Связан и повязан

Дима не перестает оглядываться — как в сказку попал. Лес находится практически напротив дома и с самых первых шажков уносит в ощущение места силы — здесь природа кажется нетронутой и незатоптанной грибниками. Они держатся с Олегом за руки, и тот никак не отвлекает от разглядывания каждого кустика и каждого дерева. Возможно, потому, что тоже Олег смотрит на лес так, будто видит его в первый раз. И Диме хорошо на душе от того, что если Олега так восхищает место, где он бывал десятки раз, то и на Эльбрусе точно понравится. Да и самому Диме явно тоже — ему, конечно, как магу, положено любить природу и все подобное, но сейчас он будто впервые чувствует полное единение с ней, резонируя при этом с Олегом. — Здесь очень красиво. — Дима поднимается на цыпочки и коротко прижимается к уголку губ в поцелуе — теперь же можно. Олег крепче сжимает руку в знак одобрения, и они спокойно продвигаются по лесу все глубже и глубже — до такой степени, что Диме кажется, что без применения магии выход отсюда сам он уже не сможет найти. Зато Олег явно уверен в каждом своем шаге — возможно, потому что тот и сам является частью магии от рождения. Ну, и собачий нюх явно подсобил. Все такое зеленое-зеленое и насыщенное, будто красочность поддерживается умелой рукой цветокорректора в голливудском фильме. Наверное, когда люди говорят, что любят гулять по лесу, они имеют в виду что-то подобное, а не городские парки, где мамочек с колясками больше, чем деревьев. — Мне кажется, будь я волком, не выбирался бы из этого леса никогда. Как ты после такого вообще можешь возвращаться в город? Олег сам этим вопросом каждый раз задается — ведь сердце щемит из раза в раз, когда приходится покидать родной дом, полный людей, возвращаться в свою студию, в которой даже кота завести не получается — слишком жалко оставлять того в одиночестве на весь день лишь для того, чтобы Олегу было не так одиноко в моменты, когда он приходит с работы. — Ну, я когда-то от этого сам сбежал. — Олег плечами пожимает и принюхивается рефлекторно: где-то рядом зайцы и какая-то другая живность. — А сейчас дороги назад нет — как бы ни было грустно каждый раз уезжать, родительский дом хорош лишь тогда, когда ты не можешь в нем остаться. Хотя этот лес мне в школе настолько нравился, что я мог не возвращаться на выходных домой и не обращаться в человека по несколько дней. — Он усмехается своей беспечности, вспоминая, как ругались тогда родители. Дима чуть хмурится, задумываясь, а после кивает, продолжая рассматривать лесные красоты: солнце пробивается сквозь крону, кузнечики оглушительно громко стрекочут со всех сторон, а весенняя листва ощущается действительно свежо. Олег бы не хотел променивать природу и ощущение свободы на тридцать квадратных метров, но и оставаться в лесу для оборотня на долгое время все равно, что самого себя привести в западню — можно волку отдать власть и убить тем самым в себе человека. И все же все неважно — Олег чувствует себя как в романтическом фильме: хочется собирать полевые цветы, шептать о том, как он счастлив быть здесь с Димой, и благодарить за то, что тот приехал, и за то, что тот чувствует себя здесь так же хорошо, как и он. Олегу все еще непривычно, что он может беспрепятственно целовать Диму — кажется, будто это ограниченное предложение и действовать будет только один день, поэтому он снова, утягивая того дальше, ближе к озеру, чувствуя прохладу от воды неподалеку, ворует пару поцелуев, будто они школьники, убежавшие пораньше с уроков. Хотя двадцатидевятилетний Дима в огромном худи и в его объятиях, на цыпочках тянущийся к нему, выглядит именно так. И это квинтэссенция всех его чувств. — Все еще не верится, что ты действительно со мной. Что ты мой. Каждый волк, который приходит к тебе за помощью, будет это чувствовать, — Дима глаза закатывает и короткими поцелуями его прерывает. — Если ты думаешь, что я могу перестать думать об этом, то это вряд ли, мне было достаточно мыслей одного волка. Если бы ты был на моем месте! Такой красивый, такой желанный, так хорошо пахнешь… — Олег снова носом проводит по линии челюсти. Дима от этих слов невольно начинает распаляться, потому что если он принадлежит только Олегу, значит, и Олег — только ему. И не то чтобы Дима хоть когда-то пытался привязать кого-то к себе, но он звал Олега своим волком уже тогда, когда отказывался с тем быть, так что эти собственнические замашки с обеих сторон никуда не деть. Главное, чтобы это все не переходило границ, но он считает себя достаточно