водой почти до самых краёв.       — И то верно, — коротко смеясь, с грохотом опустив руки на стол, Сону был больше счастлив, нежели раздосадован тем, что пришлось ещё два вечера развлекать господ с неподъёмными сумами на карточках. И хотел бы Хисын знать, что (или кто) заставляло парня перед ним светиться от счастья.       Тем не менее, Хисын не спрашивал. Ни тогда, когда добровольно выложил о всём том, что произошло после первого дня выставки, не тогда, когда Ким старался держать лицо, не поддаваясь смеху, ни уж тем более тогда, когда парень вылетел из его комнаты на встречу с дядей, напоминая, что если Хисын не явится на выпускной, то тот собственноручно выволочит Ли из общежития в чём мать родила. И если Ким Сону угрожал (пусть и в шутку), то это значило, что парень сделает всё, о чём говорил. В этом Хисын не сомневался.       Выпускная церемония, назначенная на восемнадцатое число, была желанна Ли и взывала к его лёгкому страху (что был больше трепетом лишь от одной мысли о неизвестном будущем) в одинаковой степени. Стоя напротив зеркала, разглаживая взмокшими от пота ладонями черную мантию, Хисын не знал, что думать. Казалось, его учёба закончилась так неожиданно, а поверить в то, что впереди его ждала словно неизвестная пропасть, в которую парень мог либо упасть, либо преодолеть шаг за шагом, было почти невозможно.       Глядя на собственное отражение в грязном зеркале, Ли приказал себе думать лишь о том, как пройдёт церемония, решив оставить далёкое будущее в будущем. У него ещё будет время подумать об этом, пусть всё же Хисын предпочёл бы не возвращаться к этим мыслям.       Чёрная мантия с золотыми вставками на руках была довольно лёгкой, и всё же стоило парню начать нервничать, как словно её груз опадал на хисыновы плечи. Квадратная академическая шляпа заканчивалась кисточкой того же оттенка золотого и отзывалась на каждое движение Ли, колыхаясь каждый раз из стороны в сторону, словно желала своим движением привлечь внимание парня.       Стук в дверь оказался для Хисына буквально оглушительным. Хисыновы плечи дёрнулись, когда взгляд вновь сфокусировался на собственном отражении. Когда же стук повторился, Ли схватил со стола сотовый, пряча тот в передний карман свободных штанов, что скрывала собой мантия, и покинул комнату. И стоило парню ступить за порог, закрывая за собой дверь, как кольцо рук сомкнулось на его шее, когда Сону зажал парня в объятьях, радостно лепеча:       — Наконец-то это закончилось. Мы сделали это, Ли Хисын, — уткнувшись в плечо Ли, Ким не сдерживал своих истинных чувств — это то, за что Хисын и любил этого парня. — Ты выглядишь очаровательно в этой бесформенной мантии, словно большая сгоревшая на костре зефирка, — Сону засмеялся, а Ли обернул руки вокруг его тела, заключив парня в ответные объятья.       — Я прощу тебе это прозвище только сегодня, — не пряча улыбки, говорил Хисын, чувствуя, как запах специй, исходивший от Кима, заполнил его нос.       Когда Сону отступил, Ли невольно поджал губы, оглядываясь по сторонам, словно желал увидеть в узком коридоре кого-то ещё. И всё же, того, кого увидеть Хисын желал больше всего, там не было. Укол печали ощущался кинжалом в сердце. И всё же Ли постарался стереть несчастное выражение лица раньше, чем Ким успел бы это заметить. Парень выдохнул с облегчением, когда друг, ничего не говоря более, обхватив хисыново запястье, повёл их вниз по лестницам, держа путь к главному входу в центральный корпус, у которого и состоится церемония.       