Дешёвые драмы

Раннее утро. Пушистые облака неспешно движутся по небосводу, а из-за них пробиваются одинокие лучи солнца. Гроза, сотрясавшая улицы этой ночью, давно сошла на нет, уступив место размеренным, спокойным пейзажам. Мир ещё дремлет, однако многие из людей уже спешат по своим неотложным делам, пока остальная масса продолжает тихонько посапывать в собственной постели, не желая расставаться со сладостными сновидениями. Антон чувствует тепло. Вокруг него что-то мягкое, словно зефир, приятное и уютное, оно окружает его со всех сторон, обволакивая спокойствием. Зелёные, будто отблески росы на травинках, глаза совсем чуть-чуть приоткрываются, однако не фокусируются на чём-то опредённом: силуэты расплывчаты, окружающее пространство смазывается в одну кучу, образуя приятный всплеск нежных оттенков. Вновь сомкнув веки, Шастун старается перевернуться на бок, однако сталкивается с препятствием. Пробует ещё раз, а затем всё же заставляет свой сонный мозг ступить на первую стадию загрузки. Рядом лежит Арсений. Острым носом утыкается в плечо, правой рукой обнимает поперёк торса, а ногами переплетается с чужими, образуя непонятные, но очень удобные узлы. Его длинные чёрные ресницы трепещут, тонкие губы чуть приоткрыты, и весь он в данную секунду выглядит как произведение искусства, выточенное из мрамора. Бледная кожа под утренним светом словно начинает светиться, скулы, которым Антон ранее не придавал особого значения, сейчас кажутся необычайно острыми, причудливый кончик носа забавно морщится даже во сне, напоминая, что перед ним всё же реальный человек, хоть поверить в это трудно. Тёмные локоны небрежно спадают на лоб, будто нарисованные профессиональной рукой, вторая ладонь, расположившаяся на антоновой груди, выглядит до безумия аккуратно, а пальцы, сквозь тонкую кожу которых виднеются вены и костяшки, иногда вздрагивают, словно желая ухватиться за Антона и больше никуда не отпускать. Шастун отказывается верить самому себе, склоняясь к мысли, что всё это — продолжение сна. Уже более реальное, однако чересчур божественное, для того чтобы являться частью этого мира, частью этого утра, частью Антона. Он не моргает, кажется, больше минуты, потому что моргнуть — значит пропустить целую миллисекунду этого прекрасного зрелища, которое — думает он — является лишь плодом фантазии и в любой миг может исчезнуть, пропасть навсегда, даже не оставив о себе воспоминаний. Дыхание замирает тоже, а вот сердце, его беспощадно влюблённое сердце, начинает биться в сотню раз сильней. Нельзя быть таким красивым, Арсений. Нельзя. В порыве столь необратимого восхищения ему остаётся мечтать об одном — увидеть глаза. Хрустальные, словно тонкая корочка льда на бездонном океане, глаза Арсения. Увидеть и умереть, так ведь говорят? Конечно, Антон видел их уже бессчётное множество раз, однако каждое подобное мгновение — особое, уникальное, неповторимое. И сейчас, в этот застывший миг, он, кажется, готовь отдать что угодно, только бы посмотреть в эти бесподобные глаза, освещённые тонкими лучами утреннего солнца. Они бы придали взгляду ещё больший блеск, глубину, выразительность, и тогда Антон бы увидел в нём целый мир. Ответ на каждый из своих вопросов, жизненный путеводитель, Полярную звезду средь кромешной тьмы, далёкий космос с мириадами ярких звёзд — всё, что он надеялся когда-либо найти. И вдруг эти ресницы начинают дрожать. Веки размыкаются, в действительности открывая Антону вид на... на что он там надеялся? Слов перестаёт хватать, когда то, о чём ты мечтал внезапно воплощается в реальность. Светло-голубые, совершенно чистые глаза уставились точно в глаза Антона, напрочь лишая возможности дышать, говорить и шевелиться. Они, словно пара бриллиантов, манят за собой, однако взгляд этот не прозрачный, даже наоборот: в нём открыто виднеется столько щемящей нежности, что хватило бы на каждого бездомного котика, однако всю эту нежность, всю заботу, трепет и любовь он добровольно вверяет лишь одному двухметровому кудрявому коту с самой искренной на свете улыбкой. — Привет, — на грани шёпота произносит Арсений, опуская ладонь на чужую щёку. — Ты как? Бесстыдно проигнорировав заданный вопрос, Антон, не отводя заворожённого взгляда, отвечает: — Ты такой невероятно красивый. Арс, я... Господи, ты бы знал, — бормочет Шаст, мотая головой