Дешёвые драмы

Я найду тебя, неважно где,

Даже в самой далёкой глуши.

Поцелую тебя в темноте,

Потеряв одинокость души.

Вокруг шумно, и сквозь толпу практически нереально пробиться, но Антон старательно протискивается, пока его ладонь привычным жестом сжимает впереди идущий Арсений. От яркого света прожекторов, приторного запаха попкорна и общей шумихи начинает побаливать голова, но Шастун терпит, готовый стоически выдержать эти два часа. Наконец они находят зал. На входе стоит небольшая группа людей, и Арс со всем присущим ему энтузиазмом спешит влиться в разговор и поддержать тему. Среди собравшихся виднеются и режиссёр, и главный продюсер, и даже... стоп. А он что тут делает?! Напуганный взгляд Антона сталкивается с противным прищуром тёмных глаз, кажется, совсем не изменившихся за эти пять лет. Их обладатель с упоением глядит на Шастуна, будто радуясь добыче, и такая атмосфера Антону совсем не нравится. Сердце вот-вот готово разорвать к чертям грудную клетку, а дыхание сбивается нещадно, давая понять — он в ловушке. Антон в шоке, что этот человек его ещё не забыл, и совсем не может понять, что тот здесь делает. Стоит рядом с главными режиссёрами, соответственно, причастен к созданию фильма? Но его ведь всё-таки посадили тогда, ещё после прошлого их... взаимодействия. Или нет?.. Ладно. Ничего страшного, рядом ведь Арсений. Тем более, всё это было давно. Теперь главное, чтобы этот маньяк не зажал его в какой-нибудь тёмном углу или не проследил весь их путь до дома. Антон знает — он может. — Ты в порядке? — улыбчиво интересуется Арсений, не заметивший ничего подозрительного. — Да, — не особо убедительно тянет Антон и спешит опуститься на своё законное место в первом, чёрт возьми, ряду.

*** Дни до этого момента шли своим чередом. Но это больше не была равнодушная серость на пару с перманетной усталостью, что всё давила камнями на тонкие плечи, — нет. Дни лились плавным, согревающим душу потоком, принося покой и долгожданное умиротворение. Принося счастье. Счастье рядом друг с другом. За последние пару недель Арсений успел окончательно перебраться в квартиру к Антону. Правда, многие вещи всё ещё оставались в его собственной, но это не было проблемой — ему нравились объёмные вещи Шастуна, а тому нравилось наблюдать маленького Арса в них. Ежедневно умиляться с того, как руки Попова тонут в широких рукавах, а большой ворот футболки открывает вид на трогательные — в прямом смысле трогательные, Антон целовал их днями и ночами — ключицы. Как приятно было обнимать столь домашнего Арсения, утыкаясь носом в ворох мягкого свитера, раннее ему принадлежавшего; кутать парня в одеялко и со всеобмъемлющей нежностью прижимать к себе; считать звёзды за окном, пока он тихонько посапывает в тёплую шею, и касаться запястья кончиками пальцев. Да, за это время они начали встречаться. И даже сходили на свидание, посмотреть развод мостов. Удивительно, как самые обычные вещи, которые ты привык видеть каждый день, сияют новыми красками рядом с любимым человеком, приобретают свою историю благодаря вашим совместным моментам — и потом, проходя мимо, в голове тёплым клубочком отзывается мысль о том дне, когда вы были здесь вместе. Кажется, скоро таким шлейфом воспоминаний покроются все места этого удивительного города. Вон там, вдалеке, тот ресторан, где они сблизились, можно сказать, впервые. Старая остановка, под который им пришлось скрываться от дождя. Рельсы травмайного пути, по которым раньше Антон провожал Арсения, когда тот уезжал домой. Парк, где Арсений бегал в то самое утро после их ночной прогулки и почувствовал, как зарастает дыра в груди. Узкая, почти незаметная улочка, по которой они шли и смеялись в пять утра, наблюдая рассвет. И, конечно же, порог родного театра, с чего всё — вообще всё — началось. Воспоминания яркими вспышками ударяют в голову, проделав быстрый путь от души, и это, пожалуй, та единственная вещь в его жизни, где мозг и сердце сходятся во мнениях, — он любит Антона. Любит от кончиков пальцев до последней пшеничной завитушки на голове. Любит его радостным и счастливым, любит грустным и задумчивым, любит потерянным и сомневающимся в себе. Любит его на сцене, в костюме