И стоило им покинуть стены общежития, как гул от голосов выпускников наполнил хисыновы уши, на мгновение выбив парня из колеи. А когда радостные возгласы сотни, если не тысячи студентов чуть приутихли, Ли смог расслышать то, что почти кричал ему на ухо Сону:       — Архитекторам выделили отдельный блок, — начал парень, и только после того, как Ли уставился на то, что указывал Ким, всё встало на свои места. В самом деле, места, что занимали выпускники разных факультетов, были разбиты на секции, и если факультет живописи ещё удалось объединить весте со скульптурами (не без помощи Сону), то добавить в секцию ещё и выпускающихся архитекторов — не вышло. И тем не менее, Ли не переставал искать глазами джеюнову фигуру, что определённо затерялась среди одноцветных мантий, когда Ким продолжил: — И всё же у меня есть важно объявление, который должен услышать и это нахальный архитектришка, — закончил парень, и стоило прозвищу, которым Ким именовал Джеюна, слететь с пухлых губ Кима, как парень получил шлепок по руке и уничтожительный взгляд, которым одарил его Ли. — Даже не спрашивай, о чём оно. Расскажу всё после церемонии, — посмеиваясь, потирая место, по которому Хисын ударил, Ким Сону, казалось, был куда счастливее не из-за выпуска, а из-за того, о чём говорить сейчас он не собирался.       Хисыну только и оставалось, что махнуть головой, придушив собственное любопытство до поры до времени. Когда же рядом с другом появился Чонвон, до открытия церемонии оставалось не больше десяти минут. Какого же было хисыново удивление, когда рядом на свободное место опустился Сонхун, потирая руками ткань джинс в попытке избавить себя от нарастающей нервозности. Ногти Ли впились в ладони, а парень стал судорожно глотать воздух.       Были ли у них с Сонхуном неразрешённые дела — определённо. Считал Ли, что время и место для того, чтобы решать их сейчас, было подходящим — определённо нет. И всё же Пак сидел рядом, открывая и закрывая рот, собираясь с мыслями. Тем не мене, втягивая воздух через раздутые ноздри, Хисын не нашёл ни подходящих слов, ни повода как такого, дабы прогнать парня.       Вероятно, именно поэтому, когда Пак, смахивая тёмные пряди с лица, повернулся к Хисыну, тот постарался уверить себя в том, раз Сонхун явился сам и нервничал так сильно, словно его ждал финальный экзамен, устраивать сцену парень не станет.       Проглотив сковывающую неловкость. Сонхун начал первым:       — Можем поговорить? Это не займёт много времени, — вероятно, это было впервые, когда Хисын видел серьёзность, что изменяла черты сонхунового лица.       Отказать было невозможно. Так или иначе, Хисын заверил себя в том, что не было значения, что скажет Пак. С тем, что было между ними, было покончено ещё месяц назад, и только от самого Сонхуна зависело, кем они будут друг другу в будущем: друзьями, что разделили приятные моменты, или незнакомцами, которые предпочтут никогда не встречаться. И Хисын надеялся (вернее было бы выразиться, что парень желал этого), что Пак выбрал первый вариант. Тогда всё было бы куда проще.       — Конечно, — Ли не хотел, чтобы его голос пронзала холодная безразличность, с которой прозвучало согласие. Поэтому, откашлявшись, выбросив из головы гложущие мысли, Хисын натянул дружелюбную улыбку, стараясь, чтобы следующе его слова звучали дружелюбнее: — Наверное, куда лучше будет подыскать место с меньшим количеством ушей, согласен? — пролепетал Ли, указывая в сторону Сону, который вытаращил глаза и обратился в слух.       Сонхун кивнул, Ли поднялся с места, взглядом ища место, которое не было наполненно возбужденными предстоящей церемонией студентами. Хисын повёл их на задний двор, посчитав, что успеет вернуться к началу длинной речи, которую будут толкать совет директоров Национальной Академии Искусств.       И Хисын старался сделать всё, что было в его силах, дабы его поза казалась непринуждённой, а выражение, в котором застыло лицо, — не выдавало его истинных чувств. Получалось ли у него? Ответ оставался довольно очевидным.       — Кажется, я должен извиниться, — начал Сонхун, и Хисын не смог скрыть своего удивления. По крайней мере от самого Пака. — Извиниться за то, что тогда обвинил тебя в том, что не было твоей виной. Оглядываясь назад, это кажется таким глупым: я выплеснул на тебя всю свою злость, не разобравшись во всём. Мне стыдно, и давящая на меня вина действует почти как яд — медленно убивает. Поэтому я здесь, чтобы извиниться перед тобой, если ты готов принять мои извинения.       И Хисын не стал бы врать, говоря, что слова парня задели что-то живое, похороненное глубоко под слоем безразличности. Тем не менее, Ли зал точно: возродившимися, словно феникс из пепла, чувствами это не было. Казалось, это чувство, что наполнило его грудь, уходило корнями куда глубже, и всё же понять истинную суть этого Хисын не сумел.       — Что же тогда произошло на самом деле? — поддавшись вперёд, озадачено глядя на парня перед ним, спросил Ли, одёргивая себя от того, чтобы сделать шаг навстречу.       Держать дистанцию, казалось, лучшим решением. Так или иначе в этом Хисын убедил себя.       — Не думаю, что ты знаешь, — начал Пак, переминаясь с ноги на ногу, — однако, кажется, с полгода назад я стал получать анонимные письма. Довольно отвратительные письма, если признаться. И они были оставлены не только у дверей общежития, а также наполняли и всю мою электронную почту. Тем не менее, тогда я на это внимания не обратил. А стоило бы, — судорожно выдыхая, пояснил Сонхун, потирая пальцами раздраженные непойми из-за чего глаза. Ли осторожно убрал сонхунову руку от его глаз, опуская ту висеть параллельно телу. Пак кивнул, поджав губы, а после поспешил продолжить: — Как выяснилось позже, был парень курсом младше, что был одержим мной… Не уверен, что это правильная трактовка, но, вероятно, самая лучшая, — стоило словам прозвучать, как Хисыну оставалось надеяться, что его вид был не настолько ошарашенным, чтобы напугать людей, изредка проходящих мимо. — Это он был виноват в тех фотографиях. Он сделал их, заглядывая в то маленькое окошко, а когда я не ответил на его предложение о встрече, которое, скорее всего, в его глазах походило бы на свидание, он закрепил фотографии на сайте университета. Признаться честно, я даже не знаю, какая мысль выводит меня из себя больше: то, что фотографии видели буквально все, кто хоть раз открыл тот чёртов сайт, или то, что делал этот придурок, смотря на сделанные фото, — Сонхун не скрывал отвращения, которое вызывал неизвестный Ли парень. Тем не менее состояние Пака: дрожащие руки, раздраженные глаза, вероятно, из-за недосыпа (по крайней мере Ли хотелось верить, что парень не ввязался во что-то противозаконное), и злость, что была направлена не на Хисына — всё это давало Ли понять, что сонхунова история с большой вероятностью (если не со стопроцентной) была правдива. — И всё же с ним покончено. Он отчислен, а фотографии удалены.       Слова слетели с хисыновых губ раньше, чем парень смог подумать об этом, и не знал Ли: было это к лучшему или нет.       — Я верю тебе. Верю в твою историю. Однако я надеюсь, что ты сможешь понять меня: наши отношения как пары закончились в тот день с тем сообщением, в котором ты назвал меня ублюдком. Я не злюсь. По крайней мере больше не злюсь, — заговорил Ли, а когда останавливаться было поздно, добавил всё, о чём думал: — И всё же это не значит, я надеюсь, что наша связь оборвалась. Мы можем идти каждый своей дорогой, помня о том, что нас связывало, и остаться друзьями, а можем разойтись сейчас, оставив всё в прошлом. Только от тебя зависит, Пак Сонхун, захочешь ли ты стать мне другом, — хисынов голос звучал с теплотой, которая удивила не только Пака, но и самого Ли.       И тем не мнее он ни о чём не жалел. Ни о том, что предлагал Сонхуну дружбу вместо отношений, которые у них были. Ни о том, что выбрал Джеюна. Как бы там ни было, как бы глупо это не звучало бы, Хисын был уверен в том, с кем желал попробовать вновь окунуться с головой в кружащие голову отношения. Ведь даже когда его бывший парень стоял перед ним, подводя всё к тому, что они могли бы попробовать начать всё сначала, Хисын выбирал Шим Джеюна. Словно так было всегда. Точно так должно было быть.       Сонхунов ответ звучал тихо, и Хисын не смог понять, было ли это из-за того, что слова пробирались через мысли, которые наполняли хисынову голову, или потому, что Паку слова давались с трудом.       — Тогда… Я хотел бы остаться тебе другом, — натянутая улыбка тронула губы парня, когда же хисыновы растянулись в искренней. Ли похлопал Пака по плечу, глядя в карие глаза, что казались ещё ярче из-за красных белков, когда послышались громкие, буквально оглушительные аплодисменты. — Кажется, тебе пора, — начал Пак, отступая на шаг назад. — Поздравляю с выпуском, Ли Хисын, — переплетая пальцы двух рук, наклонив голову чуть в бок, казалось, Пак вздохнул с облегчением. — Будь хорошим другом и повеселись как следует, чтобы в следующем году с завистью глядеть на мою церемонию выпуска.       