Dump

      — Ты мне нравишься.       Санджи осоловело пялится, пьяно скалит зубы, в секунду забывая сказанное — завтра он не вспомнит. Страха нет, инстинкты прячут головы в пепел сгоревшего в моменте здравого смысла. Ему плевать.       Зоро молчит, хмурит брови, смотрит на подрагивающее хмельное озеро, расплескавшееся на полу по неосторожности. Он будто не видит, не замечает требовательного взгляда, игнорирует ладонь на своём бедре, неотвратимо движущуюся выше.       — Трахни меня, чёртов Маримо, — шепчет Санджи бессвязно, бархатом горячего языка скользя по его коже, целуя-кусая-лаская. Ладони Зоро горят калёным железом, на голой коже оставляют метки — желанные, болезненные. Санджи сумасшедше смеётся, тянет одежду — свою, его — отдавая себя без остатка.       Завтра он не вспомнит.       Завтра Зоро сделает вид, что ничего не было.

***

      Руки трясутся, в коленях слабость. Санджи стискивает себя руками, обнимает за плечи, под нос бормочет, как мантру, слова-заклинания — не трусь, скажи прямо, не бойся. Не бояться не получается. Не на трезвую голову. Малодушно крутятся в голове мысли о ресторанчике неподалёку и о бокальчике красного полусладкого для храбрости перед встречей с Маримо. Идею Санджи отвергает и неотвратимо движется вперёд.       Место встречи остаётся позади — Санджи знает, что здесь он его не надет, а вот в закоулке неподалёку — много вероятнее. Так и выходит: уткнувшись в стену тупика многоэтажек, Зоро тупо пялится на глухую преграду, чешет в затылке, видимо, думает о том, где свернул не туда. Санджи смеётся, окликает и делает жест рукой. Сердце понемногу успокаивается, дыхание становится ровнее, беспокойство волной отступает. В тот момент Санджи ещё не знает, что это — цунами.       — Ну и, чего хотел?       Они на углу улицы, в пустынном кафе, за самым дальним столиком. Санджи курит, краем глаза следит за Маримо, старательно набивающим щёки. Молчит. С ответом не спешит, из дыма тянет подходящие слова, все до одного гоня прочь. Всё не то.       — Бровастый? — Снова зовёт Зоро, двигает пустую тарелку.       По блестящим губам скользит язык; Санджи сглатывает, припоминает, что сам делал с этим языком пару недель назад. И ещё месяц до этого. Он краснеет, смешно обмахивает себя ладонью, гонит ненужные мысли прочь. Не до того сейчас. Скрипит стул, Зоро шарит по карманам, на столик кладёт мятые купюры.       — Раз говорить не о чем, я пойду, тренировка через час. Бывай…       — Нет. Погоди, Маримо… Зоро. Присядь. На секунду буквально, ладно?       На его лице удивление — Санджи понимает. Горько усмехается. Не часто он зовёт его по имени. Это срабатывает, Зоро садится на место. Ждёт терпеливо, и Санджи чертовски ему благодарен. Ещё одна затяжка. Он закашливается, тушит сигарету о подошву, снова кашляет, прочищая горло.       — Я хотел поговорить. Давно. Хочу уже давно. Это о нас.       Взгляд Маримо тяжелеет. Санджи снова сглатывает, на этот раз от волнения. Нехорошо.       — Ну?       — В общем. Мне нелегко говорить об этом, особенно тебе, но похоже… — Санджи нервно ерошит волосы на затылке, тянет их в кулаке, зажмуривается до боли, и будто пластырь с раны, срывает признание: — Ты нравишься мне.       Санджи сверлит взглядом стол. Зоро молчит, и пока не поздно, пока он ничего не говорит в ответ, Санджи откапывает в себе совершенно идиотскую смелость, на выдохе шепчет:       — Я подумал, раз мы столько раз уже…       Язык не поворачивается сказать это вслух, и Санджи ест сам себя, кусает губы до крови. Так не пойдёт. С ним нужно прямо, иначе всё пропало. Внутри буря; сердце колотится бешено, комом встаёт в горле, мешает дышать. Санджи машинально ищет сигарету — последний бастион его спокойствия и уверенности. Пачка в кармане пуста.       — Я подумал, раз мы столько раз были вместе, — в кулаке хрустит сминаемый картон, — раз мы устраиваем друг друга в этом плане, почему нам действительно не начать…       Санджи жалеет, что решил поднять голову и взглянуть на Зоро. Последнее слово становится лезвием поперёк глотки — оно никогда так и не прозвучит.       — «Подумал», говоришь? Хреново ты подумал, Бровастый.       Он в ярости. Похож на чёртова зелёного демона из книг старины Брука. В пылающих глазах ненависть, удушающей силы презрение и отвращение. Больше не нужно слов, всё и так ясно, но Зоро не будь Зоро, если не прояснит всё до самого конца.       — С ума сошёл, придурок? Какое к чёрту «нравишься»? Ты хотел потрахаться, я был не против. Вот и всё. Больше ничего, — твёрдо заверяет он, смотрит прямо в глаза, выжигает взглядом всё, что не успело прозвучать; Санджи чувствует, как тянет в груди острой тяжёлой болью. Сдержать лица он не может, и на губах Маримо ядовито цветёт жестокая насмешка. — Если приспичило сейчас, то так и быть — давай. Только быстро. У меня через час тренировка...       Санджи молчит. Не двигается. Не слышит. Не замечает, как Зоро уходит, устав ждать ответа. Внутри пустота, звенящая, оглушающая. Он слепо смотрит на пустую тарелку, подсыхающую корку соуса, покачивающуюся от ветра мятую купюру.       Внутри пустота. Санджи разбит и сломлен.