и с гримом, как любит дома на кухне, в фартуке и с очаровательным румянцем на щеках. Он любит себя рядом с Антоном, любит их совместные вечера и каждое тёплое утро, что они встречают вместе, в обнимку, нежась в мягкой постели. Он любит его котика, его родителей и всё, что его окружает. Он любит его историю. Любит их историю. И будет любить, несмотря ни на что. Именно это он шепчет Антону в губы, влетая в квартиру на крыльях любви. Повторяет, отрывает от сердца, не находит внутри себя ничего, кроме этих чувств. Задыхается. Целует порывисто, резко, глубоко и одновременно с тем — нежно, трепетно, так честно, так проникновенно, как не было у него ни с кем и никогда. И знает же, что не будет. И в следующих жизнях тоже. Арсений безмолвно клянётся себе, что непременно отыщет Антона где бы то ни было. В открытом космосе, в параллельной вселенной, через десять жизней вновь. Он не хочет целовать ничьи губы, не хочет слышать голос, не хочет обнимать, если это будет не Антон. В данную секунду Арсений понимает: всё, что пришлось ему пройти до этого, все слёзы, падения, недопонимания, переломы и разрывы — всё было ради этого момента. Ради того, чтобы он мог свободно целовать своего человека в тёмной прихожей, пока голова взрывается от такой простой и понятной истины: «Если не с тобой, то ни с кем». — Арс, Арс, Арсюш, — задыханно шепчет Шастун с глупой улыбкой на лице, стирая прозрачные слёзы с чужих щёк. — Милый, ты чего? — Я люблю тебя. Я так сильно тебя люблю, Антон. Ты... ты представить не можешь. Я готов сделать что угодно ради этой любви, лишь бы её свет никогда не угасал в наших сердцах. Я просто шёл, вспоминал, и... и понял. Наверное, это давно уже было во мне. Нет, не так, я уверен, что было. С самого начала было. Но иногда так случается, что сердце принимает чувства намного раньше нашего разума, и спасибо. Спасибо, что дал мне время, что ты был рядом, я так сильно люблю тебя... Последняя слеза стынет огнём на щеке, и Арсений застывает в тихих объятиях. Они покачиваются из стороны в сторону, пока Антон продолжает шептать что-то, что и так давно уже было понятно. Нет, конечно, Арсений слушает. Не может не слушать. Слушает и ощущает, как крепнет внутри уверенность. Как горят тихим пламенем чувства в его душе, находя отклик в человеке напротив. Шастун ещё долго нежит его а объятиях, кормит ужином и укутывает в их любимый плед. Опускается рядом на диване, любуется тёмными прядями и наблюдает за догорающим закатом. Арсений, должным образом успокоенный после эмоциональной встряски, начинает тихонько читать свою книгу, позволяя Антону устроиться на плече и уснуть с уходом солнца.

***

Их репетиции, конечно, не прекращались. Через неделю была назначена премьера, всё основное было готово и по тысяче раз прогонялось уже на главной сцене театра почти каждый день. В другие дни у них проходили собрания, срочные докупы декораций и тщательная редактура сценария. На главную роль всё же поставили Славу, но Антон успел смириться, заручившись поддержкой Арсения. В конце концов, жизнь на этом не кончается, к тому же оставалась надежда — его поставили дублёром. И именно сегодня — в проклятый вечер воскресенья — Арсений потащил Антона на какую-то кинопремьеру. Сказал, что работали над фильмом его старые друзья, и ему хочется скорее увидеть эту новинку. Вот только кто же знал, что именно здесь Антону придётся встретиться со своим сущим кошмаром, который он старательно забывал последние пять лет... Сеанс прошёл спокойно. В темноте он ни на секунду не отпускал родную руку, да и Арсений не был против. Однако от тянущего чувства тревоги в груди избавиться никак не получалось; то ли сюжет фильма был слишком посредственным, то ли страх оказался через чур сильным, — Антон не знал и знать не хотел, хотел только домой поскорее вернуться. Туда, где безопасно. Где его любят, любят по-настоящему. По окончанию фильма зал заполняется гулом аплодисментов, от которых уже разрывается голова, и шумом оборванных фраз. Становится душно, ладони привычно потеют, а в глазах отчего-то темнеет. — Антош? Я отойду с Сашей поговорить, подождёшь меня, и поедем? — спрашивает Арс и тут же убегает, оставляя Антона одного. Тот