проницательным, чтобы довериться собственной интуиции — Олег ему доверяет и Олегу можно доверять. — Подозреваю, ты не будешь жалеть, когда мой запах изменится, смешавшись с твоим. Дима посмеивается, потому что знает, что Олег этого только и ждет. Он снова привстает на носочки и снова целует Олега, потому что это то, чего они хотят сейчас постоянно. Если честно, Дима уверен, что вряд ли в ближайшие пару дней найдется занятие — из разрешенных, — за которым хотелось бы проводить больше времени, чем за поцелуями. Сейчас, в полном уединении с природой, кажется, будто у них есть бесконечное количество времени, чтобы делать все, что хочется — и им бы просто завалиться сейчас на все еще чуть холодную землю и лежать, как в «Сумерках», но все же есть кое-что, что Диме хочется увидеть чуть больше, чем улыбку Олега после поцелуя. Тот как раз сам только что напомнил, и его теперь сжирает интерес, как же Олег все-таки выглядит в форме волка. Насколько тот большой? Насколько у того мощные лапы? Сможет ли, в теории, прокатить Диму на спине?.. — Ты бы не хотел обратиться сейчас? Олегу думать долго не надо: здесь точно можно, и волк точно не навредит тому, кого хотел и искал всю жизнь. Да и познакомить их перед ритуалом будет правильно — как будто волк не его часть, конечно, — но все в обращении видится иначе, воспринимается острее, более животно. — Хочу. Только без привязки волк все еще не ручной, так что первые минуты я не особо соображаю, что происходит. Но я тебе не наврежу. — Олег кивает сам себе и начинает раздеваться, складывая вещи под деревом и обращая когти, чтобы оставить на коре засечку — мало ли куда убегут, а в свои детские вещи потом влезать дома не сильно хочется. Дима смотрит, сквозя ожиданием, и Олег ощущает, как волк, понимая, что сейчас выйдет наружу, весь будоражится — еще бы, два месяца без обращения, так и закостенеть можно. — Над обращением чур не смеяться! — Грозится шутливо Олег, снимая трусы и носки, прежде чем настроиться. Первая секунда — всегда болезненная. Суставы выворачиваются, а кости с непривычки хрустят еще сильнее — Олег прикрывает глаза, зная, что когда откроет, те будут видеть совершенно иначе. Прохлада на голой коже пропадает, когда шерсть с загривка спускается на все тело, а челюсть деформируется вместе с лапами и хвостом. Олег ощущает каждую миллисекунду обращения, хотя то длится не больше пары мгновений. Голову немного сдавливает, а из горла вырывается только легкий вой и рычание, будто на пробу — Олег старается захватиться за управление непривычным телом, принюхиваясь, скребя лапами по земле и открывая глаза — Дима чуть возвышается непривычно и смотрит с любопытством и восхищением. Дима в восторге. Да, он знал, что Олег оборотень, знал, что тот может превращаться в огромного зверя, да и в жизни он не один раз наблюдал за этим по работе, но, тем не менее, видеть своего волка перед собой вживую удивительно — будто все не по-настоящему. Будто кто-то сказал «абра-кадабра» и взмахнул тканью, за которой незаметно поставил волка, а сам Олег спрятался в ближайших кустах. Но нет. Олег есть Олег, и это именно он сейчас стоит на четырех лапах и виляет хвостом. Ну какой волчонок! Да, разумеется, это взрослый волк — огромный, переливающий черной шерстью и глухо порыкивающий, но Диму до жути умиляет то, что во взгляде читается привычный Олег — и взгляд этот практически ничем не изменился: смотрит так же доверительно. — Хороший, красивый волк, — Дима подходит осторожно, помня, о чем его предупреждали. Только Олег уже, кажется, взял все под контроль, поэтому и смотрит так осмысленно, как на родного человека, а не незнакомца. — Приятно познакомиться. Рука сама тянется к чужой морде, и Дима с растекающимся теплом на сердце чуть треплет чужое ухо — вот это все его. Эти большие лапы, клыки, поджимающиеся от радости уши и даже еле заметная руна на шерсти — как Олег и говорил. И только присаживаясь рядом, Дима видит, что тот со своими размерами при желании с легкостью может повалить Диму на землю, но, тем не менее, стоит ровно и только подставляется под поглаживания. Олег аккуратный даже в обращении — и это ощущается в каждом движении. Даже когда он тянется обнять того за шею, прижимая к себе будто часть самого себя, нет никакой разницы — разве что только нос, тычущийся ответно в шею, чтобы урвать побольше запаха, слишком мокрый. — Нравится? Ну нюхай-нюхай, только клыками мне своими горло не перегрызи — и так уже в человеческой форме достаточно постарался. Олег слышит все как через пелену, и каждое слово