Дешёвые драмы

— Арс, я хочу попробовать. Арсений переводит взгляд на только что вышедшего из душа Антона, кудри которого соблазнительно липнут ко лбу, позволяя одиноким и наверняка горячим каплям скатиться по шее и скрыться под воротом рубашки. Он честно не знает, как держал себя в руках всё это время. Видимо, настоящая любовь и правда творит чудеса. Оранжевое солнце за окном то скрывается среди облаков, то светит вновь, оседая неярким пламенем на обшарпанных стенах домов. Из приоткрытой форточки доносятся привычные звуки жизни: рокот проезжающих машин, периодические крики детей, что резвятся с друзьями на площадке, звучное пение птиц, которые уже давным-давно прилетели восвояси, мягкий шелест листвы и приглушённая музыка. Тёплый май окончательно вступает в свои права, топит лёд в сердцах людей и вселяет новую надежду на что бы то ни было. Видимо, этим порывам и следует Антон, когда одним вечером за два дня до премьеры выходит из душа с ошеломляющей просьбой и уверенным светом ярко-зелёных глаз. С момента их последнего разговора никто не затрагивал эту тему. Арсений был полон решимости ждать ещё месяц или даже два, поэтому сейчас застывает в состоянии полной растерянности. — Что ты хочешь, заяц? — спрашивает Арс, двигается на край дивана, уступая место, и чуть снижает звук передачи в телевизоре. — Идём ко мне. Антон осторожно подходит ближе, словно ступая на вражескую территорию, смущённо поджимает губы и опускается рядом, прикасаясь своим бедром к чужому. — Так, солнце, ты очень зажат, и мне это не нравится, — начинает Арс, беря его руку в свою, — если ты не готов, давай не будем торопить... — Арс, ты мне в десятый раз одно и то же повторяешь. Мне приятна твоя забота, но я бы правда хотел, я давно хочу и я... чёрт, ну, я делал это наедине, мне правда надоело ограничиваться одними поцелуями с тобой, когда ты весь такой ошеломляющий и весь — мой. Щёки Арсения покрываются тонкой корочкой румянца от слов Шастуна, и это правда вселяет веру в лучшее. Почему бы им и правда не попробовать? — Солцне ты моё... Конечно, я тоже хочу. Но мы всё же должны обсудить. Как далеко ты хочешь зайти? Я думаю, первый раз без проникновения, да? У тебя есть смазка? Аллергия на латекс? Ты говорил, что делал это один, что именно ты представлял? Антон зависает с открытым ртом и в недопонимании смотрит на Арсения. — Я... не знаю. Мы можем разобраться в процессе? Если это не больно, то я бы хотел, да. Аллергии нет, необходимые штуки есть. Чёрт, Арс, ну я не могу так рассказать, я не... — Ладно, ладно, прости, спокойно, — остужает пыл Попов, замечая возникшую суету. — Хорошо, мы можем начать с чего-то небольшого, ну, например, с поцелуев. А там как пойдёт, хорошо, милый? — Да, — мягко улыбается Шаст, подставляясь под прикосновения тёплой руки на макушке. — Но я всё же должен спросить. Ты можешь хотя бы чуть-чуть рассказать, что тебе нравится? Ты ведь наверняка знаешь хоть что-то, так? Я хочу, чтобы тебе было хорошо и комфортно сегодня. — Мне нравится, когда ты меня называешь... так. Ну, мой хороший, солнышко и типо того, — жутко смущаясь, шепчет Антон, опустив голову. Арсений посмеивается беззвучно и не прекращает гладить своего застенчивого кота. Кстати, настоящий кот сейчас спит на широком подоконнике прямо позади них. Остаётся надеется, что тому хватит ума не подслушивать. — Конечно, чудо моё маленькое. Мне только в радость тебя так называть, а ещё ты безумно милый, когда смущаешься. Очаровательный. Люблю тебя, — Арс порывисто целует в щёку, фактически пересаживая Антона на свои колени. Тот снова перекидывает ногу через чужое бедро, как пару недель назад, когда они ели клубнику. Первое прикосновение выходит нежным и неторопливым, Попов мягко накрывает его губы, мешая своё горячее дыхание с чужим, хватает Антона за талию и