решает по-тихому отойти в туалет. Опирается руками на раковину, старательно восстанавливает дыхание и чувствует, как восстанавливаются воспоминания в голове. Тёмный вечер, подворотня у универа, эти грязные руки, резкие движения и противные слова. Отсутствие людей вокруг, такое же потемнение в глазах, собственные крики, словно звучащие сквозь толщу воды, царапины, разорванная одежда и ужасающая, режущая боль, которую забыть на самом деле невозможно. Он уже пробовал. Как он просидел на том же месте, роняя на серый асфальт обжигающие слёзы и беззвучные всхлипы, крепко сжимая себя в объятиях и совсем не зная, что ему надо делать дальше. Рассказать? Кому? В полиции не поверят. Друзьям, родителям... страшно. Сходить к врачу? Не самый плохой вариант, учитывая то, насколько сильно всё внутри продолжало содрогаться от боли даже спустя несколько часов. Рассвет скрылся за густыми облаками, и Антону пришлось вернуться в общежитие. Слава богу, все ещё спали, ведь от собственного отражения тошнило. Остатки одежды, опухшее лицо, дрожащие руки, кровь. Он провёл под душем часа два, не меньше, и всё равно это казалось чертовски недостаточным. Словно он никогда не сможет отмыться от произошедшего. Не оттерёт прикосновения, не смоет эту грязь, и никогда не забудет этого человека. Да, наверное, всё же стоило кому-то рассказать. Но, не смыкая глаз, Антон собрался и пошёл на занятия, каждый час подавляя слёзы от беспомощности и от того, как чудовищно всё болело внутри. Он учился в том же универе. На пару курсов выше. Соответственно, новых встреч не избежать, но Антон будет пытаться. Он сможет, он сильный, он со всем справится... Сейчас, стоя у зеркала, он видит нового себя. Повзрослевшего, выбравшегося из этого кошмара, с новой жизнью и новыми людьми в ней. Но перед глазами всё мелькает образ неумелого мальчишки, который оказался совсем не в том месте не в то время, и не в тех руках. Антон наклоняется вперёд, брызгает ледяной водой себе в лицо, твёрдо решая оставить все переживания здесь и уехать домой, а там... рассказать Арсению. Он больше не может хранить это в себе, освежившиеся воспоминания ножами колят сердце и не дают спокойно дышать. Теперь, когда он точно знает, что в мире есть человек, которому на него не всё равно, он хочет попробовать. Довериться. В сотый раз. Но, видимо, планам не суждено сбыться. Разогнувшись, он натыкается взглядом на фигуру позади себя. Класс. Лучше и быть не может. Но, несмотря на проснувшуюся сентиментальность, он больше не тот мальчик. Он мужчина, взрослый и переживший многое. Он — намного сильнее произошедшего пять лет назад. И он намного сильнее человека в зеркале. Поэтому, быстро развернувшись, Шастун впечатывает Алексу мощную оплеуху и добивает всё ударом в пах. Вообще, он обычно достаточно мирный человек. Поэтому, наслаждаясь частичкой своей мести, он направляется к выходу из помещения, но теряет равновесие, а в следующую секунду ощущает себя прижатым к стене. Алекс стискивает его запястья за спиной и вжимается в спину, затравленно шепча: — Ты чего это, Антошка, сильным себя почувствовал? Не обольщайся, я тебя быстро на место поставлю, — Шастун старательно вырывается, пытается звать на помощь, но ощущает, как в рот закладывают тряпку. Проклятье. — Ты не рыпайся, больнее будет, сладкий. Скажи честно, скучал по мне? Скуча-ал, я вижу это. Я не забыл твоё податливое тело и очаровательные вскрики, боже, ты такой громкий... От всех слов, рвущихся потоком из чужого рта, Антона снова бросает в слёзы. И это ужасно, ведь наверняка является ещё одним из фетишей этого ублюдка. Он честно старается вырваться, мычит сквозь тряпку, чтобы быть услышанным снаружи, пытается бить в колени и оставлять царапины на его руках в качестве будущих улик. Сзади слышится звон ремня и непрерывающиеся пошлые фразы, от которых сердце разрывает грудную клетку исключительно в плохом ключе. Всё перед глазами расходится рябью от потока слёз, и он не может поверить, что это произойдёт с ним снова. Такого он просто не выдержит. — Давай, стони громче, — Антон чувствует, как рот становится свободен, и начинает кричать. — Здесь нас всё равно никто не услышит, мы слишком далеко... — Больной