из стороны в сторону, — я до сих пор не верю, что это ты, что ты рядом со мной, что ты весь такой замечательный и весь — мой, — он беспомощно приотрывает рот, чтобы снова его закрыть. — Ты знаешь, у меня плохо с формированием мыслей в такие моменты, но, просто поверь, ни одна всемирно известная скульптура не сравнилась бы с тобой. Ты идеален, Арсений, от и до, ты — сплошное искусство и ты... лежишь рядом... со мной, — кое-как заканчивает он, всё ещё не в силах наглядеться. — Ну вот, — улыбается Арсений, — боялся идеализировать я, а сделал в итоге это ты. — Нет, Арс, это не идеализация, это любовь. Понятное дело, что и у тебя есть свои недостатки, но когда я смотрю на тебя в подобные моменты, то все они становятся изюминками, неотъемлемой частью тебя, тем, что отличает тебя от окружающих людей, что делает тебя искусством. Возможно, тебе никто этого не говорил, но это люди были слепы. Я никогда не позволю тебе забыть собственную уникальность, никогда, Арс. Только будь рядом, — отчего-то добавляет он на полтона тише, заставляя блестящие слёзы скопится в уголках чужих глаз. — Я умру, если не поцелую тебя сейчас. Я... пожалуйста. Антон усмехается: разве надо просить?, и не двигается с места, зная, что через несколько секунд, отбросив все былые страхи, сомнения, несмотря на прошлый опыт и шрамы, покрывшие его ранимое сердце, Арсений решительно потянется вперёд, к его розовым губам. И это происходит. Они замирают в таком положении, просто столкнувшись тёплыми губами, чувствуя друг друга, не спеша проникнуть глубже и урвать всё здесь и сейчас; это «здесь и сейчас» будет тянуться все утро, а может, до самого вечера, хоть целую вечность, если они сами того захотят. Арсений ложится сверху, придавливая к кровати своим весом, берёт чужую ладонь в свою — прямо как прошлой ночью, в разгар беспощадного грома, — и проникает глубже, лижет поддатливые губы языком, обхватывает то верхнюю, то нижнюю отдельно, проходится по ровному ряду зубов, отстраняется, чтобы вздохнуть и ещё раз посмотреть в эти тёплые, вселяющие уверенность глаза, потому что взглядов никогда не будет достаточно. Следом уже Антон перенимает инициативу, без слов просит Арса разомкнуть рот чуть пошире и проникает внутрь, сталкиваясь языками. По обоим телам будто проходит разряд. У Антона, оказывается, большой язык, — замечает Арсений, — очень большой. Он власствует во рту Арса, устанавливает свои порядки, задаёт темп, которому Попов беспрекословно следует, не забывая про ответные ласки. Тепло прикосновений окутывает собой всё окружающее пространсто, языки сталкиваются, они впиваются друг в друга, как в источник чистой воды, дышат друг другом, пока руки блуждают по всему остальному телу: перебирают волосы, останавливаются на шее, упираются в грудную клетку, слегка прокручивают мягкие соски, оглаживают плечи и сжимают ладони. Они целуются безостановочно, почти до отключки, до потери дыхания, стараясь слиться, стать одним целым и максимально насытиться друг другом. В конце концов, приходится оторваться, чтобы, задыхаясь, судорожно глотать воздух и стараться не потерять сознание вслед за давно утерянным рассудком. А потом Арсений садится прямо на чужие бёдра и, повинуясь безудержной страсти, вновь припадает к умопомрачительным антоновым губам. Однако здесь Шастун начинает мешкаться. Отвечает всё неохотней, старается скинуть с себя Арсения, но выходит так, что он только больше притирается возбуждённым пахом к чужому, глуша собственные стоны в поцелуе. Он цепляется за его плечи, слегка царапает ногтями спину и выгибается, не в силах остановиться. — Арсе-ний... — по слогам произносит Шаст, оторвавшись от него. — Мне остановиться? — спрашивает тот с нескрытой похотью в голосе и взгляде. В глазах темнеет и невыносимо хочется продолжить, но стараясь собрать в кучки те остатки рассудка, что ещё не поддались чарам, Антон хрипло выдаёт: — Да. Арсений мигом прекращает былые махинации и слазит с разгорячённого тела, присаживаясь рядом. — Всё хорошо? — спрашивает он, стараясь отдышаться и недоумевая, почему Антон решил вот так всё оборвать. — Да, — не особо уверено отвечает тот, выбирется из-под тёплого одеяла, а в глаза больше не смотрит совсем. — Я в душ. И скрывается в коридоре, оставив Арса несдержанно комкать простынь в руках, задумчиво склонив голову на бок.