прижимает ближе, уже замечая полутвёрдый бугорок в его шортах. Надо же, возбудился лишь от разговоров. Просто прелестно. Шастун несдержанно стонет в приоткрытый рот, и это срывает последние тормоза. Арсений целует резко и настойчиво. Проталкивается глубже, обводит линии зубов и агрессивно сминает чужой язык своим, чувствуя себя наконец дорвавшимся до заветной цели. Дыхание нещадно сбивается у обоих, Антон стонет и извивается, крепко схватившись за плечи, трётся пахом о чужой живот, получая крохотные порции наслаждения. Но это ничто по сравнению с тем, что собирается вытворить Арсений сегодня. Он покажет своему мальчику, что такое желание. В помещении становится душно. Воздуха не хватает, но они добровольно отнимают его друг у друга, не переставая страстно вылизывать рты до звёздочек перед глазами. Арсений перемещает руки ниже, на упругие ягодицы, скрытые мягкой тканью, и сжимает их, выбивая из Антона особенно громкий стон. Он обхватывает верхнюю и нижнюю губу по очереди, властвуя внутри с немыслимой скоростью; слюна обильно стекает по подбородку, и Арсений проталкивает два пальца в чужой рот, надавливая на язык. Антон послушно сосёт их, пропуская глубже, позволяет всей слюне вытечь за пределы. Всё внизу уже горит адским пламенем, как у Антона, так и у Арсения, но последний уделяет особенное внимание Шастуну, чтобы доставить максимальное наслаждение этим вечером. Теряясь в сладости его стонов, Арсений возвращает руку на место, подхватывает под ягодицы и несёт в спальню, пока Антон не прекращает терзать его губы своим явно умелым языком. Безусловно, роль актива сегодня вваливается на плечи Арсения, но кто знает, какие грани им ещё придётся затронуть в будущем. Антон с лёгкостью отпускает себя и чувствует безопасность, находясь в руках Попова. Старые рефлексы понемногу отступают, и даже если на затворке сознания ещё скребётся когтями противный страх, Шастун умело не обращает на него внимание, потому что как можно обращать внимание на что-то другое, если перед тобой Арсений? Весь такой идеальный, нежный и очень горячий, со смольными волосами, соблазнительно острыми чертами лица и умопомрачительной талией. Со своим бархатным голосом, опаляющим ушную раковину, он шепчет что-то несвязное и абсолютно пошлое, отчего низ живота Антона безостановочно содрагается в конвульсиях, а щёки нещадно краснеют. Арсений опускает его на кровать и начинает обжигающими поцелуями спускаться ниже, глубоко целует мягкую и слегка солоноватую кожу шеи, отчего Антон дрожит и мычит сквозь губы, откинув голову назад. — Нравится, хороший? — с отдышкой спрашивает Арс, любуясь оставленным засосом. Он проводит по чужой шее носом и вновь впивается губами, терзая, видимо, эрогенную зону Антона. В голове проскакивает одна мысль в связи с последними наблюдениями, но к ней он решает вернуться чуть попозже. — Очень... — загнанно шепчет Антон. Ему до безумия жарко и хорошо, так правильно. Он ловит ответную искру в потемневших глазах, а в следующую секунду помогает Арсению стянуть с себя футболку и проделывает то же самое с ним. Взгляд падает на бессчётное множество родинок, к которым Антон всё ещё не привык. Ну а как вообще можно привыкнуть к Арсению? Он ведь всегда разный и весь такой многогранный, красивый внешне и внутренне, ошеломляющий до мелочей. Несмело касаясь чужого торса, Шастун дотрагивается до вселенной. Соединяет звёзды невидимыми полосками, тяжело дышит и отчего-то боится двигаться дальше. Арсений, заметив короткую заминку, спешит прояснить: — Антош? Всё в порядке, солнце? Если ты хочешь остановиться, то просто скажи мне. — Не хочу. Мне очень всё нравится. Но как-то... не знаю, страшно? — Это нормально, наверное. Ты же помнишь, что мы можем не заходить далеко, да? Можем просто зацеловать друг друга до смерти, как тебе идея? Антон