Конец игры

… и, уже попадая к ней в легкие, этот воздух все еще остается ветром.

Холодным и диким. Земля хрустальная.

Ивга видит, как голубовато отсвечивает подземный родник.

Как тускло желтеет сундук, оплетенный корнями,

как белеют чьи-то кости, забытые на дне оврага.

М. и С.Дяченко «Ведьмин век»

Лу вертит в руках конфету в ярком фантике, размышляя, стоит ли съесть и ее или все же на пятой пора остановиться. Бормочет: «живем один раз», — и отправляет ее вслед за остальными. Тающий на языке шоколад вкусен до неприличия. Еще бы — как-никак это подарок самому Приору. Был таковым. Теперь это подарок Лу. — Ты совсем не любишь сладкое? Иво отрывается от просмотра чего-то, явно крайне важного, на планшете. Его взгляд теплеет, стоит ему сфокусироваться на Лу. Перед тем как ответить, он касается рукой края своих губ. Взять салфетку, чтобы вытереться — слишком просто, Лу проводит по краю рта пальцем, а потом слизывает с него шоколад. Самую малость нарочито. Взгляд Иво тяжелеет. «Как же быстро ты…» — Люблю, — сказано коротко и просто. — Почему тогда не оставил себе хоть одну конфету? — Во-первых, если я захочу, Лу, — он выделяет ее имя, — то встану и отниму у тебя ее. Мадемуазель сомневается, что я способен на это? «Мадемуазель уже пару недель не сомневается ни в какой из твоих способностей. Совершенно». — Я сама поделюсь… — на всякий случай она все же быстро дожевывает конфету. — И подарки забирать назад неприлично. — Ммм… Как некрасиво с моей стороны забывать о приличиях. И да: а во-вторых, сейчас я хочу чего-то другого, — Иво не заканчивает свою мысль. — Но сначала нужно завершить одно дело. — Если я отвлекаю, то могу выйти, — она добавляет легкой игривости в голос. — Лу, и ты даже не спросишь, чего я хочу? Она уже практически готова отдать все, что имеет, лишь бы он произносил ее имя чаще. Но не может отказать себе в щепотке дерзости. — Предпочитаю узнать на практике, а не услышать, Приор. — Никакой практики, посвященная Рид, о чем вы, — он поддерживает ее тон. — Хочу кое-что рассказать, не более. «Да-да, конечно. Можно подумать, я не видела этого взгляда у тебя… Ох, видела». Теперь для Лу минуты в предвкушении тянутся слишком долго. Она пытается читать одну из книг, что ей советовал наставник на практике, — нечто про баллистику. В какой-то момент ей даже удается сфокусироваться на тексте, даже понять, о чем там говорится. Достижение. Но краем глаза она все равно продолжает наблюдать за Приором. Наконец, Иво поднимается из-за стола, устало трет шею, но все же улыбается Лу. Она предлагает заварить кофе и через минуту возвращается с дымящимися чашками. Ритуал, ставший их маленькой традицией. Хотя ей кажется, что кофе, приготовленный им, вкуснее. Видимо, волшебные приорские пальцы как-то по особенному нажимают на кнопки кофемашины. Сейчас этими самыми пальцами сидящий рядом с Лу Иво задумчиво поигрывает конфетой, которая все же досталась ему без боя. — Когда-то я читал о том, что шоколадные деревья, произраставшие раньше на нашей планете, имели в ботанике замысловатое название, которое переводилось как «пища богов». — И, конечно, есть легенда? — Куда без нее. И она весьма… Актуальна. Один крестьянин увидел плоды такого дерева, лежащие на земле под палящим солнцем. Будучи человеком любопытным, он собрал их, извлек семена и, растерев, положил в чашу с водой. — Опять плоды и вода. Как с кофе. У людей не сильно богатая фантазия. Лу приятно видеть Иво расслабленным. После того, что пришлось узнать и через что пройти за последние дни, такие моменты на вес золота. — Мадемуазель, — тихий теплый смех. — Тем не менее. Вроде как, вкус ему понравился. В чем я сильно сомневаюсь: наверняка, было безумно горько. Но он рассказал о напитке соседям. И вот, простые люди начали его