***

Стоя под почти ледяными струями, Антон старательно отгоняет от себя остатки возбуждения, а руки его дрожат вовсе не от удовольствия. Сейчас он понимает: с ним был Арсений, бояться точно нечего. Однако в моменте давно выработанный рефлекс дал о себе знать. Тяжело выдохнув и прислонившись лбом к прохладной стенке душа, его пробивает осознанием. А ведь они только что впервые поцеловались. Как в самых сокровенных желаниях и далёких мечтах... Однако реальность точно превзошла любые ожидания. Губы Арсения не очень мягкие, они тонкие, шершавые, однако в слиянии с его собственными — абсолютно идеальные. Его небольшой язычок, аккуратные зубки, весь он сам по себе такой миниатюрный в сравнении с Антоном, что аж сердце стынет. Все арсовы черты, мимолетные касания, выразительные взгляды, обворожительный смех и губы, эти прекрасные губы... То, с каким трепетом отвечал Арсений, его сегодняшняя настойчивость, неутихающий напор страсти, и всё это — ему одному, Антону. Почему-то поцелуй, подаренный Арсением, ощущался в разы правильнее, ведь именно он должен был сделать этот шаг, протянуть в ответ руку, стать ближе, намного ближе. В Антоне даже проснулась некоторая гордость за Арса, что он смог самостоятельно решиться на такое. А потом он прикрывает глаза и видит темноту. Воспоминания накатывают волнами — как только мог забыть? — в памяти вырисовывается вчерашняя ночь, всепоглошающая тьма вокруг, яростные раскаты грома, собственная беспомощность и Арсений рядом, его сильные руки и мягкие объятия, укрывающие от целого мира. На губах оседает улыбка: Арсений пришёл, Арсений помог, Арсений успокоил, Арсению не всё равно и никогда не будет. Отголоски вины настойчиво стучат в стенки разума, однако Шаст их не пускает, вспоминая вчерашние слова Арса про страхи и слёзы, а также то стихотворение, которые помнится отрывками. Бархатный голос Попова, проникающий в самую душу, обволакивающий с первой секунды, следующий идти за собой... Антон выключает воду и осторожно вылазит из кабинки, кутается в махровое полотенце, глядит на себя в зеркало и, не желая предаваться самоанализу, решает быстрее пойти на кухню, к Арсу, чтобы продолжить так и не состоявшейся разговор и поблагодарить. Тот уже стоит у плиты, посыпая блюдо каким-то специями. По запаху Шаст понимает — яичница, а рядом с ней кипит чайник; Арсений выключает его и заливает кипяток в две кружки, стоящие на столешнице. Замечает Антона и улыбается, приглашающе глядя в глаза. На утреннее происшествие он также не стремится обращать особое внимание. Возможно, зайти сразу дальше поцелуев — это слишком. В такие моменты просто отключается мозг, но ведь всё это поговаривают заранее, а не следуют велению затуманенного разума. Остаётся лишь гадать, почему Антон настолько испугался, что сразу же сбежал, но об этом — он уверен — они поговорят позже. Шастун не мешкая подходит ближе, становится за спиной и кладёт ещё влажные руки на горячие плечи. Касаться хочется невероятно, не отходить от Арсения ни на шаг, бесконечно гладить его мягкую кожу, осыпанную сотней родинок. Их Антон заметил ещё в постели, однако сейчас они выглядят всё более маняще, словно шоколадные крошки на бисквитном печенье или звёзды, кое-где объединённые в созвездия... Антон проводит по ним пальцем, аккуратно, словно боясь разрушить, соедиянет непонятными линиями, то опускается к пояснице, то вновь возвращается к области шеи, покрывая её невесомыми поцелуями. В его руках — целая вселенная. Он опускает руки на талию, прижимается, губами утыкается в загривок и вдыхает приятный, знакомый аромат. Обнимает сильней, голову на чужое плечо сдвигает и чмокает в щёку, в кончик губ, в висок, снова отодвигается и лижет ушную раковину, выбивая из Арсения то ли скомканные стоны, то ли подавленные смешки. — Ты решил мной позавтракать? — улыбаясь, спрашивает тот. — Не-ет, ты мне ещё живой нужен. А вот яичница пахнет замечательно. — И на вкус такая же! — уверяет Арс, перекладывася жареные яйца в тарелки. Они садятся рядом на бежевый диванчик, Арс ставит чашки на круглый стол и принимается за трапезу. Антон отхлёбывает чёрный чай, замечая, что в нём нет сахара — надо же, Арсений запомнил. Яичница уплетается за обе щеки, а комнату наполняют привычные звуки утра: постукивание вилок, звон чашек, пение птиц за приоткрытым окном, причмокивания и дыхание. Вот только для Арсения такая обстановка не совсем привычная, ведь рядом сидит живой человек. И не просто человек, а Антон. Разделять моменты с ним оказывается наиприятнейшим занятием, хотя это заметил он давно. Но, всё-таки, как же здорово заниматься привычными делами, зная, что рядом находится твой человек, твой любимый человек, который поможет и поддержит в трудную минуту, которого можно обнимать, а теперь даже и целовать. — Давай поедим клубнику, — предлагает Арс, — и поговорим о вчерашнем? Я имею в виду про Алёну. — Давай, — отвечает Антон, помогая перенести посуду в мойку. Ягоды уже помыты, Арсений достаёт их из холодильника и ставит на