***

      От постоянных вечеринок тошнит. Одежда провоняла насквозь дымом, дешёвыми духами и поганым пойлом. Болят глаза от неоновых вспышек, в ушах нескончаемый гул.       Санджи как мотылёк, раз за разом летит на огни неспящего квартала, где царит веселье.       Раз за разом ищет пару на ночь, уводит под руку очередную раскованную леди в змеино-пайеточном платье, или уходит с кем-то сам.       Раз за разом он ошибается, остаток ночи и утра, ненавидя себя больше, чем кого-либо.       Он слаб и жалок.       Он решает забыть. Решает ненавидеть. Решает больше никогда не встречаться, что в общем-то, невозможно без лишних вопросов. Он дурацки отшучивается, уверяет взволнованную Нами, что всё хорошо, что они с Маримо просто поцапались и пока не до общих встреч и гулянок, да и дел полно. Он чувствует себя болваном, неумелым лгунишкой — задевает всё это лишь его одного. Как обычно.       Он решает отпустить. Выбросить из головы того Зоро, что врос в память с жаркими объятиями и страстными поцелуями. Вырезать из сердца тёплую тяжесть, бурлящую от одного только взгляда. Поступить как сам Маримо — оставить лишь образ, десять лет дружбы и имя. Пустую болванку.       У него получается. И от взгляда на Зоро будто не тянет в груди, а слова больше не весят под тонну. Санджи думает, что исцелился. Что всё в прошлом. Что можно ненадолго расслабиться, перевести дух, перестань бояться смотреть в его сторону — между ними всё кончено. Санджи думает, что он победил.       Зоро ловит его во время вечеринки в честь дня рождения Усоппа. За край рукава, кончиками пальцев. Впервые за долгие месяцы он так близко. Внутри Санджи вспыхивает надежда, совершенно наивная и дурацкая. Ни черта он не выиграл. Ничего не изменилось. Все решения, все тщательно возводимые им стены вокруг сердца, истерзанного чужой жестокостью и безразличием, сметает в мгновение. Он всё такой же слабак, не сумевший, не пожелавший отказаться от Зоро.       Маримо совсем близко. Смотрит прямо, не читаемо, склоняется к Санджи, шепчет на ухо:       — Не позорься, Бровастый. У тебя на лице всё написано.       Он уходит. Смотрит из-за плеча холодно, с неприязнью.       Санджи тяжело дышит, ломается пополам, хватается за голову, руками давит, пытается прогнать вонзившуюся в живую плоть фразу.       «Не позорься».       Всего два слова. Зато каких.