приходится осмысливать, чтобы понять человеческим умом, зато эмоции и настрой считываются легче, и ему нравится подставлять морду под чужие поглаживания, ощущая при этом новые наплывы радости и восторга от Димы. Волк порыкивает довольно и встрепенается, когда Дима упоминает укусы, которые можно рассмотреть на чужой коже даже через темные татуировки, которые, если принюхаться получше, до сих пор особенно сильно пахнут Олегом, как место обмена энергетикой через кровь. И не чувствовать в волке агрессию, желание искать добычу, злость — все это так необычно и так хорошо, что мысль подтверждается уже в который раз — Дима именно тот, кто подходит ему лучше всего. И Олег обязательно сделает абсолютно все, чтобы тот был с ним счастлив и каждый день убеждался, что не зря дал ему согласие. Дима треплет его за уши, сидя на корточках, и Олег фырчит, пользуется чужой беспечностью и валит того на спину, нависая и дразнясь чуть ли не на собачий манер — хвост наверняка как пропеллер, а клыки осторожно, но уверенно клацают, когда тот, лежа на траве, посмеивается и играется. Позволяет нюхать, позволяет палец прикусывать без нажима и не боится вырывающихся от эмоций рыков. Потрясающий. Олег подталкивает того носом, вынуждая подняться, а сам бежит в сторону озера, то и дело оборачиваясь, чтобы посмотреть, идет ли за ним Дима, а сил невыплеснутых внутри настолько много, что он бежит большими прыжками то вокруг него, то чуть вперед, подводя к воде. Увидев крупного зверя, тут и там разбегаются какие-то мелкие грызуны; с другой стороны воды ощущается присутствие косуль, и Олег инстинктивно рвется на движение травы, спугивая затаившегося в страхе неподалеку зайца. И тело наконец начинает ощущаться так же привычно, как человеческое. — Что, мой хищник, охотиться собрался? Вот родители порадуются, когда мы им с тобой зайца принесем. — Дима фыркает, едва нагоняя Олега, который, несмотря на размеры, ловко и достаточно быстро бегает — только успевай за ним. Он добирается до воды и смотрит на волка, который, кажется, его и вовсе не слушает, бегая на каждый шорох и пытаясь схватить каких-то насекомых. Те садятся ему на нос, и Олег смешно чихает, мотая мордой. Такого милого Олега хочется подтащить к себе и заставить лежать рядом, но Дима прекрасно понимает, что тому надо побегать и выплеснуть накопившиеся эмоции — наблюдать за ним все равно до жути увлекательно. Видимо, ребенок леса и есть ребенок леса, и никакая человеческая жизнь этого не отберет. И, видимо, Диме все же придется звать Олега хорошим мальчиком, даже если это никакого отношения к постели не имеет. Хотя звать Олега никак не хочется — хочется не отвлекать и любоваться чужой природной формой. Интересно, а если найти какую-то корягу, то волк будет за ней бегать? Нет, Дима не планирует играть со своей парой, как с настоящей собакой. Хотя… когда Олег начинает носиться за собственным хвостом, то снова появляются сомнения, реально ли это Олег, а не просто дворовый пес — только размеры и серые глаза выдают. — А дашь живот тебе почесать? Меняю на один укус за бочок, — Дима улыбается и все же привлекает внимание Олега к себе. Тот, кажется, сам не замечает, как увлекается слишком сильно беготней за бабочками, играми с хвостом и цепляющимися за шерсть репейниками — аж неловко за такое поведение двадцатипятилетнего волка. Только Дима все равно таким счастьем светится, какое представить было сложно, когда они только встретились. В промозглом апреле тот излучал сплошной холод — и все же даже так тянул к себе. Он подбегает на зов и валится на землю спиной, тяжело дыша с высунутым языком и доверительно подставляя живот. Что Дима может ему сделать? Защекотать до смерти? Преданность волчья такова, что и перспектива умереть в руках своей пары не так страшна. Сердце греет еще и обращение — вот будто к собаке, конечно, но все равно к любимой, все равно приятно — только сложно не проводить параллели. Сладкой деткой он его, слава богу, не называет, конечно, но хороший мальчик сквозит чем-то отдаленно похожим — Олег бы поддел его по поводу замашек старых дядь, вот только слишком хорошо лежится под чужими почесываниями и очень сложно говорить, когда вместо рта волчья пасть. Очень скоро надо будет обращаться обратно, да и остальные наверняка захотят побегать в лесу, но слишком хорошо, слишком спокойно, слишком приятно чувствовать, как не нужно себя держать и что можно почувствовать, наконец, то, что к оборотням приходит еще в юношестве. Олега разнеживает под прикосновениями, и он изворачивается, прикусывая