стол, опускается рядом с Антоном, кладёт голову на плечо и начинает: — Несколько лет назад меня предал очень близкий человек. Я не буду вдаваться в подробности, но... — Нет, Арс, нам нужны подробности. Как по-другому мы собираемся разобраться в ситуации? — мягко говорит Шастун, перебирая чужие локоны. Арсений выдыхает, ластится к чужой руке, позволяет себе сполна прочувствовать ласку. Невзначай брошенное «мы» греет душу, напоминая, что он не один, что с любыми проблемамм они будут справляться вместе. — Его звали Максим. Мы встречались около месяца. Это было ещё в студенческие годы, он был старше, и я опрометчиво доверял ему абсолютно всё. Кажется, я любил его, по-настоящему любил, верил до последнего и закрывал глаза на его ужасные поступки. Сначала всё шло хорошо, но после его стал интересовать только секс или же моя польза. Ему было плевать, что я за человек, чего я хочу, о чём мечтаю, какая у меня любимая песня, как ко мне относятся родители и какие сомнения горят синим пламенем в моей душе. Но я привык к нему, продолжал делать всё, чтобы быть рядом. А разошлись мы по переписке. Это причинило невыносимую боль на долгие годы, я скрывался от неё, но она всегда была сильнее. С тех пор я с трудом доверяю людям, особенно в романтическом плане, поэтому так боялся пробовать что-то с тобой, — признаётся Арсений. — Но со временем понял, что ты совсем другой. И постепенно я учусь настоящей любви. А к Алёне никогда глубоких чувств не питал. Она просто удовлетворяла мои сексуальные потребности, иногда оставалась на завтрак, однако чаще всего сбегала ещё до рассвета. Я не любил её. И не люблю. Понимаешь? Возможно, это всё было плохо и грязно. Я просто не хотел оставаться совсем один. — Понимаю, Арс. Прости, что вчера вспылил. И мне жаль, что с тобой такое произошло. Я надеюсь, что кто-то был рядом. — Был. Серёжа наш, он и сейчас в принципе есть, — с улыбкой отвечает Арсений. — И ты меня прости, что не предусмотрел. Это действительно может ранить. — Да, Арс, просто... Это больная тема. Я не знаю, как объяснить, — мнётся Шаст, — но когда-нибудь сделаю это. Давай не будем торопиться, пожалуйста? Последняя фраза звучала очень уязвимо, словно из уст маленького ребёнка, каким Антон и являлся в глубине души. Шастун не стал торопить Арсения в самом начале, так что сейчас Попов тем более проявит терпение. Если Антону трудно раскрываться в этом самом плане, он будет максимально осторожен и внимателен. — Конечно, не будем. Спасибо, что выслушал. Кажется, что даже можно услышать звук, с которым гора падает с их плеч, в процессе разбиваясь на сотню мелких камушков, летящих в бездну. Антон сильно сжимает арсову ладошку и радуется, что у них всё вот так: неспешно, доверительно, честно и осторожно. Они вместе учатся любить и обязательно научатся рано или поздно. Он без сексуального подтекста перекидывает одну ногу через колени Арсения, садится на них лицом к лицу. В этот момент Арс как раз доедает клубничку. Она сочная, яркая, большая, красит его губы в натуральный красный цвет, делая их ещё более манящими. И Антон, считывая намёк в хрустальном свете чужих глаз, прикасается к губам снова. Клубничный вкус остаётся во рту, сок увлажняет поверхности языков, позволяя ещё более нежно сплетаться друг с другом. Не подавляя улыбки, Арсений думает, что готов провести так оставшуюся вечность, лишь бы Шаст никогда не переставал вот так молчаливо любить его и щекотать лоб своими спутанными по утру кудрями. Пожалуйста.

***

Спустя некоторое время Антон помогает ему вымыть посуду, переодевается в свои вчерашние, уже высушенные вещи — хотя трусы на нём по-прежнему арсовы, что заставляет щёки покрываться краской, когда подобные мысли мелькают в голове. Шаст признаётся, что остался бы до вечера, ведь к пяти часам всё равно ехать на репетицию, но дома его ждёт один маленький кудрявый котик, которому тоже ласка нужна. Поэтому они напоследок крепко обнимаются в углу прихожей — на том месте, где вчера всё рушилось, где Антон обливался слезами, а Арсений дрожал в безысходности. Как же всё-таки здорово просто общаться, — думает Шаст, нехотя покидая стены квартиры. В этом помещении всё выглядит дорого, современно, чисто и красиво. Изысканный дизайн, наверняка сделанный под заказ, золотые каёмочки, известные картины, всё продумано до мельчаших деталей. Вот только самого Арсения он в этом всём не увидел. Зато увидел перед собой — и хорошо. С Арсом хорошо где угодно. Но во всей этой атмосфере Шаст читает скрытую за маской красоты неуверенность. Арсений не может быть собой даже в одиночестве — и вот это страшно. Он ведь видел его горящие глаза, когда пригласил в собственную квартиру и терпеливо отвечал на каждый мимолётно заданный вопросик о цветах и надписях на стенах, видел его жажду к приключениям и путешествиям, к творчеству и чему-то новому, яркому, как и сам Арсений. Поэтому Антон внутри надеется, что всё же сможет своим присутствием в арсовой жизни немного расслабить его, помочь раскрыть собственную