кивает, и Арсений вновь наваливается сверху, раздвинув чужие ноги и устроившись между них, облизывает выступающие на молочной коже ключицы, а рукой опускается до грудной клетки. Обхватывает пальцами напряжённый сосок, вынуждая Шаста чуть проснуться под собой и снова застонать. — Мне нравится, какой ты отзывчивый... Ты прекрасен, Антон, боже, — горячо шепчет, скручивая сосок, а затем прижимается к нему губами и старательно лижет, слушая сладкие стоны сверху. Арсений опускается ко второй груди и проделывает то же самое, а следом, не прекращая терзать соски, опускает руку в центр тёплой шеи и слегка надавливает. Дыхание Антона становится тяжелее, и он пока не понимает, что собирается сделать с ним Попов, но доверяет всецело и даже прикрывает глаза, когда хватка на шее становится сильнее. Воздуха не хватает. Он теряется в пространстве, не находит точки опоры, и всё, что есть — пальцы Арсения на шее и влажные поцелуи на собственном торсе. Он чувствует себя беззащитным, но помнит, что находится в руках Попова, и сейчас именно он контролирует его жизнь. Член в шортах стремительно наливается кровью, тесно прижимаясь к сковывающей ткани и наверняка оставляя там влажные следы. Арсений отпускает руку, позволяя судорожно втянуть воздух и громко застонать, комкая в руках простынь. Антон не знает куда деться. Ему очень, просто до безумия хорошо, и он хочет, чтобы этот момент не прекращался никогда. — Ты как? — спрашивает Арс, глаза которого также полны возбуждения и неприкрытого желания уже сделать хоть что-нибудь. Антон, если честно, чувствует то же. — Сделай со мной всё что хочешь. Давай, дальше, я готов, Арсений, правда, — безостановочно шепчет, вскидывая таз вверх в попытках дотронуться хоть до чего-либо. Попов опускает руку поверх паха, что вынуждает Антона выгнуться дугой на смятой постели, притираясь о чужую ладонь. Арсений трёт головку сквозь ткань и чувствует смазку, пропитывающую всё вокруг. — Ты так течёшь, — шепчет в губы Шастуна, продолжая дразнить сквозь влажные шорты. — Мой мальчик. — А-а-арс, пожалуйста! Ну сними! — умоляет Антон. Вот и как ему не повиноваться? Арсений опускается ниже, лижет пупок и проводит языком по дорожке светлых волос, скрывающихся под шортами. Осторожно тянет ткань вниз, поглядывая на чужую реакцию, но Антон полностью расслаблен: он уже съехал вниз по кровати, растёкшись лужицей на ней, и старательно поднимает ноги, сам выпутывается из одежды. На светлых боксёрах отчётливо виднеется влажное пятно и очертания ровного члена, к которому так и хочется прикоснуться, чтобы довести Шастуна до полного экстаза. — Солнце, я снимаю? И дай мне смазку. — Да. Пока Антон достаёт все необходимое из тумбочки у кровати, Арсений стягивает его боксёры, также избавляется от остатков одежды и наблюдает, как Шаст очаровательно сводит коленки вместе, словно умоляя: «не смотри». — Ты безумно красивый, — тянет Попов, вновь опускаясь между раздвинутых ног и целуя тазовые косточки. Антон очень худой, но от этого не перестаёт быть менее желанным. — Хочу вылизать тебя всего. Можно? — А-арс... — тихо хнычет он, теряясь в словах. — Давай, да. Арсений прижимается кончиком языка к ярко-розовой головке, круговым движением собирает смазку, насаживается губами и опускается всё ниже, параллельно перекатывая яйца в руке. Антон уже не ощущает себя. Не видит ничего вокруг, не слышит звуков, не может ни о чём думать; сейчас весь он — это дрожащий комок возбуждения, оголённый нерв и колом стоящий член, получающий немыслимое удовольствие. Он и подумать не мог, что секс это настолько приятно с нужным человеком. Шастун несдержанно толкается в чужой горячий рот, ощущая, как упирается в край глотки, как Арсений втягивает щёки, сжимая между ними его плоть, что заставляет Антона тонко заскулить, а низ его живота — начать