употреблять. А правящая элита прознала про это и решила отобрать напиток у народа, сделав исключительно своим достоянием. — А чему верхушка общества позавидовала-то? Ну, пьют и пьют. Тем более, что вкус — дрянь. — Жаль, что те, кто записал эту легенду, не обладали твоей любознательностью, сведений этих не сохранилось. Знать провозгласила напиток священным эликсиром. А чтобы закрепить это, даже принесли в жертву парочку отважных воинов и добавили в пантеон «бога шоколада». Имя бога условно, я не знаю, как они его назвали на самом деле. Итак, в представлении людей шоколадные бобы стали «божественной пищей». А изначально были достоянием всех. — Крэп… — Лу видит ухмылку, на секунду искривляющую губы мужчины. — Ой, прости, но что-то мне подсказывает, у легенды вполне могла быть реальная основа. Зная человечество и то, во что оно превратило мир… — Вполне вероятно, Лу, вполне. В общем, потом этот народ был завоеван другим, который перенял себе традицию испития «божественного напитка». Любопытно, напиток-то совершенно не похож на тот жидкий шоколад, что был распространен в мире до шторма. И тот, что сейчас изготавливают у нас. Тогда какао-бобы перетирались с определенными зернами и жгучим перцем. Выходил несладкий, пенный напиток. И, судя по всему, мерзкий на вкус. — Надеюсь, богатенькие получали истинное наслаждение, когда хлебали эту лабуду и упивались своей богичностью, — Лу осекается. — Я без всяких аналогий… — Лу, я говорил, что ты прелесть? — Мне нравится слушать от тебя комплименты, Иво. Особенно, когда я говорю не подумав или несу всякий бред. — Ценнее красивых, продуманных фраз для меня искренность. И свобода, — он касается ее руки. — Такой, как ты выразилась, богичный напиток, помимо мужчин знатного происхождения, пили воины, жрецы, а также люди, которых приносили в жертву, — Иво поджимает губы. — У того народа было весьма своеобразное отношение к смерти. Считалось почетным быть принесенным в жертву во славу богов. — Хорошо, что Викарий еще до такого не додумался. А то скажет: один принесенный в жертву псионик приближает прекрасное будущее для всего человечества… И процесс пойдет. Или это уже… — В той или иной степени было… К моему глубокому сожалению. С другими формулировками, но разве от этого меняется суть? Ты и сама знаешь историю мира, — Иво вдруг усмехается. — Вообще я это начал рассказывать не для того, чтобы ввести тебя в печальные раздумья. А наоборот. — Что вышло, то вышло, месье. — Я попытаюсь исправить свою оплошность. Итак, в искусстве упомянутого народа, прослеживалась аналогия между плодами какао и сердцем человека. Якобы, извлечение бобов из стручка ассоциировалось с извлечением сердца из груди человека во время жертвоприношения. — Уф, да, сейчас стало прямо весело. Ну, и аналогия. Дар богам, который им не нужен? — Не нужен ли — вопрос. Но легенда сама по себе не столь важна. Важно сейчас другое, — Иво снимает с конфеты фантик. — Возьми, Лу, — и протягивает ей кусочек шоколада. Не разрывая зрительного контакта, хотя очень хочется закрыть глаза, Лу берет губами конфету, и неожиданно для Иво — она чувствует это — приближается к его губам. Предлагая в ответ. Сладость. И всю себя. Сердце отбивает сумасшедший ритм где-то в висках. «До такого жеста мог додумался только ты, Иво Мартен. Только ты…» У губ Иво вкус шоколада. И признания. Слова внезапно становятся совершенно лишними, пустыми. Имеют значение лишь чувства. И одно на двоих понимание. Иво порывисто прижимает Лу к себе. «Пожар». Резко встает, подхватывая Лу, будто та ничего не весит. Она обвивает его ногами, руками, тянется душой, сердцем. Иво несет ее по направлению к столу. Осторожно ставит рядом с ним на ноги, вновь целует губы, скулы, спускается к шее. Скатывается со стола случайно задетая ручка. Иво