индивидуальность, даже если она проявится не в ремонте квартиры, а в любом другом направлении, которое будет Попову по душе. Вообще, за сегодняшнее утро Антон испытал массу разных эмоций. Да и не только ведь за утро! Восхищение, спокойствие, счастье, задумчивость, страх, разочарование, паника и, конечно, любовь. Не то чтобы раньше его жизнь была слишком скучной, но с появлением в ней Арсения всё точно стало другим, более живым и ярким, как и он сам. В это утро — хотя уже день — ему хочется любить весь мир, быть открытым, помогать, давать советы и освещать улицы своей улыбкой. В такси Антон даже не использует наушники, дабы не затыкать поток мыслей, а послушать окружающий мир, тихое радио и бубнёж водителя, сигналы машин, пение птиц и разговоры. Чувствовать себя живым, пустить жизнь в душу. И даже погода сегодня с ним согласна: солнце ярко светит сквозь пелену плывущих облаков, и мир цветёт этим прекрасным весенним днём. Быстро добравшись до дома, он скидывает вещи, гладит и кормит Люка, а затем, уже устало валяясь на кровати, читает сообщения от Арса: «Напиши, когда доедешь, пожалуйста», — а следом ещё одно: «И не волнуйся перед репетицией. Всё пройдёт хорошо. В любом случае там буду я и я помогу, если вдруг что. Тебе не к лицу сомнения, наше талантливое солнышко!» Сердце снова замирает — как Попову из раза в раз удаётся? — а улыбка на лице становится ещё шире, в буквальном смысле до ушей. Антон, залипнув, пялится в экран, точно подросток, и думает, что Арсений самый лучший, самый-самый лучший на этой планете, самый заботливый и внимательный человек, и что ему с Арсением очень, очень повезло. Вспоминая утренний разговор и ту ужасную ситуацию из арсового прошлого, Антон задумывается, как же Арс всё-таки ему доверяет. Касается, страхами делится, поддерживает, к себе зовёт, ночью буквально спасает и даже пишет первым — казалось бы, совсем незначительные сообщения, но знает ведь, как Антону станет от них легче! Как сердце в груди затрепещет, а хорошие мысли голову заполнят моментально, как вера в себя устойчиво на подкорке сознания осядет и не даст больше никаким коварным мыслям прорваться внутрь. И доверием этим ни в коем случае нельзя пренебрегать. С Арсом всегда хочется бережно и осторожно, за руку подержать, пообнимать подольше, мыслями странными делиться и звёзды вместе рассматривать. Здесь нет буйного урагана, что сносит всё на своём пути, нет азарта и риска, просто спокойствие, просто счастье, просто Арсений и просто Антон. До чего правильно звучит. На оба сообщения он, конечно, отвечает. Что домой вернулся, доехал благополучно, что почувствовал себя лучше и вообще «спасибо-спасибо-спасибо, Арс, что ты есть!!!». Шаст даже видос с Люком записывает, как тот лежит на его ноге забавно, мешая пошевелиться. А Арсений тут же рассказывать начинает про кошку младшей сестры подруги своей троюродной тёти по маминой линии, которая имела привычку забираться хозяевам на голову и подолгу не слазить, мурлыкая, обволакивая голову, будто шапка. Шастун шутит, что на его пышную шевелюру никакая шапка не налезет, а Арсений не выдерживает читает лекцию про то, как важно носить тёплую одежду в промозглые времена года — «Да, Шастун?» — и так они переходят к составлению графика, доказывающему, что лето всяко лучше зимы. Арсений умудряется даже лист А3 достать и зарисовать эти поры года к тому моменту, как Шастун звонит по видео и вновь счастливо пялится на увлечённую мордашку, активно помогая в таком безумно важном деле. Они обсуждают рисование, систему образования, еду, сериалы, старые видосы с пранками, любимые книги и детские игры, затрагивают спектакль и каким-то образом переходят к выращиванию овощей. Так незаметно в диалоге пролетают часы, и у Арсения, как всегда, предусмотрительно звенит будильник, оповещающий, что надо бы собираться. Машина Арса последний день в ремонте, так что встретиться договариваются у остановки ближе к дому Попова и ехать на репетицию, конечно же, вместе. Будто кто-то посмел в этом сомневаться. На этот раз Антон приходит в худи и спортивных штанах на три размера больше нужного — Арсений радуется, что Шастун вновь стал похож на себя. Хотя правильнее будет сказать «прибегает», потому что Антон с Арсением залетают в вагон автобуса перед самым закрытием, запыхавшиеся, улыбающиеся и сжимающие руки друг друга. Арсений нервно кусал губу, стоя на остановке и гадая: успеет это чудо или всё же нет. Когда высокая фигура показалась из-за поворота, Попов расслабленно выдохнул и подал знак водителю в окно, чтобы подождал пару секунд. Шастун устало опускается на последнее свободное место, ведь людей в транспорте куча, пока Арс с улыбкой рассматривает его самого и цепляется за весьма неожиданно деталь. Слегка потрёпанный, но от того не менее красивый букетик сирени в изящных ладонях Антона. — Ой, — тот следит за взглядом Арсения и подскакивает с места, слегка жмурясь, — это тебе, Арс. Я совсем забыл в этой спешке. Антон сжимает букет двумя руками, вытянув их вперёд, улыбается