все-таки Диму за бок — обещание есть обещание. И так жутко хочется поцеловать это удивленное лицо, но обратиться и ходить потом нагишом не очень хочется — зато можно снова ткнуться мокрым носом в шею — и даже лизнуть ее чуть-чуть можно. — Фу-у, Олег, что за поведение! — Дима в моменте напоминает сам себе Сашу, но ничего, бывает. Например, такое бывает, когда тебе ни с чего мокро лижут шею так, что та волчьей слюной чуть ли не пропитывается. Только Олег все-таки считывает, что недовольство притворное, поэтому продолжает с упорством слюнявить лицо и все, что до чего добирается — ну что за ребячество. Хотя так без разницы — Дима смеется и отбивается притворно, снова изваливаясь в листве и сажая на себя все, что может прицепиться — и даже так слишком хорошо, и не думать об этом не получается. Да, он якорь, и это уже двести раз понятно, но каждый раз новое и новое подтверждение тому, что он был прав, дав им шанс, греет душу. Солнце сегодня по-летнему теплое, а ветер южный, и нет ничего приятнее этого — разве что осознание, что это только начало хорошей погоды, а дальше — только теплее, только солнечнее, и они смогут выбираться куда-то почаще, а пока Дима счастлив от того, что есть. Хотя они и в лесу только полчаса, а добираться до дома будут еще минут пятнадцать, пора бы уже возвращаться. Дима отодвигает довольную морду от себя, еще раз треплет, оставляя поцелуй на поджатом носу, и встает. Олег фыркает и начинает снова наворачивать вокруг круги, тихонько порыкивая — ему даже применять магию не нужно, чтобы ощущать, как застоявшаяся за время энергетика, в том числе деструктивная, отравляющая человека изнутри от волка, которому приходится внутри проживать всю агрессию, выходит наружу. Если честно, Дима готов ездить в лес хоть каждые выходные, чтобы смотреть на этого волчонка. — Боюсь, я сам дорогу отсюда не найду, так что веди. Волчьи связки не подстроены под какие-то разнообразные звуки — очень жаль, что нельзя преобразовывать те в человеческие из-за особенностей строения тела, а так бы Олег обязательно пошутил что-нибудь — но получается только фыркать на обилие сорванных ветром семян одуванчиков в воздухе и бежать к месту стоянки, постоянно оборачиваясь дразняще на не поспевающего Диму. Острый нюх и чуткий слух улавливают вдалеке волков — запах свой, значит, либо дети играют в обращении во дворе, либо остальные решили тоже пойти в лес. И как бы ему ни хотелось поиграть с волчатами, желания не оставлять Диму ни на секунду хотя бы в эти выходные гораздо больше. Тот догоняет его уже запыхавшимся — хвост шутливо цепляет, заставляя Олега отпрыгнуть от неожиданности и боднуться носом в протянутую ладонь — и то ли Олег внезапно романтик, то ли связь между ними настолько сильна и настолько перенасыщает обоих, что это ощущается в каждом прикосновении. Обратное обращение намного проще — только потом чуть сложнее сразу устоять на двух ногах. Воздух сразу обдаёт прохладой голую кожу, а в волосах застрявшие сухие листья и одуванчики — зато Дима снова смотрит снизу вверх и улыбается так же мягко, убирая с его головы мусор. А еще стоит слишком близко — опрометчиво. — Ты ему очень нравишься. Возможно, он даже в тебя немного влюблён. — Олег шепчет, палец ко рту прикладывая, будто секретом школьным делится — не хочется говорить о чем-то серьезном, когда так легко, когда все и так все понимают. Олег говорит о своём волке, как о том, что имеет свои желания и мысли — легче иногда перебрасывать собственные изначальные мотивы на зверя внутри. И пока Олег ходил и думал, что сможет принять отказ Димы, тот самый зверь всегда понимал, что нашёл и не отпустит — потому и не было плохо, потому и не гложила боль. Это осознание понятно и не ново. Жаль только что в человеческом обличии стоять посреди леса с голой жопой холодно — ещё и одежда под деревом отсырела, и надевать ее неприятно. Дима на Олега смотрит и успокоиться никак не может — ну вот только что волком был, а теперь что-то говорит, шутит. Эмоций так много, что они распирают, а он даже и не знает, какой выход тем дать. Привык, что обычно всегда все на душе спокойно, а тут вдруг нет. Вдруг надо это все, постоянно накапливающееся, куда-то девать. Со словами плохо, сложно, и не получается подобрать нужных даже в голове, поэтому Дима действует единственным доступным способом. На самом деле, он и прикосновения никогда особо не любил, но с тактильным Олегом привыкаешь и к этому. Поэтому он подходит к одевающемуся Олегу со спины и прижимается, будто они и без того не