Ли засмеялся. Так легко и непринуждённо, что это казалось почти нереальным.       — Обязательно, — это было последнее, что бросил Хисын, прежде чем широкими шагами не вернуться к центральному корпусу.       Интерес Сону к разговору, который прошёл вне его ушей, мог почувствовать любой, стоило кому-то заметить взгляд, которым парень одаривал Хисына. И всё же, к хисыновому счастью, времени объясниться не было, когда совет директоров, выстроившись в ряд на небольшой сцене, несильно поклонились публике. Они начали свою длинную речь, прежде чем раздать свёртки, перевязанные золотой лентой (которые, с большой вероятностью, были пусты, когда же на самом деле дипломы — не готовы. Вероятно, к началу церемонии, как это обычно и бывало, те всё ещё готовились к печати и не были готовы) каждому выпускнику в черной мантии.       Вручение дипломов архитекторам оказалось открытием церемонии. Хисын с удивлением, а ещё с большим интересом, наблюдал, как студенты один за другим поднимались на сцену, смотрел на то, как те оказывались рядом с директорами, как кланялись тем, с улыбкой принимая свёртки. Сердце Ли забилось чаще от нетерпения. Он желал и вместе с тем боялся оказаться на той сцене. И всё же трепет, что зародился в груди, Ли придушить не смог.       Однако стоило желанному имени прозвучать, а ученикам зааплодировать, как хисыновы глаза округлились, фокусируясь на знакомой фигуре, поднимающейся по маленьким ступеням. Шим Джеюн сверкал на той небольшой сцене, словно так и должно было быть. Словно так было всегда.       Усилием воли Хисын приказал не пялится на Джеюна перед ним и держать рот закрытым. И всё же, когда тёплый взгляд карих глаз остановился на Ли, парень ничего не смог с собой поделать. Так же, как и не в силах был стереть ту глупую улыбку, которая определённо растянулась на его губах, когда парень наклонил голову вбок, поднимая руки в поздравительном жесте. Джеюн усмехнулся со сцены, несильно кивая, а после, под шумные аплодисменты скрылся в толпе.       Хотел бы Ли (надуманная парнем ложь), чтобы сердце его не выскакивало из груди, болезненно сжимаясь каждый раз, стоило Джеюну показаться рядом.       Хисын не вспомнит точно, как оказался на сцене, держа свёрток обеими руками. Учеников, казалось, было так много, что прошел бы целый вечер, прежде чем церемония подошла бы к концу. И всё же, стоило Ли опустить взгляд на Сону и оказавшегося рядом Чонвона, чтобы увидеть обёрнутую золотой лентой бумагу в их руках, как осознание того, что официальная церемония подходит к концу, буквально обрушилась на Хисына, словно ведро холодной воды. Покидая сцену, Хисын не находил себе места по двум причинам: во-первых, пугающая неизвестность, что ждала его впереди, словно холодила хисынову кровь, а во-вторых, от понимания того, что Шим окажется рядом, стоит директорам разойтись, легче не становилось.       Стыд за то, чего не должно было произойти в выставочном центре и продолжаться в комнате общежития, опекал щёки. И всё же то, что Ли пытался убежать от Джеюна, прячась всё это время в комнате, думая, что это лучший выбор, только подогревало это бушующие пламя, заставляя Хисына не находить себе места. Будет ли зол Шим? Обижен? Ли не знал. Тем не менее клятва не убегать от парня сегодня звучала уверенно по крайней мере для самого Хисына.       Директора спустились со сцены, когда последний в списке был награждён. Ученики Академии зааплодировали, Хисын сделал то же самое, прежде чем снять свою квадратную академическую шляпу и подкинуть со всеми в воздух. Сомнения ровно так же, как и страхи рассеялись. Ли поднялся на ноги, подхватывая заразительный смех Кима, широко улыбаясь.       — У меня всё ещё есть для вас объявление, — начал Сону, стоило им покинуть свои места напротив сцены. — Осталось дождаться, когда этот славный архитектор притащит к нам свой великолепный зад, — не скрывая ни веселья, ни предвкушения, что переполняло Кима, лепетал парень, получая лёгкие удары в плечо от Яна.       