лучезарно, пока Арс замирает совсем. Подумать только, взрослый мужчина, самодостаточный вполне, а так по-детстки реагирует на цветочки. Щёки покрываются румянцем, а руки аккуратно тянутся к чужим. Он касается тёплых пальцев Шастуна, тихонько забирает букет и рассматривает его: длинные стебли, покрытые россыпью нежных фиолетовых лепесточков, на которых даже виднеются капли утренней росы. Антон продолжает: — Я почему опаздал-то. Спускаюсь в переход, а там бабушка с этими букетами сидит, так и мимо пройти не смог. Жалко, налички с собой не взял, на карте всё, но нужную сумму в кармане кое-как отыскал, вот, тебе решил взять. Я помнил же, что автобус, но она так осторожно и медленно упаковывала цветы, что я торопить не решился. — Анто-он, — растроганно тянет Арс, прижимаясь к чужой груди. Мягкая ткань шекочет щёку, но он не отстраняется, откладывает прекрасный букет на то самое сиденье, а сам в обе руки обнимает Антона. Елозит носиком по шее, оставляет редкие поцелуи, не боясь быть замеченным: людям в автобусе всё равно, все сидят в телефонах или смотрят в окна. Сердце бьётся быстро-быстро, и Арсений чувствует, как вспотели чужие ладошки. Антон старается вытереть их о спортивки, но Попов перенимает в свои, легонько поглаживая по центру. — Спасибо, — шепчет на ушко, приподнявшись на полупальцах. Жаркое дыхание обдаёт поверхность второй щеки, и вскоре Арс отстраняется, напоследок заглянув в зелёные, полные нежности, глаза. — Актёрам положены цветы, — отвечает Шастун, поднимает букетик с кресла и протягивает Арсу, присаживаясь на место. — Посидишь на коленках? Попов поднимает на него крайне смущённый взгляд. Разве это не Антон утром бежал в душ от чрезмерно близких ласк? А сейчас он предлагает... Нет, в этом ничего такого, но вокруг столько людей, что внутри всё скручивается лишь от осознания такой просьбы. Коленки начинают немного трястись, поэтому Арс спешит сесть. Он аккуратно опускается на чужие ноги, сдвигая колени в сторону. На талию опускаются антоновы руки, притягивают ближе к себе, а на плече устраивается кудрявая голова. Касаний слишком много, и Арсению кажется, что он в самом деле может разорваться от них сейчас. Антон слишком горячий (во всех чёртовых смыслах), наличие толпы вокруг подливает масла в личный огонь Арсения, и когда мягкие губы Шастуна касаются шеи, Арс не выдерживает, старается убрать чужие руки с талии. Становится только хуже: Антон кладёт их чуть выше, на бока. В голову прорываются совсем другие ассоциации, дыхание на ухо становится слишком громким, низ живота крайне приятно крутит, и если бы они ехали домой, то Арс бы позволил этому быть. Но впереди ожидает важная репетиция, много целей, полная сосредоточенность... Поэтому Арс поднимается с чужих коленок, бросая смущённое «Я постою». Антон, как истинный джентльмен, уступает ему место, а сам становится рядом, разглядывая пейзажи в окне. Арсения хочется до звёздочек перед глазами. Сейчас, утром, всегда. Но внутренний барьер, установленный ещё около пяти лет назад, конкретно так мешает. Антон просто... не может. Он думает об этом, даже, если можно так выразиться, фантазирует, но на деле он и подумать не успевает, как защитная реакция решает всё за него — караул, бежать, спасаться. И что с этим делать, как объяснить Арсению — он не знает тоже. Пока Антон думает, Арсений продолжает разглядывать букет. Случайно заметив с краю цветочек, на котором гордо красовались все пять лепестков, он хочет подскачить с места и рассказать Антону, но заметив отстранённый вид мужчины, слегка усмиряет свой пыл. Глупая улыбка не сходит с лица. «Пожалуйста, пускай Антон всегда будет рядом. Пусть он доверится мне, а я доверюсь ему, и мы вместе решим все проблемы. Пожалуйста, пускай всё будет хорошо. Вот как сейчас, только ещё лучше», — думает Арсений, проглатывая горький цветочек на входе в студию.

***

На их совместное появление почти никто не реагирует — уже привыкли, только Слава посылает недвусмысленные взгляды, вгоняя в краску Арсения. А Антон хмурится: что это вообще за переглядки? У него тут и так, между прочим, война за роль, и создаётся впечатление, что самому Арсу всё равно, с кем он будет играть. Но Антон думает, что снова себя загнал. Может, всё это пустяки. Поэтому он достаёт свой сценарий и перечитывает ещё раз, а потом ещё. В его глазах пылает огонь, прожигающий всё на своём пути, и в одном Шастун уверен — в день премьеры на сцену с Арсением выйдет он. Только он сам и никак иначе. Через пару минут появляется Стас, и начинается бурный процесс. Арсений и Оксана быстро репетируют свои сцены, так как их роли определились давно. Стаса всё устраивает, поэтому он быстренько гонит их заниматься декорациями, в том числе их заказом. Перед тем, как уйти в другую комнату, Арс подкрадывается сзади и шепчет Антону: — Ты всё сможешь. Когда Шаст оглядывается, то знакомую чёрную макушку уже не видно из-за поворота, но кровь начинает бежать по телу с немыслимой скоростью, мешаясь с предвкушением и неутолимой жаждой