ублюдок, я подам на тебя жалобу! Здесь камеры! Я расскажу людям, которые мне поверят! И тебя посадят, на этот раз точно! — Ох, поверь, Антоша, в нашем мире деньги решают всё, — доносится сзади, в то время, как с него уже пытаются стянуть штаны. — Пара взяточек, делов-то. Я бы за тебя отдал и больше... Вдруг ручка двери перед ними дёргается. В дверь неистово барабанят, и Антон использует появившуюся заминку как предлог для удара. Бьёт локтём назад, судя по всему, попадая в живот, а затем бьётся сам — головой о бетонную плитку. На затылке мощным грузом ощущается чужая рука. — Уборка, — имитирует голос Алекс, забираясь руками ниже. — Антон!!! — разносится из-за двери такой знакомый голос. Шастун начинает орать в голос, вновь чувствуя ткань между зубами. — Антон, ты там?! Я сейчас открою! — Заткнись, маленькая шлюха! Разве я недостаточно делал для тебя? — продолжают жа спиной, а брюки всё же оказываются стянуты до колен. Он молит Арсения поторопиться. Сзади прижимается что-то противное и твёрдое — забытое ощущение, которое он не хотел бы больше испытывать никогда, — а затем дверь распахивается, и появляется Арсений с двумя охранниками. Кажется, что от облегчения у него слабеют ноги, и всё что остаётся — бесчуственным телом опуститься на пол, прижавшись к стене. Слёзы по-прежнему хлещут из глаз, но кое-как он различает перед собой размытое лицо Арсения. — Боже... Хороший мой, — сзади слышатся крики и звон наручников, а Попов перед ним мягко касается плеча, боясь вызвать триггер своими действиями. Но на самом деле, тёплые объятия Арса — всё, в чём он может нуждаться сейчас. Антон утыкается мокрым носом в ключицы и громко всхлипывает, ощущая уже приятное давление руки в области затылка и невесомые, но одновременно с тем уверенные поглаживания спины. — Ш-ш-ш, — очень тихо шепчет Арс, когда они остаются одни. — Солнце? Ты как? Что он сделал? — Ты пришёл очень вовремя, — сломанным голосом отвечает он. — Он успел только ударить пару раз, и... вот тут очень болит... — делится Антон, указывая на правый висок, которым его приложили о плитку минутой ранее. Арс молча гладит по указанному месту, и Шастун чувствует, что готов моментально отключиться из-за произошедшего. Нервная система не выдерживает от слова совсем, и слёзы снова проливаются на чёрную футболку Арсения. — Бедный мой, — он нежит его в объятиях и гладит в самых любимых местах. — Его посадят. Даже не сомневайся. — Он даст взятку, — загнанно лепечет Шастун. — Боже, солнце, я любую взятку отобью, клянусь. И к врачу сходим, посмотрим голову твою, может что серьёзное. И к психологу Антон, пожалуйста, просто чтобы я был спокоен. Антон хочет объяснить, что здесь всё намного глубже и серьёзнее, и один сеанс у психолога не сможет ничего решить, но застывает по неведомой причине. — Хорошо. — Поедем домой? Расскажи мне, как ты себя чувствуешь. — Арс, я... — Шастун решает, что если не сейчас, то никогда. Он никогда больше не сможет этого сказать. — Я должен тебе сказать! — Тихо, маленький, — шепчет Попов, когда очередной всхлип срывается с пухлых губ. — Я слушаю. Ты же знаешь, что можешь рассказать мне всё. — Да... Мне кажется, что потом я уже не смогу, поэтому надо сейчас. Хотя я не хочу. Но я никому об этом не говорил. В общем, он... Этот человек. Он... — Антон и не догадывался, насколько сложно будет произнести эти слова. Пришлось выдохнуть, ближе прижаться к Арсению и пойти завуалированным путём, ощущая защиту вокруг себя. — Он сделал это пять лет назад, в универе, и тогда всё зашло намного, намного дальше. Это было ужасно и невыносимо больно. Но его не посадили. Поэтому я был так испуган сегодня и все те разы, когда ты намекал на близость, я... Я не знаю, наверное, это какая-то травма, но за все эти годы у меня не было ни с кем. Только ну... так. Это, должно быть, странно. Прости. Арсений прижимает его ближе. Кровь закипает в венах, и одновременно со жгучим сожалением он чувствует всеобмъемлющую ненависть. — Пойдём отсюда, — всхлипывает Антон, — мне плохо. — Конечно. Он мигом подрывается на ноги, ощущая, что снова начинает задыхаться. Лишь оказавшись на улице, пройдя сквозь запасной выход, Антон подставляет лицо приятной прохладе и