отлипают друг от друга. Олег горячий, пахнет лесом и собой, а у Димы это все концентрируется в неизведанные ранее чувства — будто жизнь у него началась в двадцать девять, и он изучает ее по-новому. — У тебя очень хороший волк, — говорить получается как-то совсем криво. — И, возможно, я даже влюблен в него. Олег на эту простую истину только улыбается, разворачиваясь к нему, и эта улыбка настолько довольная, что Дима усмехается невольно — ну действительно же еще совсем волчонок. Такой иногда наглый, конечно, но все еще волчонок. Они тянутся друг к другу привычно, и Диме приходится снова на носочках тянуться, потому что у Олега, кажется, какой-то пунктик на это. Совсем тихонько прихватить нижнюю губу — лишь бы суметь сбалансировать на грани между нежностью и желанием. Миссия кажется почти невыполнимой, когда Олег углубляет поцелуй, а руками сжимает сильнее. И все же надо оторваться. — Мы же остаемся на ночь? Вместе спать будем, или до ритуала «ни-ни» и нас с тобой разведут по разным комнатам? — Дима посмеивается. — Главное, чтоб Сашу надзирателем не поставили. — Думаешь, в доме, полном оборотней, хоть кто-то ещё не понял, что нас уже поздно разводить? — Олег привычно сжимает чужую руку в своей, ведя их к дому. — Да и Сашу поставить в надзиратели может только он сам, родители у меня не такие опекающие, как он — недавно только перестал написывать мне каждое полнолуние и пытаться прийти, проследить, как я. Олег усмехается, потому что, действительно, пока мама с папой были заняты устройством всех старших, пока нянчили их детей, сам он был по большей части предоставлен сам себе и брату — не то чтобы добровольно. И если сейчас он благодарен, то всю подростковую жизнь он провёл в попытках отвязаться от чужих нравоучений и подколов. Дима смеется — а он ощущает странное чувство завершённости от понимания, что тот действительно понравился его семье, сошёлся с ним даже в обращении и, что самое главное, принял его — вот так быстро и легко. Как будто в качестве извинения за двадцать пять лет отсутствия. — Думаю, многие разъедутся к вечеру, так что спать будем вместе, в моей детской на чердаке — не знаю, успел ли ты оценить комнату. Они переглядываются многозначительно — оба чувствуют, как губы до сих пор сушит после укусов и мокрых поцелуев — точно дорвавшиеся школьники. — В любом случае у меня будет целая ночь. — Дима улыбается и ощупывает карманы в поисках ключей от машины, только после вспоминая, что оставил те в доме. А еще через секунду приходит осознание, что никакие ключи и не нужны. Абсолютно точно не нужны, потому что изначально Дима просто хотел забрать сумку с вещами для ночевки из багажника, а теперь… Теперь Дима очень четко вспоминает эту самую сумку, лежащую забытой на полу прихожей — дальше та не продвинулась. Чудесно. Он останавливается под непонятливый взгляд Олега, пытаясь мысленно то ли все-таки вспомнить, что взял ее, то ли пытаясь притянуть к себе силой той же мысли. А что теперь делать? Ехать в город ради зубной щетки и спальной футболки — спорное решение. Да, он вполне может пережить это, поспав в трусах, но оставаться почти раздетым на всю ночь рядом с Олегом — это испытание на выносливость, о котором никто не просил. Олег сжимает руку покрепче и кивает, пытаясь без слов узнать, что такое случилось с вещами. Нет, это все звучит, как самая тупая история от самого большого тупицы на свете — ощущения, как в первом классе с забытым пакетом с кроссовками на физкультуру. Или как в дорамах, где случайным образом главным героям приходится спать в крайне неоднозначных обстоятельствах — у них все, конечно, однозначно, но все равно досадно. — Я только сейчас понял, что не взял с собой вещи, — Дима выдыхает обреченно, потому что собранность — это про него, а когда выходит наоборот, ощущения не самые приятные. Олег, успевший напрячься от чужого напуганного вида, выдыхает облегченно — ну что за человек. Он окидывает того притворно задумчиво, ловя взгляд, полный надежды. — Запасные щетки точно есть — я сам свою никогда не вожу и беру у них из запасов, а вот вещи… как думаешь, мои с седьмого класса не велики тебе будут? — Дима цокает и в бок его пихает, только руку все равно не выпускает. — Ну, хочешь, в белье поспишь? Я, так уж и быть, не против. Они уже подходят к дому, где привычный шум обращённых волчат и активно разговаривающих взрослых — людей настолько много, что никто даже не обращает на них толком внимания, как будто они действительно в таком составе уже много лет. И ему приятно, что Дима за руку все равно продолжает его держать, бубня что-то о том, что багажник все равно надо проверить, а Олег надеется увидеть того в своих вещах, сохранившихся со школы — и это уже не почесанное собственничество, когда тот тонет в его худи, а сплошное любопытство — в конце концов, почесано все уже с ног до головы с тех пор, как они переступили порог его дома.