вновь приподнимает Лу. На пол со стуком падают туфли. Вслед за ними с легким шуршанием опускается платье. Потом и приорский китель. Рассыпаются под ноги шпильки, державшие до этого прическу Лу. Лу, полностью обнаженная, если не считать чулок, сидит в кресле Приора Инквизиции. А Приор Инквизиции смотрит на нее так, будто хочет сожрать. Залезть под кожу. Забрать ее сердце. И Лу не находит в себе желания отказать ему. Она сама уже отдала ему себя всю — как она есть: с длинным острым языком, со всеми своими грезами и грехами, наивностью и колкостью, материальностью и одухотворенностью. Неверой и верой — в бога, однажды посмевшего создать людей, и в людей, на кой-то черт его придумавших. Лу не нужен этот общий на все человечество бог, она только что окончательно сотворила себе своего. Тонет во мраке его лисьих глаз. И как самая послушная прихожанка готова бесконечно доказывать свою верность — словами и делами. Губами и языком — по его белой как у статуи, солоноватой как у живого человека коже. Стонами и сбитым дыханием. Молитвами и мольбами — с единственным именем, что сейчас имеет значение, на выдохе. Это потом, возможно, Лу захлестнет рефлексия и тупая боль где-то в глубине грудной клетки. Сейчас ей просто слишком хорошо — почти невыносимо. Ее личный бог тоже умеет возносить молитвы. И смотрит, опустившись перед ней на колени, как будто это она достойна преклонения. Касается губами подвязки чулка, невесомо — будто целомудренно — целует. Легко гладит ногу, лаской скользя по нежной коже то выше, то ниже, но не дает самого желанного касания, всегда останавливаясь на грани. Потом медленно спускается вниз к тонким щиколоткам, утягивая капрон за собой. Нежно целует выступающую косточку. Повторяет это же со второй ногой. Гладит, словно с благоговением, маленькие ступни. «Да будут благословенны придумавшие услугу педикюра», — мысль идиотская. Голова у Лу плывет. Мир кружится. По наивности своей она думала, что возбуждению свойственно концентрироваться внизу живота. Оказалось, оно охватывает все естество. Сейчас, только от поцелуев и легких поглаживаний, она уже — оголенный нерв. Любое прикосновение отдается дрожью. Она пытается произнести его имя, открывает рот… И беспомощно хватает им воздух. Потому что в этот момент Иво закидывает одну ее ногу себе на плечо, а вторую отводит чуть в сторону. Не разрывает зрительный контакт, словно гипнотизируя бездной глаз. Лу не выдерживает, сдается, дает себе упасть на спинку кресла, запрокидывает голову. Мечется. Пытается схватиться руками хоть за что-то, но они все время соскальзывают по гладкой коже кресла. Иво помогает ей найти опору: укладывает ее ладони себе на голову, позволяет вплести пальцы в волосы, сжать почти до боли. Притянуть ближе. Лу бы обязательно оценила этот жест в других обстоятельствах. Сейчас же ей не до раздумий. Она кричит — в сладкой молитве единственному богу, в которого так истово уверовала. На миг вместо выбеленного бездушного потолка Лу видится тьма бескрайнего ночного неба. И одна яркая звезда. Земля казалась хрустальной. Лу знала: под ногами не стекло, а иней, но все равно старалась ступать очень осторожно. Страшно разрушить хрупкость. Лес был молчалив. Дико, звеняще, свободно. Лу, наверное, впервые за всю жизнь, могла дышать полной грудью. И брела, куда вели ее ноги. Хотелось идти так вечно — наивное желание: ничто не бывает вечным. Атмосфера менялась. Воздух стал гуще, давяще тяжелее. В какой-то момент деревья расступились, и девушка вышла на закатанную в бетон площадку, некогда отвоеванную людьми у леса. Но природа начала возвращать себе свое — то тут, то там виднелись трещины, сквозь которые пробивались растения. От этого места веяло ужасом. Инстинкты кричали: убегай, но Лу чувствовала, куда ей надо идти: в