прижимается спиной к стене здания. Арсений становится рядом и мягко берёт его за руку. — Тош, — он делает громкий выдох и располагает вторую ладонь на плече, поглаживая. — Давай по порядку. Мне безумно жаль и я отчасти не могу поверить, что это с тобой случилось. Безусловно, это травма, которую нужно проработать со специалистами, но и я, конечно, буду рядом с тобой. Если честно, я даже боюсь представить, что ты чувствуешь сейчас, и поэтому прошу тебя делиться своим состоянием, ладно? Мне правда важно. Говори, что может сделать тебе легче. А насчёт нашей близости... Господи, да это вообще не важно. Ты возбуждаешь меня, Антон, очень сильно, но я не стану меньше тебя любить из-за отсутствия секса в наших отношениях. Я люблю тебя за тебя, за твой мир и душу, но никак не за тело. Хотя мне очень нравятся твои мягкие кудри, всегда тёплые ладошки и котячья улыбка. А твои глаза, Антош, это же просто искусство. Ты и представить не можешь, сколько я в них нахожу. Я готов ждать столько, сколько тебе будет нужно, как ждал ты в самом начале. И я знаю, что в конечном итоге у нас — у тебя — всё будет хорошо. Пару минут молчат. Голова раскалывается от слёз, глаза слипаются, и очень хочется спать. Хочется просто забыться... Арс ведёт его к машине, поддерживая под локоть, укрывает пледом на переднем сиденье, пристёгивает и разрешает поспать. Опускается рядом, мягко гладит по голове и невесомо целует в висок, ощущая, как нос щекочат отросшие кудри. Арсений сомневается, что в таком состоянии ему можно садиться за руль. В голове не укладывается всё произошедшее: кажется, что сегодняшний день это просто глупый, ужасно глупый и страшный сон, спровоцированный его больным подсознанием. Такое бывало часто, и к такому Арсений привык. Он бы рассказал об этом Антону, они бы вместе посмеялись над абсурдностью ситуации и приступили к завтраку. А на самом деле... Вот что сейчас с Шастуном делать? Как вести себя? Как помочь? Но помощь, скорее всего, нужна была тому загнанному мальчику, безутешно рыдающему во дворе своей общаги. Попов не может поверить, что это случилось именно с ним. С Антоном, с его Антоном. Безусловно, он слышал тысячи ужасающих историй про насилие, и каждый раз сердце сжималось в беспокойной груди, но все эти случаи были такими далёкими, словно и не из этой вселенной вовсе. Возможно, мозг просто блокировал эту информацию, не желая верить в такие ужасные вещи и попросту отвергая их, но как ему быть теперь? А страшнее было думать о мыслях Антона. О том, что ему самому пришлось пережить сейчас. И... тогда. Арсений решает не поднимать эту тему сегодня, только если Шастун захочет поговорить. Этим вечером надо просто окунуть его в ощущение безопасности и комфорта, дать расшатанным нервам чуть остыть и забыться от кошмара. А завтра он уже наверняка решит, что делать. Безусловно, им нужен сеанс психолога, или же хоть один откровенный разговор. Арсений читал где-то, что такие штуки необходимо прожить, поплакать конкретно, вспомнить и проработать. Возможно, Антон уже сделал это давно. Даже представить страшно, как он жил все эти годы с такой невыносимой болью внутри и даже никому не рассказывал. Но Арсений понимает — это всё легко только но словах, а на деле способность говорить как будто отнимают, он сам с таким сталкивался и не раз, правда, немного в другом ключе. Вполне возможно, что рана не так глубока, как думает Арсений. Он вообще часто думает за других, совершенно не отдавая себе в этом отчёта. Остаётся лишь один выход — поговорить с Антоном. А сейчас им обоим требуется отдых. — Тоша, просыпайся, — тормошит Антона Арс, сталкиваясь с сонным взглядом, — приехали. Он быстро обходит машину и помогает Шасту выбраться, зачем-то берёт за руку, сжимает крепко и направляется к подъезду. — Набрать тебе ванную? С пенкой, — спрашивает, как только они переступают порог родной (антоновой) квартиры. — Или просто полежим? — А, может, вместе? В ванную, — жутко смущаясь, просит Антон. — Ну, ничего такого, просто полежать. — Конечно, солнце, если ты готов. — Я стесняюсь немного, но я с тобой хочу, значит, справлюсь. Тем более, надо же потихоньку, ну... сближаться? — То-о-ош, — замученно стонет Арс и подходит