***

Дима разглядывает себя в зеркале — футболка Олега со школьных времен вызывает подозрения: ну не могла она подходить тому в седьмом классе. И либо этот гигант-переросток всегда был таким, либо Диме пора всерьез задуматься по поводу своей комплекции. В его понимании, семиклассник точно не должен носить вещи, которые будут велики взрослому человеку. Футболка обычная, не оверсайз, ничего, но Диме все равно чуть великовата, и это полный сюр. Олег с этого, собственно, и покатывается, лежа на кровати. Вот родился оборотнем с массивным телосложением, а потом смеется с собственного якоря, который недовольно смотрит на свисающую на плечах ткань. — Нет. Я просто не понимаю, как это вообще возможно. Ты родился уже сто восемьдесят или как? — Дима бурчит недовольно, вызывая очередную волну плохо скрываемых самодовольных ухмылок. Разглядывание себя в зеркале приходится отставить, чтобы развернуться лицом к лицу и посмотреть недовольно напрямую. И вот с этим человеком он целовался, правда? Ладно, с человеком тут целовался только Олег, да и обвинение слишком сильное, но все равно где-то внутри зарождается легкое недовольство — ну вот как так. — Еще одна шутка про рост, и я лягу в кровать просто в трусах, прижимаясь к тебе всю ночь — посмотрим, как ты выспишься. У Олега по жизни плохо с вызовами в его сторону и попытками взять его на слабо, поэтому от лёгкого вызывающего тона он уже весь сосредотачивается, садясь на кровати и притягивая стоящего в недовольстве и в его футболке с тачками Диму ближе, смотря снизу вверх. — А ты так уверен, что сам выдержишь? Олег брови приподнимает, светясь самодовольством, но на то они и связаны, что погрузиться в это ему не дают — Дима смотрит абсолютно так же, без толики смущения подходя ещё ближе — одной ногой между его коленей, и это… блять. Дима в глупой застиранной футболке, в его детской комнате, где на компьютерном столе до сих пор лежат диски с мортал комбат х и где постель с черепашками ниндзя, как пятнадцать лет назад, им заправила мама — и все равно, светя голыми бёдрами, едва прикрытыми тканью, сводит Олега с ума. И ему сдаться хочется прямо здесь — ровно на Леонардо. И никто до утра не позовёт их спуститься вниз: основная часть разъехалась после ужина, а родители и оставшиеся давно легли спать, пока они сидели на крыльце, рассказывая истории из детства — родительский дом навевает только подобные разговоры. И поэтому сейчас, когда времени до утра вагон, а терпения и сил остановиться в случае чего очень мало, Олег поднимает руки в поражении. — Хорошо-хорошо, сдаюсь. Тогда не буду уточнять, с какого класса штаны. Дима делает глубокий вдох-выдох и забивает. Выдержка, может, его и подводит, но зато никогда не подведет обязательство перед магией, поэтому он позволяет себе немного подразниться. Ну или просто дать того, чего они оба желают, хотя бы в небольшом объеме. Он резко толкает Олега на спину, усаживается на чужие бедра и, ни капли не стесняясь, потирается о член задницей, ловя недоуменный взгляд. Этажом ниже — родители Олега, Саша, но сейчас без разницы, к тому же, заниматься сексом они уж точно не собираются — всего лишь небольшие воспитательные меры. — В конце следующей недели мы проведем ритуал и скрепимся окончательно, а когда придем в себя и силы восстановятся, то я планирую почувствовать твой узел внутри себя. Я хочу, чтобы ты меня подготовил, вылизал, а после трахнул — чтобы окончательно пометил, как свою пару. Дима продолжает потираться, пока Олег лежит чуть ли не оглушенный, что, конечно, немного забавно, но от этого не менее возбуждающе — чужие глаза горят, жадно бегают по всему телу. Олег уже почти укладывает ладони на бедра, когда Дима скатывается с того, ложась на кровать рядом и восстанавливая чуть сбившееся дыхание. Магические контракты превыше всего, и он всегда может остановиться, чего бы это ни стоило. Даже если очень хочется обратно в чужие руки и под чужие губы — они идут совершенно по другому пути, и все будет, но не сейчас. — Я могу спать без футболки, Олег, и точно выдержу, а про штаны даже не заикайся. — Дима устраивается удобнее, прижимаясь к боку, но уже без каких-либо провокаций. — Лучше скажи, где