полуразрушенное здание в конце площадки. Она вошла внутрь. Пол был почти полностью уничтожен корнями деревьев. Они словно огромные щупальца неведомых животных изломали бетон, сплелись в причудливые, жуткие узоры. Белые щупальца или белые кости? Лу постаралась отмахнуться от ассоциации. Не получилось. И вот, спустя пару ударов сердца, она больше не видела корней: они стали костями. Ими — большими и совсем мелкими — был усеян весь пол. От ужаса Лу дернулась назад. И кости захрустели под ее ногами. Она попыталась взять себя в руки и начала медленно пятиться к выходу. Среди костей то и дело мелькали остатки одежды, каких-то вещей. Лу почти убедила себя, что детские игрушки среди них ей лишь мерещились. По ее расчетам, она должна была уже достичь дверного проема. Вернее, того места, где он когда-то располагался. Но вместо него внезапно почувствовала спиной холод металла. Лу резко развернулась. Прутья клетки. Выхода больше не было. А с той стороны медленно приближался человек. В медицинском халате — «как у Йонаса», — промелькнуло в сознании. Он разжал руку, из которой что-то выпало и покатилось, остановившись ровно у ног Лу. Продолговатый плод коричневого цвета, что раскололся на две половинки. «Шоколад…» От бредовости ситуации впору было смеяться, вот только смешок вышел больше похожим на всхлип. В руке мужчины тускло заблестел нож. Лу лежит на спине и слушает свое сумасшедше колотящееся сердце. Она будто на грани сна и яви и не может пошевелиться. Морок ужаса разбивается легким прикосновением. Иво рядом с Лу не просыпается, но, будто почувствовав ее состояние, сквозь сон мягко обнимает, притягивает к себе. Страх отступает перед его объятиями. Хочется расплакаться — но от облегчения ли? Сюжет сна пугающе ясен, однако его возможный смысл ускользает от Лу. Да, с некоторых пор она чутка к своему подсознанию. И после унизительного ужина у Викария она думает, что он сулил ей именно эту мерзость. С улыбкой доброго дедушки на нее взирал монстр, считающий, что место ей подобным — в клетках, пока не возникнет необходимость обслужить какого-нибудь «генетически чистого». Лу может поклясться: Викарий смотрел на нее и видел лишь ее дар да красивое тело, что можно использовать, а не человека. К сожалению, сон предупреждал ее не об этом, и ей приходится в этом убедиться очень скоро. Через пару дней — сколько же всего успевает произойти — Лу вызывается участвовать в экспедиции за Периметр. И благодарна Иво за то, что он даже не пытается отговаривать. Лишь во взгляде его таится волнение. И вот она в здании некогда лаборатории. Столь давно заброшенной, что то тут, то там стены и потолок сдаются под натиском растений. Это верно для всех навек пустых строений вокруг — на множество сотен километров и дальше. Но это оказывается неверным для подвала лаборатории: оттуда люди и сотворенное ими зло ушли не так давно. В ушах Лу стоит звон. Ее зрение будто раздвоено — она и здесь, и в своем кошмаре, ставшем реальностью. Словно изломанные белые корни человеческие кости. Кости, кости… под ее ногами. Боль, впитавшаяся в стены. Крик, навек застывший в вязком подвальном воздухе. И одинокий листочек с детским рисунком. В этот день Лу узнает, что сны бывают дословно вещими. И что нет предела человеческой жестокости. Она старается не думать, не представлять себя и близких на месте убитых людей. И не может. Лу, отчаянно желая, чтобы на лице не было видно блестящих дорожек слез, встречается взглядом с Марком. И находит в его глазах отражение своих чувств. Едва ли не впервые он показывает свои истинные живые эмоции. Пусть и делает это безмолвно. Он уводит из подвала Лу, отчаянно желающую, чтобы все увиденное оказалось лишь сном. Тогда можно будет проснуться и постараться забыть, насколько хрустален мир вокруг.