ближе, опускает ладони на широкие плечи и смотрит в глаза. — Заяц, нам некуда спешить. Я о чём тебе сегодня говорил? — Я помню, да, но, Арс, я бы хотел с тобой намного большего. Правда. Я уверен, что вместе мы сможем справиться с этой ситуацией, ты же мне поможешь, — от уверенности, что сквозит в чужих словах, Арсения тянет улыбаться. Ну как можно настолько доверять? Попов, если честно, поражается. Он сделает всё, чтобы Антон никогда не стратил эту степень доверия к людям и к миру. Если для этого просто требуется быть рядом — это меньшее, что он может сделать. — Конечно помогу. Антон, я, вообще, хотел этот разговор оставить на завтра, но если ты... В общем, я понимаю, что та первая ситуация была уже давно, и тебя немного отпустило, но тот факт, что ты за всё это время ещё ни с кем... В общем, конечно, я тоже этого хочу. Но нам обязательно надо поговорить перед началом, хорошо, чудо моё? Давай сегодня просто отдохнём. — Давай, — улыбается Антон, а глаза его горят искрами, несмотря на всё произошедшее. Арсений с трепетом смотрит на этого непробиваемого, но одновременно с тем до безумия искреннего человека и тихонько сходит с ума в их тёмной прихожей. Они обнимаются ещё бессчётное количество минут, потому что, когда ты оказываешься прижат к родному телу, и вы фактически начинаете делить дыхание, такая штука, как время, не значит для вас ничего. Затем Антон заказывает им еду, а Арсений набирает ванну. Вода занимает от силы половину места, так как остальная предназначена им и, конечно, пене с ароматом фруктов, которую так любит Антон. Они гасят свет, зажигают свечи, тихо включают ненавязчивую музыку на фон и один за другим опускаются в ванную — Арсений снова ловит в свои объятия Антона, укладывает удобнее и укладывается сам. Щёки младшего невероятно краснеют от всех этих взглядов и соприкосновений, но ему хорошо. Арсений тёплый, нежит ласковыми поглаживаниями, пенка мягкая, разлетается по помещению маленькими пузырьками, всё вокруг замирает, и целый мир сужается до пределов этой маленькой комнаты. Не остаётся прошлого или будущего, есть только этот волшебный момент, когда веки смыкаются и уставшее тело полностью расслабляется в чужих руках. Он дремлет несколько минут, а, может, намного больше; все мысли вытесняет несвязный шёпот на ухо и мокрые касания а области шеи. Кажется, в какой-то момент невинные прикосновения мешаются горячими поцелуями, но Арсений не переходит грань, а лишь помогает отвлечься и сосредоточиться на собственных ощущениях, на этой странной близости, которая существует здесь только для них. Вскоре становится жарко, Шастун неуклюже выбирается из ванной, берёт в руки большое полотенце и кутает в него подошедшего Арсения. Тот наигранно супится и выдыхает в разгорячённые губы: — Сегодня я должен был тебя так укутать. — Расслабься, всё со мной в порядке, потом в одеялко укутаешь, — Антон нежно целует в любимый кончик носика и помогает вытереться, позже подставляясь под ответные ласки. Арсений помогает ему натянуть одежду, и это просто до жути смущающе. Антон клянётся, что готов провалиться под землю, когда Попов осторожными движениями натягивает на него боксеры и шорты, невзначай гладит по бёдрам и бокам. Надевает на Антона футболку и с чувством выполненного долга одевается сам, посмеиваясь от тихого бурчания напротив. — ...боже, я бы и сам мог, что ты вообще... — Ч-ш-ш, — Арс прикладывает палец к его губам и замолкает, вслушиваясь в окружающие их звуки. Тишину прерывает знакомая трель дверного замка. — Еда приехала. Выбирай, что смотреть будем, а я заберу. Шастун уходит в сторону спальни, пока Арсений рассчитывается с курьером. Выкладывает их ужин на тарелки, делает горячий чай, выбирая самые лучшие вкусы из поражающего разнообразия, кормит только что проснувшегося Люка и направляется вдаль по коридору. Прикрывает дверь в уютную спальню, ставит тарелки на постель — он ни за что в жизни бы не позволил Антону есть в кровати, даже несмотря на то, что это его кровать, но сегодня можно — и опускается рядом. По телевизору уже играет мелодия знакомого диснеевского мультфильма, за окном догорает закат и суетится ветер. Ночь обещает быть холодной, но только не для них.