ты хочешь проводить ритуал — у тебя или у меня дома — мне нужно будет подготовить место. Олег делает вдох-выдох и пытается освоить новую технику — остановить очень резкий и очень сильный прилив крови к члену. И лучше бы ему не думать сейчас о том, как будет ощущаться секс с Димой, если даже весь этот недо-сексуальный опыт, сложившийся в полнолуние и сегодня, сносит ему весь пережитый ранее секс подчистую. Кажется, даже слюни внезапно скопились где угодно, только не в горле — иначе хрипоту собственного голоса не объяснить. — Я привык к энергетике своего дома, поэтому мне было бы привычнее у себя, если тебе не так важно место. Олег думает о том, что в чужом доме может быть слишком много энергетики Димы — это хорошо и приятно для него, но так ли благоприятно это скажется на ритуале? Вероятно, для такого заклинателя, как Дима, это все не станет помехой, но волку слишком нравится видеть того в своём доме, и Олег этому не противится, раз ему предоставлен выбор. Они ворочаются на кровати, укладываясь удобнее, и Олегу, как настоящему джентльмену, приходится идти вырубать свет — утром они наверняка пожалеют о незакрытых шторах, но сейчас хочется смотреть на чужое тускло освещённое лицо в близости от своего. Можно еще целомудренные поцелуи оставлять, кутаясь в одеяло и переплетаясь ногами — у Димы они преступно холодные; можно шептать доверительно друг другу почти в губы, видя, как замедляется чужое моргание. — Ты правда больше не боишься того, что после ритуала мы будем… зависимы друг от друга? — Нет. Не вижу смысла переживать о том, что уже случилось. — Дима прижимается носом к чужой шее, глубоко вдыхая. — Я и так абсолютно подвержен твоему настроению и завишу от твоего самочувствия. Скорее, наоборот — теперь я понимаю, что ритуал призван действительно притупить постоянное беспокойство за другого простым знанием того, что магия связи помогает. Дима знает, что будет чувствовать себя спокойнее, когда будет понимать, что волк Олега не чувствует себя брошенным и одиноким и на элементальном уровне осознает, что его не бросили. Что зверь внутри больше не будет чувствовать такую необходимость постоянно вести бой и защищать хозяина, потому что будет опора. Потому что даже сейчас, когда обещания уже даны, а они лежат, прижатые друг к другу, Дима может почувствовать чужой легкий вой беспокойства, что все может закончиться, что отберут, уйдут. И от этого тревожно самому — тут остается только ждать ритуала для успокоения всех инстинктов магией. У них все точно будет хорошо, когда станет окончательно правильно, так что никакого беспокойства нет. Они не зависимы друг от друга, а просто связаны — зависимость разрушает, а магическая связь дает опору, поддержку, уверенность. Это две очень разные вещи, и Дима уже успел это изучить и понять на собственном опыте. — Я абсолютно уверен в своем решении закрепить себя твоим якорем. — Дима целует чужое плечо. — Кстати, еще я изучил и понял, что пометить меня как пару ты можешь и просто во время секса: нам будет необязательно проводить дополнительный ритуал. Только ничего страшного, что метка будет не на шее? — не уверен, что укус хорошо повлияет на руны. Олег же не уверен в том, что нормально реагировать на разговоры о сексе до сих пор так остро, но, благо, некоторая сонливость и утомлённость после насыщенного дня притупляют ощущения, оставляя только тёплую радость от чужих слов — Дима уверен и хочет. Дима не просто даёт согласие, но и проявляет активную инициативу, не откладывает и не боится — Олег это чувствует и не может не благодарить судьбу или Вселенную — кто бы там ни был ответственен за распределение пар на земле. — Насколько я знаю, метки на шее уже не такая распространённая штука. Да, расположение важно, но там зависит от расположений кровеносных сосудов и все такое. Олег находит под одеялом чужую руку и достает, прижимаясь носом и губами к запястью. — Могу оставить здесь. — Он проводит большим пальцем вдоль поцелованной кожи, после чего опускает руку. — Могу здесь. — Чужое дыхание чуть утяжеляется, когда Олег задумчиво скребет несильно по коротким волосам на загривке. — Или здесь. — Рука опускается, а пальцы скользят по внутренней стороне бедра. Дима от неожиданности сжимает колени, оставляя ладонь Олега между бёдер, и он только брови призывно-вопросительно вскидывает, улавливая изменения в чужом запахе и чувствуя участившееся сердцебиение — не просто так же он говорил о том, что артерии совсем близко — ритм подсказывает. — Где выбираешь? Дима останавливает себя на том, чтобы