Хисын только и сделал, что махнул головой, соглашаясь с парнем, наблюдая за тем, какими лёгкими казались джеюновы шаги, когда тот направился в их сторону. И всё же, когда Шим остановился рядом, Хисын, казалось, забыл, как дышать. Всё дело было в том, что парень, стоило тому остановиться рядом с Ли, притянул того за талию, дабы оставить лёгкий поцелуй на хисыновых губах, чтобы после пролепетать поздравления. Ли словно охмелел, когда его голова стала идти кругом, а ноги казались ватными. Только спустя время, придя наконец в себя, Хисын прошептал ответные поздравления, не находя в себе сил — как и желания — убрать джеюнову руку со своей талии.       Хисын решил проигнорировать радостные воркования Кима, прежде чем тот, приобняв Чонвона за плечи, объявил:       — Вы приглашены на нашу свадьбу!       — Что? — Ли не сдерживал своего удивления.       — Притормози, а не рано вы это, — начал Джеюн, стараясь оправится от столь неожиданных, но приятных новостей.       Шим не успел продолжить, как Чонвон, выступив вперёд, поспешил прояснить:       — Мы знакомы с первого курса, благо, что не раньше, — начал Ян, выстояв под пламенным взглядом Кима. Всем вокруг было очевидно, что Сону зол на парня не был, словно тот вообще знал, как злится на Чонвона. — Начали отношения больше месяца назад, но и этого маленького периода времени хватило, чтобы понять, насколько крепка была наша связь. И поэтому мы решили обвенчаться, — на одном дыхании закончил Ян, шумно втягивая воздух после.       Хисын был в приятном замешательстве, и слов не находилось.       — Но как вы собираетесь провернуть помолвку, если здесь однополые браки запрещены, а твои родители, Сону, будут верещать так, словно призрака увидели, если узнают, что ты хочешь связать себя узами брака с парнем? — приди б Ли в себя после столь шокирующей новости чуть раньше, он бы и сам задал этот вопрос, что крутился на языке.       Сону засмеялся. Тихо. Беззаботно. Губы Яна растянулись в тёплой улыбке. И как Хисыну следовало трактовать эту реакцию? Возможно, было бы куда легче, если бы парень умел так же хорошо читать сердца людей, как и Шим.       — Поэтому приглашены только вы, — хлопнув в ладоши, не скрывая своего веселья, щебетал Сону, приобнимая Яна. — Мы проведём свою церемонию, только мы вчетвером, где небо и земля станут свидетелями нашей любви.       Джеюн прыснул со смеху, осторожными движениями большого пальца поглаживая кожу на хисыновой талии.       — Долго же ты, наверное, речь эту сочинял, — пролепетал Шим, не пытаясь скрыть своего веселья.       — Есть такое, — отмахивался Ким, расстёгивая пуговицы на мантии. — Но вот что важно, так это то, что самолёт на остров вылетает через четыре часа, — улыбнувшись так, словно Ким задумал чего неладное, парень откинул мантию, потрепал Яна по голове и, прежде чем Джеюн с Хисыном успели бы ему оторвать голову за столь неожиданные новости и необходимость срочного сбора вещей, поспешил скрыться в толпе, не забыв кинуть в след, чтобы те не опаздывали.       Хисын поклялся в следующий раз вгрызться в шею Сону, не оставляя на парне живого места, если тот провернёт что-то такое ещё раз. И что только парень ожидал? Что Ли кинется собирать чемодан сразу после церемонии? Ведь именно это сделал Хисын.       Киму определённо необходимо было уточнить о том, как надолго они ехали на остров. Тогда бы Хисыну не пришлось оставлять один из двух собранных чемоданов и закрывать на замок в аэропорту один из рюкзаков. И всё же, когда вечером они ступили на борт частного самолёта семьи Кимов и стали держать курс на остров Имджадо, всё хисыново негодование испарилось. А стоило Ли пригубить несколько бокалов, без сомнений, дорого вина, как длинный полёт таким больше не казался.       Ли чувствовал слабость, словно ядом растекающуюся по телу, когда ближе к полуночи они покинули частный самолёт, волоча за собой чемоданы с вещами. Потребовалось ещё какое-то время, чтобы найти отель, забронированный Сону за несколько недель до поездки, и расселиться по комнатам. Знал бы Хисын, что негодник Ким Сону снимет всего два номера с одной огромной кроватью в каждой, не под каким предлогом бы не согласился ехать на другой конец страны ради церемонии венчания, что и официальной не назовёшь!       