***

      Ночами, как на дурную погоду, Санджи выворачивает от боли.       Он не спит. Без конца курит, надеется в тумане едкого дыма потерять опостылевший образ. Как назло, его Зоро из раза в раз находит дорогу назад без ошибки.       Санджи сумасшедше смеётся, крутится на влажной постели, руками разгоняет мираж, тихо скулит в угол промокшей подушки.       — Хватит. Уйди. Прошу, уйди…       В яркой улыбке его помешательства нежность. Санджи стонет, скрежещет зубами, дрожащей рукой ловит призрак, тянет к себе, упивается своим наваждением.       Он добр и ласков. Он заботлив. Он любит.       Своею рукой он касается там, где Санджи хочет. Ласкает так, как Санджи нравится. Доводит его до экстаза так, как Санджи привык.       Жар дрожащего тела глушит пустая кровать. Санджи рвано дышит, слепо пялится в пустой потолок. Осознание того, что он делает, накатывает волной, подступает к горлу глухим рокотом, перерастающим в жалобный плач. По лицу текут слёзы. Беззастенчиво, горячо. Санджи воет, сворачивается в клубок, крепко жмёт к болящей груди липкую ладонь.       Он сумасшедший. Зависимый. Ненормальный.       Всё кончено. Ему ясно дали понять. Пора бы уже сдаться, пора бы забыть и бросить. Пора прекратить.       Маримо ненавидит его. Никогда не примет и не поймёт, а то что было… Что было...       Санджи скрежещет зубами, упрямо стискивает кулаки. Что это вообще, чёрт возьми, было?! Почему он так просто это принимает, проклятый Маримо, будь он неладен! Секс с ним, для него что — развлечение? Замена дрочки? Санджи осекается в своих мыслях, что-то внутри обрывается, ухает в небытие.       «Замена», да? Безотказная дырка. Да?..       Санджи смеётся. Нервно, рвано. Вот всё и встало на свои места.       Теперь-то можно отпустить? Теперь уже всё? Или в нём нет и капли уважения к себе?..       «Не позорься».       Санджи усмехается. Да куда уж больше.