не вскинуть бедра, за секунду до, потому что Олег чертов провокатор. Его что, не учили, что маленьким волчатам нельзя играть со взрослыми заклинателями? И ведь вроде бы они уже поставили точку в этом, решив не проверять выдержку друг друга. Ну ладно. Приходиться сделать глубокий вдох на всякий случай и развести бедра — игра продолжается, значит, сдаваться нельзя. Дима берет чужую ладонь в свою и ведет дальше, еще ближе к паху, заставляет крепко сжать, впиться ногтями в нежную кожу. Олег выдыхает рвано и губы облизывает — провокатор дважды. Дима издает легкий стон, прикрывая глаза на мгновение, и свободной рукой зарывается в чужие волосы, заставляя посмотреть на себя. Взгляд у Олега одурманенный и какой-то до жути послушный, и это распаляет, заставляет сжать кулак сильнее. И Дима мечется между тремя огнями: притянуть Олега к себе и поцеловать, притянуть к бедрам или остановиться, пока не поздно. — Метку оставишь на запястье — хочу на видном месте. — Глаза Олега прикрываются от удовольствия. — Но, если что, бедра у меня чувствительные. Дима снова возвращает внимание к чужой руке, которая впилась в кожу еще сильнее — наверняка останутся маленькие синячки. Ему нравится то, насколько Олег хочет его, и он это поощряет, все-таки вскидывая бёдра вверх, разводя ноги шире. — И, знаешь, сейчас я совсем не против, если ты оставишь на них пару отметин. — Дима усмехается. — Только для начала нужно будет выбрать форму руны. Ты же знаешь, что есть на вечную любовь, на принадлежность сердец и на подпитку силы друг друга. Кстати, последняя — уруз — проще всего бьется. Олег в чужой власти — и это похоже на какое-то колдовство, что-то намного более могущественное, чем обычный приворот — возможно, это и есть любовь. Он сжимает мягкую горячую кожу на границе с бельём — момент слишком опасный, а Дима, как чертов искуситель, предлагает ему то, от чего сложно отказаться и из-за чего сложно будет потом остановиться — настолько, что серьезный вопрос, который тот задаёт как бы между делом, теряется в мыслях, и приходится усиленно его вылавливать. — М-м, уруз нам ни к чему. Ты сильный заклинатель, а я никогда не испытывал проблемы со связью с волком, простого наличия любой метки будет достаточно для подпитки, — Олег жуёт губу, вспоминая все, что ему когда-то рассказывала мама — Дима кивает задумчиво, пока он размышляет дальше. — Но я никогда не сталкивался с метками помимо уруза, у всех якоря предметные. Хотя Саша так со своей тростью возится, что я иногда думаю, что там на вечную любовь. Олег усмехается, хотя понимает, что его тяга к Диме вкупе с остальными чувствами выглядит не лучше — благо, Саша палку трахнуть не хочет, уже хорошо. А Олегу простительно — его рука все еще на чужих бёдрах, а Дима все еще массирует его затылок слишком гипнотически, ожидая ответ. В целом, Олегу не так важно, какая и для чего, но он рассуждает, потому что магия важна и нельзя делать бездумный выбор, даже если кажется, что все варианты одинаковы. Поэтому Дима слушает внимательно, а он пытается считать собственные желания, резонируя с волком. — Метка на любовь для меня — это укус, обещание быть вместе навсегда. Для этого не нужна руна. — Олег прижимается лбом к чужому лбу, прикрывая глаза. — С ней изменится только твой запах, появится шрам на запястье от клыков — все будут знать, что ты волчья пара. Но ты не сможешь поставить мне такую же метку на принадлежность, поэтому я хочу эту руну от тебя. Дима трется носом о чужой и отпускает Олега. Возбуждение сходит каждый раз так же быстро, как и накатывает, и вот они уже просто лежат рядом, наслаждаясь близостью друг друга. Олег хороший, и Дима счастлив быть его парой — тоже хочет, чтобы Олег принадлежал ему. — Хорошо, мой волчонок. — Дима улыбается и устраивается так, чтобы лежать у Олега на плече. Тот от услышанных слов довольно порыкивает и старается прижаться ближе — весь такой теплый, большой, мягкий — Дима чувствует себя под вечной защитой, и он готов Олегу эту защиту дать в ответ. Через неделю они будут связаны навсегда, договор будет подкреплен магией, запах изменится, и никто из них больше никогда не останется один. Жили долго и счастливо — прямо как во всех сказках: смех и только. В сказках вечно какие-то проблемы и проклятия, а это точно не про них. — Тогда четвертого числа у тебя дома. Лучшее время для ритуала в восемь, поэтому надо собраться к шести, чтобы я успел все подготовить — твоя главная задача в этот день выспаться, — Дима рассказывает медленно, незаметно погружая их обоих в сон.