Но Сону не предупредил, а свободных номеров — с помощью Кима или без неё — не было.       Поэтому и пришлось Хисыну, глотая свою нервозность, ступить в огромную комнату отеля, стоя рядом с Шим Джеюном. И всё же, благодаря алкоголю или накрывающей его усталости, Ли, к своему удивлению, почти не чувствовал сковывающего его смущения. Находясь рядом с Шимом, Хисын забывал, почему ранее прятался от парня в комнате, забывал и о том, что совсем не понимал: в каких отношениях они находились с Джеюном. И пусть разобраться в этом всё ещё оставалось важно, портить друзьям праздник (каким бы глупым тот не был) Ли не хотел. Вероятно, в той же степени, в какой боялся услышать от Шима отказ.       Ли ввалился в номер отеля на пляже с пустой, совсем нетрезвой головой. И не искал себе Хисын оправдания, когда повис на шее Джеюна, опуская губы на пульсирующие вены. Не искал себе оправдания и тогда, когда зажал парня между стеной и своим возбуждением.       Хисын мог отрицать что угодно, но только не то, что его тянуло к Шиму. Он был словно мотылёк, что летел на пламя, зная, что это его может разрушить. Кажется, в самом деле Хисын был тем мотыльком: скажи Джеюн, что всё, что было между ними, — лишь мимолётное увлечение, за которым не стоят никакие чувства, Ли словно сгорит заживо, как мотылёк, что искал света в огне.       И всё же, к счастью или хисыновому сожалению, когда джеюновы руки кольцом обернулись вокруг его тела, Ли об этом не думал. Всё, что имело значение — пухлые губы и обжигающее желание.       Хисын прижался к парню, удивляясь своей настойчивости и силе, что появилась в ватных ногах. Грудь Джеюна так часто вздымалась и опускалась, что это, главным образом, взывало к хисынову восхищению. И всё же схватив двумя ладонями хисыново лицо, Шим, сомнений не было, собирался насладиться всем сполна. Ли прикусил джеюнову губу, сдерживая рвавшийся из груди стон, лишь больше навалившись на парня. И всё же, стоило парню чертыхнуться, как не прошло и мгновения, прежде чем хисынова спина упиралась в мягкий матрац.       И Хисын готов был поклясться, что продал бы душу кому угодно, лишь бы видеть Джеюна в его объятьях таким, каким парень был сейчас: растрёпанные волосы, прикрытые глаза, красные опухшие губы. Шим Джеюн был воплощением самого греха.       Ли осторожно коснулся края джеюновой футболки лишь для того, чтобы после решительно стянуть ту, оставив покоится на полу отельного номера. Лёгкий ветер, рвавшийся из распахнутого окна, холодил кожу, однако совсем не избавлял от жара двух тел. Хисын задыхался, утыкаясь в джеюново плечо. А когда длинные джеюновы пальцы коснулись краёв хисыновых штанов, Ли поклялся, что не потеряет себя в водовороте чувств и эмоций. И всё же парень прикусил язык, дабы слова, что были так не к месту и, казалось, могли испортить момент, не сорвались с опухших губ.       Джеюн дёрнул бёдрами, и только это готово было свести Ли с ума. Хисын ответил тем же дразнящим движением, опуская губы на до чего горячую кожу груди Шима. И джеюнов стон в хисыновых ушах казался столь громким, что пришлось невольно парню задуматься, не влетит ли Ян с Кимом в незапертые на ключ двери. И всё же стоило штанам его полететь на пол, как тот шум, который они устраивали с Шимом, стал меньшей из хисыновых забот.       В тот вечер перед совсем не официальной помолвкой друга, Хисын в который раз убедился, что, вероятно, в его жизни была всего пара правильных решений, и одно из них — та вечеринка в летнем домике родителей Сону, желание напиться и глупая игра, что привела их к этому моменту.

* * *