содрогаться в предоргазме. Он поджимает пальцы на ногах, натягивает влажную простынь в кулаках и выгибается на кровати, кажется, кричит и, по ощущениям, покидает собственное тело — настолько ему хорошо. Перед глазами давящая темнота. В ушах шум. Однако член всё ещё болезненно пульсирует в чужой руке, а Арсений двумя пальцами зажимает головку, не позволяя кончить слишком рано. Антон, если честно, тоже заканчивать не готов. Ему хочется ещё, больше, глубже, сильнее, ещё жарче и ещё ближе. Но несмотря на это, кончить хочется тоже уже безумно сильно. Это приятное давление, что идёт изнутри и всё никак не может пролиться наружу, заставляет его дрожать и несдержанно стонать, вдыхая разгорячённый воздух чужих губ. Когда Арсений успел оказаться так близко? — Ещё рано, сладкий, — пошло шепчет тот в самое ухо, поглаживая живот. — Сладкий, боже... — Очень сладкий, я проверил. — Арс! Ну как ты... Я не могу-у, — член снова дёрнулся, и ещё одна порция смазки скатилась по нему вниз, вызывая ухмылку на губах Арсения. — А ещё ты не дал мне кончить. Изверг. — Тебе понравилось, — с поразительной уверенностью заявляет старший. — Очень. Но сделай что-нибудь, пожалуйста... Арс, я так хочу... — Я знаю, милый, — Попов отстраняется на негнущихся руках и слегка ударяет по бедру. — Переворачивайся, котёнок. На коленки, спину прогни. От этого властного тона тысячи мурашек бегут вниз по спине, и Антон послушно выполняет всё сказанное. Ему очень жарко, ему очень нравится, и ему очень нетерпится, в том числе — нетерпится узнать, что ещё приготовил для него Арсений. А Арсений тяжело выдыхает и закусывает губу от этого идеального прогиба и двух мягких ягодиц, которые так и манят прорваться внутрь. Он опускает ладонь на поясницу, проводит ниже и располагает обе руки на двух половинках, чувствуя, как Антон начинает приглашающе вилять бёдрами из стороны в сторону. Арс оставляет поцелуй на правой ягодице, раздвигает их и наблюдает перед собой картину на миллион. Раскрытый вход пульсирует, будто скорее желая быть заполненным и наконец зажать в себе что-нибудь. Антон такой открытый перед ним, и это заставляет сердце любяще сжиматься. Антон уже готовится принять в себя обильно смазанный палец, ждёт, опускает голову вниз и видит собственный член, краем трётся о постельное бельё, удовлетворённо мычит, а потом... Чувствует прикосновение между ягодиц и оно... слишком влажное. — А-арсений? Слова заканчиваются и вопросов не остаётся, когда Попов языком — языком, чёрт возмьми! — толкается глубже, раздвигает узкие стенки и лижет, старательно лижет всё на своём пути, позволяя слюне стекать ниже. Антон громко стонет и роняет голову на сложенные руки, не в силах поверить, что язык Арсения сейчас находится в его заднице. Боже. Нет. Это точно за гранью реальности. В уголках глаз копятся слёзы — от обжигающего смущения, от своей поражающей открытости, от чересчур приятных действий Арсения и от болезненного желания кончить. Антон скулит в подушку и отчаянно подаётся бёдрами назад, безумно стыдясь этих действий, но всё же насаживается ещё и ещё, ощущая Арсения ещё глубже, ещё мокрее — прямо как он и хотел. Арсений мнёт его задницу в руках и найсточиво вылизывает своего мальчика, ощущает, как горячие стенки сдавливают его внутри. Ему слишком мокро здесь, собственный член тоже истекает смазкой и трётся о простынь, но Попов не имеет права фокусироваться на собственном удовольствии, когда перед ним такой растраханный и нуждающийся Антон. Он выходит и снова толкается глубже, выдавив смазку на руку и разогревая её трением. Решив, что Шастун уже достаточно растянут, он добавляет к языку палец. — А-а-арс! — всрикивает Антон, ощущая, как его ноги трясутся и разъежаются по сторонам, упрямо отказываясь выполнять свою функцию. Он упирается в постель руками, чтобы не