***

      — Бровастый? Эй, очнись. Возьми.       В руку Санджи суют стакан, крепко сжимают пальцы, заставляя держать непосильно тяжёлую посудину. Об зубы стучит стекло, Санджи послушно пьёт что-то пузыристое, глотает с трудом, чувствуя горечь лекарства на языке. Дышит через раз, хватает ртом воздух, из слабых пальцев выпускает стакан, катящийся по полу. Голова идёт кругом, зияющие в памяти дыры ничем не помогают — Санджи с трудом вертит головой, осматривается, пытается понять, где в этот раз оказался. Комната не знакома, скудная меблировка никак не отзывается в памяти, ничего не напоминает. В углу у окна смутный силуэт. Санджи присматривается, тихо стонет — он знает лишь одного человека с таким тяжёлым взглядом, различимым даже в темноте.       — Маримо, чёртов ублюдок… — шипит он сквозь зубы и устало вздыхает. — Снова пришёл меня мучить?       — Чего? — угрожающе тянет Зоро. — Ты так до дурки допьёшься, помяни моё слово. Спасибо бы лучше сказал.       — А есть за что? — едко бросает Санджи, щекой притираясь к чужой подушке. Голова чертовски болит; воспоминания хлещут потоком, как в пробитый трюм корабля, заполняют собой, душат стыдом.       Благодарить есть за что. Хотя бы за то, что Зоро с самого начала ответил на звонок.       — Ну сам подумай: я сорвался ночью из дома, прошлялся добрых два часа по закоулкам, чтобы найти твою пьяную вдрабадан тушу и принести к себе домой.       — Готов спорить, два часа ты шлялся вовсе не по моей вине, мистер Я-опять-потерялся.       — Нарываешься, — рычит Зоро.       Санджи с трудом садится, преувеличено небрежно дёргает плечами, мысленно воздавая себе почести — он прекрасно держится. Зоро подходит ближе, встаёт напротив, внимательно смотрит из темноты. Санджи головы не поднимает, пялится на дурацкое харамаки, в очередной раз поражаясь безвкусице этого типа.       — Ну и? — Санджи внутренне вздрагивает, припоминая эти интонации. — Что за праздник? Ты так не напивался… Да никогда.       Санджи молчит. Крепче стискивает зубы. Внутри всё дрожит, трясётся и крошится — его стойкости, зыбкой постройке, слепленной из осколков, вот-вот придёт конец. Зоро присаживается на корточки перед ним, заглядывает в глаза. Санджи сдаётся.       — Это всё по тому же? Никак не перестанешь загоняться?       По телу идёт дрожь. Санджи машинально обнимает себя за плечи, за грохотом в ушах не слышит, что ещё говорит Маримо. Он разваливается на куски. Прямо здесь и сейчас его не станет. Уже давно нет.       — «Загоняюсь», да? Да, Маримо, я до сих пор загоняюсь по тому поводу, — резко рычит Санджи. Терять больше нечего. — Я загоняюсь, потому что ни хрена не понимаю, какого чёрта ты трахался со мной, если тебе наплевать! Просто потому, что хотел? Серьёзно? Ты совсем ничего не чувствовал? Вообще ничего? Знаешь кто ты после этого? Ты бесчувственный мудак.       Зоро молчит. Смотрит прямо в безумные глаза Санджи, нацеленные на него, молящие дать ответ. Он сухо поджимает губы, бесцветно спрашивает:       — Это всё? Проорался? Я делал это потому, что хотел, как и сказал…       Санджи воет. Расцарапывает шею и плечи ногтями, будто пытается распороть себе горло и покончить со всем этим. По-другому избавиться от Зоро не выйдет.       — Ублюдок, — клокочет в нём ненависть и горе, — проклятый ублюдок. Да ты просто!.. Просто!.. Ненавижу тебя.       Он вскакивает с кровати, путается в одеяле и рушится на колени, до крови прикусывая язык. Санджи ругается, чертыхается, утирает рукой губы, суетливо пытается выбраться из ловушки и встать. Ноги не слушаются, все движения смазанные и нечёткие, в ушах бешеный стук.       Он должен уйти. Прямо сейчас, убраться восвояси. И уехать. Бросить всё и свалить подальше. Останься он здесь — всё повторится. Опять и опять. Он не сможет бросить. Он зависим. Маримо — хуже курения. Хуже любой самой вредной привычки.       Зоро — лучше любого наркотика. Он не сможет бросить.       — Да хватит, не барахтайся.       Санджи замирает, позволяет чужим рукам распутать его, поднять и поставить. В лицо Зоро он не смотрит, пялится себе под ноги, прекрасно знает, что сейчас устоять на них он не сможет. Знает и Зоро, и снова усаживает его на развороченную постель, садится рядом.       Тишина комнаты давит. Тепло тела под боком опаляет. Санджи бессильно смотрит на свои руки, все в ссадинах, со сломанными, обкусанными ногтями, трясущиеся — что сказал бы старик, увидь он его таким. Жалкое зрелище. Санджи сжимает кулаки, собирает последние крупицы сил. Он должен уйти. Уйти и никогда не возвращаться. Ради их друзей, ради Зоро. С ним самим всё кончено.       — Спасибо, что забрал, — запоздало хрипит Санджи. — И извини. Этого больше не повторится. Никогда. Я сейчас уйду.       — Можешь остаться до утра.       — Нельзя, — качает головой Санджи, и ногти впиваются в мякоть ладоней. Нельзя. Ему нельзя. Он глухо сглатывает, усмехается. — Ты, Маримо, моя самая вредная привычка. Я-то всегда думал, что курево когда-нибудь убьёт меня, но куда ему с тобой тягаться… Я сейчас уйду.       Он повторяет это и ждёт. Глупо. Как же глупо и наивно. Огонёк надежды, как маячок, всё ещё сияет во мраке его падшей души. Как же глупо.       Санджи рывком заставляет себя встать, шатко сделать один шаг, следом второй. Он ищет взглядом дверь, обречённо идёт к ней, считает оставшиеся секунды. На горло спазмом давит жалость — годы дружбы, годы воспоминаний будут стёрты, стоит ему сделать ещё шаг.       За спиной слышится скрип кровати. Санджи ждёт.       — Бровастый, — низко тянет Зоро, и Санджи понимает, что согласится на всё, чего бы он не потребовал прямо сейчас.       На плечи ложатся его ладони — давят, повелевают. Он близко, губами касается шеи. Санджи послушно оборачивается. В демоническом блеске зелёных глаз Зоро Санджи видит желание.       Он хочет его. Целиком, без остатка. Как тогда! Он знал! Чувствовал. Чёртов Маримо, обманщик, и зачем так было мучить?..       Зоро усмехается, ладонью нежно гладит его искажённое безумием лицо, склоняется к уху, искусительски шепчет:       — Не затянешься напоследок?       Санджи улыбается. Сумасшедше, страшно. Счастливо.       Он зависим. Он не сможет отказать. Не сможет уйти. Не сейчас, не когда-либо позже.