      Хисын бы соврал, заяви бы он наутро, что чувствовал себя хорошо. Его голову словно пронзали тысячей иголок, а каждая одеревенелая мышца в теле служила напоминанием. Тем не менее Хисын не жалел. Даже тогда, когда пришлось натягивать водолазку в жаркий день, чтобы скрыть синяки на шее, оставленные губами Шима. Наутро Хисын и не чувствовал беспокойства, все мысли, что не давали ему покоя, никуда не делись, дело было лишь в том, что Ли нашел силы приглушить их голос хотя бы на день.       Они с Джеюном покинули комнату, держась за руки, стоило Чонвону начать обрывать сотовый Ли, как стрелка часов ушла дальше отметки «двенадцать». В конце концов выбравшись на пляж к двум часам (стоило ли Хисыну пожалеть о кофе с ликёром в такую жару?), Ли делал всё, что было в его силах, чтобы не засмеяться от вида, в котором вышли Ян с Кимом. Парни, вероятно, посчитали замечательной идеей провести свою не имеющую юридической силы церемонию бракосочетания, разодевшись в пиджаки с галстуками, пока ноги еле закрывали плавательные шорты. Был ли такой вид приемлем — вполне вероятно, что нет. Было ли парням плевать — ответ очевиден.       Хисын зарывался пальцами ног в песок каждый раз, как опускал ноги на пути к воде и украшенной цветами арке. Они лишь перебросились парой фраз с Джеюном, и дело было совсем не в смущении Хисына, а лишь в том, что особой возможности не представлялось. И пусть Ли всё ещё не был уверен в правильности решения отложить их с Шимом разговор о отношениях, что-то предпринимать парень также не собирался.       Джеюн осторожно шагал рядом, переплетя их пальцы. И если бы только хисыново сердце не стучало бы так быстро лишь из-за такого простого контакта! Но дело было не только в Джеюне, а и в том, какие чувства Хисын старался задушить. По крайней мере на время. Вероятно, именно поэтому путь от отеля до чёртовой арки у моря казался столь долгим.       И всё же, стоило парням перед ними остановиться в нескольких шагах от бушующих волн, нацепляя серьёзное выражение лица, как Хисыну (ровно, как и Джеюну) ничего не оставалось, кроме как последовать их примеру: остановиться перед друзьями, придать своим лицам серьёзное выражение (или в случае Джеюна хотя бы попытаться это сделать), вытаскивая из карманов припрятанные кольца.       Когда Сону начал свою речь, Ли лишь желал, чтобы румянец, охвативший сначала его шею, а после и лицо, не был столь заметен. Ким с важным видом, сдерживая улыбку, заговорил:       — В этот жутко жаркий день, в который Хисын вырядился в водолазку, — Ли готов был поклясться, что видел, как закатились глаза Кима, — а я только и мечтаю, что повалить тебя в солёную воду, пусть небо и земля станут свидетелями нашей любви, — Хисын не стал прерывать его речь, говоря, что, теоретически, именно они с Джеюном выступали так званными свидетелями. — Когда я думаю о том, как мы к этому пришли, сложно даже представить, что всё получилось бы иначе, — пришло время Яну закатывать глаза, переминаясь с ноги на ногу. Тихий джеюнов смех за спиной Ли звучал до чего прекрасно. И всё же Хисын не позволил улыбке растянуться на лице.       — Давай быстрее уже, — буркнул Ян, и его нетерпение (которое, как Ли думал, должно было бы быть присуще Сону) буквально ощущалось как что-то материальное.       — Не буду заставлять нетерпеливую жёнушку ждать, — залепетал Ким, наклонив голову. Ян тихо выругался. — Давайте уже сюда кольца, — вытягивая руку, требовал Сону.       Одновременно с Шимом Ли шагнул в сторону друга, протягивая тому кольцо. Сону, широко улыбаясь, поднял его с хисыновой ладони, и когда Ян сделал тоже самое, надел на палец парня, лепеча что-то, что разобрать Ли не смог. А когда клятва была закреплена поцелуем, никого не предупреждая, Ян скинул пиджак, поднял Сону на руки и понёсся в воду, голося о том, про пришло время притопить жениха.       Хисын смеха не сдерживал. Ни тогда, когда Джеюн поволок и его самого в воду (в конце концов, это обернулось тем, что именно Шим чуть не наглотался воды). Ни тогда, когда сумерки опустились на остров, а перед ними был разожжён костёр. Это была идея Кима, и всё же, когда ветер к вечеру стал сильнее, заставляя волны подниматься так высоко, что мурашки бежали по коже только об одной мысли оказаться в ловушке волны, Хисын был благодарен. Не только потому, что его одежда не успевала высохнуть, как его вновь кидали в воду, а и потому, что пока парни бегали друг за другом вокруг костра, они с Джеюном могли посидеть наедине в спокойствии.       