слечь лепёшкой, и хнычет от желания большего. Вокруг его члена уже образовалась лужа, а смущение продолжает накатывать волнами от хлюпающих звуков позади. Арс добавляет второй палец и убирает язык, принимаясь целовать копчик, раздвигает их внутри на манер ножниц, параллельно интересуясь: — Не больно? Как ты, милый? Слова долетают будто бы сквозь толщу воды. Оторвать внимание от приятного растяжения и подмахивания навстречу очень тяжело, но мозг всё же нехотя обрабатывает вопрос. — Всё прекрасно. Только давай быстрее, пожалуйста, я уже очень скоро... Хочу почувствовать тебя. — Ох, — выдыхает Арсений, начиная вбиваться пальцами яростнее. Он добавляет третий, поражаясь гибкости Антона. — Конечно, сладкий. Ты так хорошо принимаешь мои пальцы, уверен, с бóльшим проблем не возникнет. Слёзы проливаются из глаз от безумного желания, и Антон стонет-стонет-стонет, прогибаясь сильней. В паху почти болезненно жжёт, но ему чертовски нравится это чувство. Как будто он подвешен на канате между небом и землёй и готов сорваться в любую секунду, но точно знает, что это приземление будет мягким. Растянув Антона тремя пальцами, Арсений решает, что он готов. Раскатывая презерватив по собственному члену, Попов замечает, насколько Шаст ушёл в себя. Кажется, он вообще перестал улавливать что-либо из этого мира. Ноги раздвинуты слишком широко, бёдра опущены чуть ли не до состояния шпагата, а из члена продолжает вытекать густая смазка. Арсений поттягивает его вверх за бёдра, возвращая в прежнее положение для большего комфорта. Желая поскорее заполнить этого мальчика, он прижимается головкой ко входу и уточняет, думая, что его не услышат: — Готов? – Да-а, — отвечает Шастун, но это смахивает скорее на очередной стон. Арсений погружается медленно, однако внутри не так тесно, как он ожидал. Толкнувшись до предела, он замирает внутри, и ощущает — вот оно. Слияние, необходимая точка, правильность, конец и начало Вселенной, их любовь. Дав привыкнуть, Попов выходит и снова погружается в горячее нутро. Стенки правильно облегают его член и собственные ноги подкашиваются тоже, он держит Антона за тонкую талию, начиная вбиваться в ускоренном темпе. Их стоны сливаются воедино, Шастун теряет все точки опоры и полностью отдаётся в чужие руки, лишь ощущая всеобмъемлющее желание. — Прикоснись к себе, золото, давай... — задыханно шепчет, понимая, что нужно Антону для завершения, а потом рычит, толкаясь глубже и задевая простату, что становится началом конца. Глаза застелает бесконечная тьма, в одиноких проблесках которой угадываются звёзды. Позади расцветают узоры, а шум в ушах отбивает сбитый ритм освобождения. Антону кажется, что он срывается в бездну, когда наконец кончает с громким стоном и падает безжизненной куклой на кровать. Единственное, что остаётся — это его дыхание. Размеренные вдохи и громкие выдохи, заполняющие собой всё пространство. Постепенно возникают новые ощущения: сверху появляется давление в виде горячего тела, а над ухом ощущаются тихие постанывания и такое же всепоглощающее дыхание, как у него самого. Вокруг тепло и мягко, и впервые его падение оказывается таким спокойным. Потому что Арсений рядом. Потому что он был рядом всё это время. — Антон? Ты в порядке? Шастун переводит на него абсолютно счастливый взгляд, сталкиваясь с ясной синевой в глазах напротив. Трогательная улыбка, спутанные пряди, затуманенный взор — это Арсений сейчас. Значит, ему тоже было с ним хорошо. Антон мимолётно дотрагивается до кончиков таких родных уже пальцев, смотрит в эти нежные глаза, похожие на рассветное небо, и шепчет, выдыхая в губы: — Спасибо. «Спасибо за внимательность», «спасибо за время», «спасибо за любовь», «спасибо за веру», «спасибо за нас». Возникшая идиллия прерывается настойчивым звонком, доносящимся с тумбочки. Антон с