победы. И ему нравится это «ты всё сможешь». Оно значительно разнится с «у тебя получится», потому что во втором случае всё как бы происходит само по себе. А Антон привык и понимает, что не случается такого. Арсений, кажется, знает и видит, сколько усилий Антон прикладывает и готов ещё приложить, поэтому выбирает сейчас именно такую формулировку, и это греет. Очень сильно греет изнутри. Вот и тот самый момент: они со Славой остаются вдвоём. Один на один. Дуэль. Битва. Хотя за процессом с широкого кресла наблюдает Стас, Серёжа с зрительного зала снимает их на видео, а где-то сбоку Катя повторяет сценарий себе под нос. Чепурченко не выглядит враждебно — для него эта атмосфера уже сродни привычной. В стеклянном, но не безжизненном, взгляде не сквозит ненависть, за стеклом не прячутся скрытые мысли. Уж Антон по глазам читает хорошо. Но отчего-то ладони потеют, а дыхание сбивается. Они по несколько раз прогоняют пару из своих сцен по очереди. Антон, если честно, чувствует себя самозванцем. Несмотря на несколько месяцев, проведённых в новом коллективе, он ощущает противную неуверенность, что мешает показать себя во всей красе здесь и сейчас. Он трудится изо всех сил, выжимает из себя эмоции до последней капли и старается не потеряться. Шеминов смотрит с упоением, и даже Катя замолкает, в оба глаза уставившись на парня. Антон считает, что это успех, и последнюю сцену прогоняет уже намного увереннее. Через полтора часа зовут Арсения. Тот, видимо, выучил свои реплики уже наизусть, поэтому приходит с пустыми руками. Сверкает улыбкой, хлопает Антона по плечу и становится рядом, готовый репетировать первую встречу. Рядом с Арсением играется определённо легче, хотя взгляд то и дело опускается вниз, на потрясающе тонкие щиколотки, не прикрытые тканью брюк. Изящные руки в обрамлении белоснежной рубашки выглядят завораживающе, а поверх полупрозрачной ткани красуется чёрный жилет, элегантно дополняющий образ. Квадратные очки подчёркивают точные черты лица и навевают воспоминания о первом вечере в квартире Антона, когда Арс уснул прямо на его диване. Прогоняя приятные воспоминания в голове, он играет с Арсением все нужные сцены. Слова льются легко, будто бы сами собой слетают с языка, эта часть репетиции проходит легко и непринуждённо. Чудесное влияние Попова, что поделать. Антон почему-то уверен, что если его всё-таки поставят выступать с Арсением, волнение снимет как рукой. Затем Арс прогоняет всё то же самое со Славой, и на это уходит ещё один час. Антон в это время сидит рядом с Серёжей и то и дело ловит себя на мысли, что в рамках спектакля эта парочка выглядит прекрасно. После этого Стас разбирается с Катей, даёт задание Матвиенко, а остальные уходят к Оксане, кто-то делает список необходимых атрибутов, а кто-то строит планы по осуществлению. Когда в комнате раздаются первые зевки, усталость наполняет помещение и сумерки всё активнее сгущаются за окном, входит Стас. Раздаёт последние указания, многих актёров отпускает домой, и остаётся наедине с тремя претендентами на главные роли. Вид его крайне задумчив, а взгляд устал. — Значит так. Я могу сказать, что с обязанностями вы справляетесь одинаково хорошо, — начинает Шеминов, имея в виду Антона и Славу, — и в паре с Арсением оба смотритесь безупречно. — На этих словах Антона конкретно так передёргивает. Он жмётся ближе к Арсу, ощущает, как тот опускает свою руку ему на талию, и победно улыбается, ловля безапеляционный взгляд Славы. — Пока нет единого решения, но спектакль у нас очень экспериментальный, сами понимаете, так что риски нам ни к чему. У Вячеслава всё же намного больше опыта, да и на пьесу со знакомым лицом наверняка придёт больше народа... Но я ещё посоветуюсь со знающими людьми. Антон, мне очень приятно твоё рвение, и напрасным оно не окажется. В общем, пока ориентируемся так. Он оглядывает лица всех собравшихся и покидает кабинет. Антон находится в некой прострации. Арсений кладёт руку на его плечо, но Шастун резко дёргается, забирает свой рюкзак и без верхней одежды вылетает в коридор. Всё это сопровождается недоумевающим взглядом Славы. Попов закусывает губу, жмёт руку на прощание и бежит вслед за Антоном, ухватив оставшуюся одежду. На улице тихо. Мрачно. По-своему спокойно. Темнота окутала город, облака опустились на крыши домов, а ветер будто замер, не качая в беспокойном темпе ветви деревьев. Всё затихло, подобно образовавшемуся смирению в антоновой груди, но в голове невольно проскакивает мысль о затишье перед бурей, и кажется ему, что это не спроста. — Антон! — взбегает на крыльцо запыханный Арсений. Накидывает Шастуну на плечи его тонкую куртку и продолжает: — Ты в порядке? Это ведь не однозначное решение! — беспокойный голос рассекает пустоту улицы, и Антону только и остаётся, что, развернувшись, устроиться в мягких, таких необходимых объятиях. — Антош, я с ним ещё поговорю. Ты огромный молодец, здесь дело не в тебе. Я обещаю, всё будет хорошо. Веришь мне? Мы вместе взойдём на сцену, и ты всех там