И немало важно было то, что, глядя на резвящихся друзей издалека, сидя бок обок с Джеюном, переплетя их пальцы, Ли чувствовал себя счастливым.       Так же, как и Шим.       Ли засмеялся, когда Сону, схватив Чонвона, повалил того на песок лишь для того, чтобы после того, как оставить лёгкий поцелуй на губах Яна, начать щекотать. И хотел было Ли окликнуть Кима, говоря, что тот защекочет свою жёнушку до смерти, и та, в свою очередь, вряд ли сможет исполнить свой супружеский долг, как из горла в конечном счёте не вырвалось и звука. Всё дело было в Джеюне, который, притянув хисыново лицо к своему, оставил несколько лёгких поцелуев на губах парня, а после о друзьях Ли подумать не мог — всё его сознание, казалось, принадлежало лишь Джеюну. И если позднее, возможно, Хисыну это надоест, то точно не сейчас.       Слов, казалось, не осталось. Губы Ли размыкались, а после сразу же смыкались, когда парень не нашёлся, что сказать.       — Кажется, я болен, Хисын.       Глаза Ли округлились. Что парень только что сказал? Болен? И почему сейчас? Вопросы вместе с нарастающим волнением и паникой стали наполнять хисынову голову. Сердце забилось чаще; что-то неприятное, почти отвратительное, закололо грудь.       — Болен, потому что каждый раз, когда смотрю на тебя, задыхаюсь, — слова покинули джеюновы уста с такой лёгкостью, что это казалось почти нереальным.       Хотел ли Хисы вгрызться в джеюново горло? Определённо! Даже больше: этого было бы мало, чтобы отплатить за то, что сердце Ли чуть не остановилось.       Хисын ударил парня в плечо, смахивая с глаз слёзы, лишь надеясь, что Шим не обратил на них внимания.       — Да, ты оприделённо болен, Шим Джеюн, — саркастически начал Хисын, не переставая бить парня по руке. — Ты придурок, Джеюн, честное слово! — голосил Ли, пытаясь справится с эмоциями.       Смех Шима эхом отдавался в голове Ли, когда парень дёрнул его за руку, чтобы усадить перед собой, опустив голову на хисыново плечо. Ли выдохнул, закатив глаза в последний раз, когда паника, вцепившая в него свои острые когти, исчезла в нежных поглаживаниях джеюнового большого пальца на руках Хисына.       — И всё же я серьёзно, — заговорил Шим в ухо Ли, оборачивая одну из рук вокруг талии парня. Хисын сделал всё, что было в его силах, чтобы не сойти с ума в джеюновых руках, если это вообще было возможно. — В такие моменты нужно быть откровенным, — и пусть джеюновы слова вопросом не звучали, Ли кивнул, — и моё откровение заключается в том, что всё это словно нереально. Я не думал, что так бывает. Чувствам нужно время — в этом я убеждал себя так долго, но не теперь. И на самом деле, я рад, что ошибался. Я бы не хотел на тебя давить, и всё же это не даёт мне даже шанса успокоиться, — голос Шима стал тише. Грудь Ли тяжело вздымалась и опускалась, когда парень, уткнувшись носом в хисыново плечо, на одном дыхании сказал: — Я не желаю делиться этим счастьем ни с кем. Может, это эгоистично, но это так. Поэтому, Ли Хисын, останешься ли ты со мной?       — Мы создаём вместе воспоминания, так ведь? — залепетал Ли, а Шим в ответ замычал. Тогда же Хисын продолжил: — И ты — моё любимое.       Хисын затаил дыхание, чувствуя, как сердце буквально оказалось у горла.       — Да, мы все эгоисты. И я тоже. Поэтому я не только желаю остаться с тобой, а желаю большего: пройти весь этот долгий путь до самой старости рядом с тобой.       Облегчение теплом отозвалось в груди. Заполнило всё сознание Хисына, когда Шим оказался перед Ли, когда парень потянулся к идеальному джеюновому лицу, чтобы соединить их губы в долгом поцелуе. И в то мгновение не имело значения, как громко трещали ветки в огне, так же, как не имело значения, смотрели ли Ян с Кимом, уставившись на них.       Ли никогда не жалел.       Хисын никогда не сомневался, в том, что всё, что произошло с ними за последний месяц, — желанно. И никогда не пожалеет.       Шим наслаждался.       Джеюн любил. И парень готов был поклясться самому дьяволу, что это будет неизменно.