громким вздохом переворачивается и ощущает знакомое давление руки на талии. Улыбка непроизвольно растягивается на уставшем лице. Не прочитав названия контакта, Шастун отвечает на звонок и тянет телефон к уху. — Алло, — говорит с придыханием, которое всё ещё невозможно скрыть. В течение пары секунд из трубки доносится напряжённое молчание, что в итоге прерывается голосом продюсера. — Антон? Это же телефон Арсения, вы вместе? Впрочем, это не так важно... — Шаст смеётся и переводит взгляд на Арса, включает громкую связь и, оглядев устройство, понимает, что телефон в его руках действительно принадлежит мужчине рядом с ним. — Ну, мы тут просто гулять пошли, — нагло врёт Антон, пока Попов старательно затыкает подушкой рвущийся наружу смех. — Я на громкую поставил, говори. — Да, — продолжает Стас, — Слава заболел. Чёрт его знает, как угораздило, но температура под сорок, увезли пока в больницу на обследование. Обстоятельства, конечно, грустные, но, хочется верить, что всё к лучшему, так что... Да. Антон уже понял, что это значит. Все его клетки, кажется, замирают в неверии, сердце останавливается на миг, что ощущается как вечность, а голову заполняет звенящая пустота. — ...ты исполняешь роль Матео в премьере. Соберёмся завтра в театре для финальной репетиции. Примите мои поздравления, — радрстно говорит Стас и отключается. Мозг Антона настойчиво отказывается работать. Всё, что он видит в данную секунду — смятая простынь, свои голые ноги и чужая-родная рука, поглаживающая правый бок. Он переворачивает голову к её обладателю и натыкается на любимый взгляд. В нём — синее, глубокое небо, по всему простору которого сейчас взрываются фейерверки. Три — Антон с прежним непониманием смотрит Арсению в глаза. Два — Антон невольно повторяет улыбку, копируя движения чужих губ. Один. Антон громко кричит и вспрыгивает на кровати, с головой ныряя в объятия Попова. Предвкушение течёт в крови обжигающим потоком, наполняет энергией тело, зажигает яркий огонь в глазах и крепкую надежду в сердце. — Я горжусь тобой, солнце. Видимо, даже судьба за то, чтобы этот спектакль увидел свет именно в таком исполнении. И ты достоин этого, Антон, — мягко, но уверенно шепчет Арсений, поглаживая Шастуна по спине. Одинокая слеза радости вперемешку с немыслимой благодарностью Вселенной, скатывается по щеке, но Арсений стирает её большим пальцем и тянет ближе к себе за подбородок. Они соприкасаются носами и синхронно смеются по понятной только им причине. Закатное солнце бросает последний луч, прежде чем окончательно скрыться за облаками, и падает он ровной линией на яркие глаза Антона. В них — тёплое летнее утро, проблески росы на мягкой траве, густые чащи леса и нежные цветы. Арсений думает, что в этих глазах, которые точно транслируют свет души, он нашёл и каждый день продолжает находить ответы на все свои вопросы. Перед ним, на этой смятой постели, с намокшими ресницами и красными щеками — его смысл жизни. Человек, ради которого он боролся с собой. Побеждал свои страхи. Ради которого старался быть сильным и на кого опирался в минуты слабости, отчаяния и полной безнадёги. Человек, который ещё не знает, как много прекрасного кроется у него внутри. Человек, который изменил его самого. Человек, который обязательно изменит мир. Им с Антоном предстоит долгий путь в будущее, но впервые Арсений не пугается этого слова. Неизвестность — не всегда плохо, тем более, если вбежать с неё с разбегу, сжимая в руке ладонь самого дорогого на свете человека. Он ещё не знает, как много им предстоит прожить вместе, в том числе на сцене, как много стран им предстоит посетить и как много горизонтов покорить, но он может твёрдо знать одно — всё обязательно получится, если не идти на поводу у страхов, верить в свои силы и любить. Продолжать любить, несмотря ни на что.