покоришь. Ну даже если не в этот раз, так в следующий. У тебя ещё знаешь сколько впереди? И со мной в том числе. Ну, в смысле... спектакли вместе... там.... — Я понял, — смеётся Антон, — спасибо. Большое. Правда. — Он тихонечко клюёт его в самый уголок губ, срывая с них улыбку. — Только поговори, пожалуйста, всё же со Стасом. Твоё слово же должны учитывать... — Не сомневайся, солнце. Будешь сиять. Обещаю, — Арсений переплетает пальцы их рук и трётся щекой о плечо. — Поехали домой? — Давай, может, ко мне? — несмело предлагает Шаст. — Люк ведь, да и не хочу снова в одиночку засыпать. С тобой так хорошо было... — Конечно, заяц. Сейчас вызову такси. Следом выходит Слава. Всё с той же улыбкой наблюдает за слипшейся парочкой и подходит к Антону. Брови последнего удивлённо взметаются вверх. — Слушай, я видел твою игру. Я думаю, Стас передумает, ты этого достоин. Я-то был уже тысячу раз на сцене и столько же ещё буду, и ты тоже, поверь мне. На следующей репетиции замолвим за тебя словечко. Шастун растерянно провожает взглядом Чепурченко, не успев толком ни поблагодарить, ни попрощаться. — Вот видишь, — обращается к нему Арс, — всё у тебя будет. Пойдём, машина за поворотом. Антон старается отбросить все мысли и тихо радуется тому, что у него в любой ситуации есть люди, который могут поддержать. А это уж точно важнее любых ролей и призваний. Они быстро добираются до дома, слушают музыку из одних наушников, шутят всё время пути и не перестают касаться друг друга. Сидя на мягком диванчике на той самой уютной кухне, Арсений переглядывается с кактусом Робертом, думает, что же им заказать на ужин, и ждёт, пока Шастун выйдет из душа. Сам он уже помылся и сидит в мягких антоновых вещах, насквозь им пропахших. За окном светит луна, редкие машины ещё проезжают по улице, во дворе скрипит качеля, и где-то отдалённо слышится лай собак. — Арс? — приглушённо доносится из коридора. В следующую секунду в дверном проёме появляется Шастун во всей красе, с мокрыми кудрями, уставшими глазами и котячьей улыбкой. — Может, блины сделаем? Я спать хочу, конечно, но с тобой поготовить хочу тоже. — Блины на ужин? — усмехается Арсений и всё же подходит ближе, опускает руки на талию и мнёт бока, сладко целуя в губы. — Почему... нет? — шепчет Антон в секундных перерывах между, чтобы отдышаться. Действительно. Через пару минут, так и не успев вдоволь нацеловаться, они уже пребывают в боевой готовности. Ингредиенты лежат на столе, и Арс спрашивает: — Антош, у тебя фартуки есть? — Что? Зачем? — оборачивается Шастун с бутылкой молока в руке. Выглядит это отчего-то до боли комично, и Попову нестерпимо хочется его сфотографировать. — Ты ведь всё мукой заляпаешь с первых секунд. — А вот и нет! — крайне возмущённо заявляет тот. — Давай лучше начинать. Тащи ёмкость. Арсений хмыкает про себя и с верхних полок, которые рядом с чаем, достаёт большую миску. Они разбивают яйца, всыпают к ним немного соли и много сахара, мешают — точнее, мешает Арсений, чтобы спасти чистые стены. Потом Попов заливает молоко, а Антон изо всех сил пытается открыть упаковку муки. Но так никак не поддаётся. Он просто изо всех сил тянет пачку в стороны, зажмуривается, и... — Стой! Дай разре... — сухая белая масса летит во все стороны, хаотично оседает на лице Антона, пачкает столешницу и пол, — ...жу. Растяпа ты мой, иди сюда. Арсений, оценив масштаб проблемы, который оказался совсем небольшим, отправляет Шастуна отмываться, в сам быстренько протирает все пострадавшие поверхности. Антон возвращается с лицом нашкодившего котика, что в целом соответствует реальности. Но, как известно, своим любимым котам мы прощаем всё, будь то ободранный диван из натуральной кожи или марафонский бег по квартире в три часа ночи. Эти маленькие пушистики просто не могут вызывать гнев, вот так и Шастун сейчас не может, пусть и не маленькие он от слова совсем. Зато миленький. Даже очень. Арс аккуратно целует в щёку, и парни возвращаются к готовке. Миссия обжарки также взваливается на плечи Арсения — тяжело быть домохозяйкой! — пока Антон моет посуду и делает им вкуснейший травяной чай, чтобы расслабиться перед сном. Под ногами маячит Люк, поэтому перемещаться в помещении приходится в два раза осторорожнее. Они неторопливо кушают, разглядывая силуэты друг друга в полумраке, перебрасываются невзрачными фразочками, делят улыбки и этот вечер на двоих. Сливаясь в хаотичных поцелуях, перемещаются в спальню, попутно выключая везде свет. Арсений валит Антона на кровать, наблюдает за лунным светом, что рассеивается и прячетя в спутанных кудрях, сам зарывается в них ладошкой, огибает второй рукой талию и целует. Целует глубоко — во всех смыслах, — трепетно, нежно, слегка устало и по-прежнему любяще. Без сил заваливается рядом на кровати, пристраивается под боком и затихает в кольце антоновых рук. — Спокойной ночи, Арсюш, — тихонько шепчет Антон, но Арс уже не в силах ответить: неразборчиво мычит что-то в шею, трётся тёплым носом и забирает с собой в сладкое царство снов.