Игним-Аркхем

" - Свобода ничего не стоит, если она не включает в себя свободу ошибаться."

(c) Махатма Ганди

***

      Тишина. Алые гобелены крыльями уснувших птиц падают с колонн. Черный гранит отбрасывает на мраморный пол и бархатные ковры зловещие тени. Словно горгульи, по углам расселись канделябры с сотнями свеч, и каждый шаг отражается в пустых высоких залах многогранным эхом. Здесь пусто, как в камерах темниц, и вычурные украшения не взлетают к потолкам подобно фигурам сказочных существ. Огромные окна есть лишь в одном коридоре - том, что ведет к тронному залу, и солнечный свет там кажется нарисованным. Он не к месту, бьет в глаза и выглядит насмешкой над тяжелыми стенами замка.       В этой зловещей мраморной тишине раздается гулкое эхо шагов, и пламя свечей вздрагивает от движения, породившего ветерок. Сняв тяжелые доспехи, но не сняв гордо развевающийся плащ, мужчина с густой копной золотистых волос уверенно идет по красным коврам. Он неожиданно смел, пусть и выглядит здесь чужим, слишком энергичным и живым, и шаги его легки. – Господин Кейго Таками, капитан кавалерии, прибыл! – Звонкий голос стражи в тишине отскакивает от мрачных стен, словно рвущаяся на волю птица, и, не находя свободы, утихает меж колонн.       Тяжелые двери распахнуты, и барельефы попранных ногами и пронзенных копьями драконов смотрят на пришедшего с усмешкой в мертвых рубиновых глазах. Там, за ними, окруженный факелами, горящими даже днем, возвышается огромный трон. Под стать правителю сих земель, он тяжел и суров, выкованный из стали поверженных мечей и копий, щитов и брони. Но трон пустует, обрамленный сухими драконьими крыльями, и гобелены едва заметно колышутся от ветерка.       Представленный Кейго оглядывается по сторонам в поисках монарха, и находит его стоящим возле окон. Его Величество, коронованный пылающим венцом, созерцает город, раскинувшийся под тенью которую на него отбрасывает дворец. На лице его застыла гримаса суровой и тяжкой думы, а взгляд скользил по земле за стеклом. Ах, знали бы вы, какой великолепный вид открывается из тронной залы замка Игним-Аркхема!... – Ваше Величество, – Нараспев говорит капитан, заложив руки за спину. – У меня хорошие новости!       С гулким “хм” король оборачивается, и его тяжелые черные доспехи матово блестят в редких солнечных лучах. Пронзительные синие глаза впиваются в лицо Таками, словно ищут там подвох, и его Величество тяжело вздыхает. – Удиви меня, Кейго. – Глубокий бас мужчины режет воздух не хуже тяжелого меча. – Я уже достаточно разочаровался сегодня. – От надежного источника Вам уже известно, что драконы находятся в Глоренсбурге, – Начинает кавалерист, отбрасывая плащ с плеча. – Однако мне удалось выяснить, что их ныне покрывает госпожа Момо, единственная дочь графа Яойорозу, из чего следует, что скоро и они будут замешаны в бунте.       Король хмурится, и факела в тронной зале вспыхивают ярче, повинуясь воле властителя. Но он молчит, лишь вглядываясь в зоркие глаза капитана. Раздумывает о чем?... – Это и создает нам отличную возможность спустить на врагов Короны того упыря, с которым вы заключили контракт, ваше Величество. – С насмешкой щурясь, похожий на хищную птицу, заприметившую добычу, Таками расправляет плечи. – Бунт отлично сокроет все следы пребывания там неприкасаемого, а Ваш сын по праву вернется к Вам.       Монарх хмыкнул, и гулкий звук прокатился по всему помещению. Сложив руки на груди, мужчина с высоты своего роста оглядел пришедшего, и лишь спустя несколько минут игры в гляделки соизволил ответить: – Неприкасаемый уже изживает себя, Кейго. – Тяжелый грохот голоса короля заполняет собой огромное пространство тронного зала. – Расправиться с его помощью с людьми - одно дело. Но спустить шавку на таких же шавок? Немыслимо. – О? Неужели полумертвый приятель сломался таки? – Кейго удивленно приподнимает брови. Он, конечно, знал, что некромантией с помощью ведьмы заниматься было делом сомнительным, да и идеей не особо долговечной, но ведь и прошло и не так много времени! – Стейн и не должен был продержаться вечно. – Морщит нос Тодороки. – Но я подумаю над этим. Возможно, ради того, чтобы заполучить головы этих ящериц, он еще сгодится. Что насчет предателя?       Капитан поджимает губы: – Все идет, как надо, ваше Величество. Думаю, на данный момент его бдительность ослабла из-за желания отомстить наследному принцу, и потому особого значения происходящему он не придает. Союз с сиром Томурой все еще в силе?       Его Величество тяжело вздыхает, будто сама мысль об эльфийском советнике доставляет ему физическую боль. Уже почти девяносто лет держится один из самых крепких союзов королевства, заключенный очень давно, и все ради того, чтобы победить общего врага и заполучить в свои руки самое страшное и древнее оружие на материке. Но какой ценой! Последнее время поползновения Томуры стали еще безсовестнее, а с побегом принца Тодороки из Цитадели советник и вовсе, извините, оборзел! – К сожалению и счастью - да. – Король потирает переносицу, прогоняя назревающую мигрень. – Я надеюсь, ты закончил? – Не просьба, а приказ.       Но Таками ничуть не смущен. Он выдыхает через зубы, свистя, и говорит: – Знаете, нет. Я все же настаиваю на том, чтобы запросить с собой Стейна на выезд. – Неужели? – Мальчишка с мечом паладина - тот, что обезглавил моего несчастного Сокола - может представлять угрозу. – Мальчишка? – Тодороки усмехнулся мрачно, и огонь заплясал у него на плечах, как покорный зверь. – Он даже не знает, какая мощь угодила ему в руки, капитан, и вряд ли может представлять “угрозу” большую, чем вы описали. Возьмите с собой лейтенанта Моэ - и, так уж и быть, неприкасаемого - и разберитесь уже с этой назойливой бедой. Кто угодно из отряда этого выродка семейки Бакуго представляет опасность моим людям и принцу, и с ними нужно покончить. – Так точно, ваше Величество! – Отсалютовал Таками, кланяясь господину, и легким шагом развернулся покинуть тронную залу - все на лице короля говорило, что разговор окончен. – И помните, – Посланный ему вдогонку голос сотрясает воздух. – Наследный принц и вождь варваров нужны здесь. Живыми.       Широкие двери захлопываются за спиной капитана, и он, не сдержавшись, останавливается, чтобы оглянуться: два побежденных каменных дракона скалят свои зубастые пасти, и их алые глаза - Кейго готов клясться - смеются в тусклом дневном свете. Гиганты не выглядят погибающими под копьем, а наоборот, будто бы собираются с силами для смертоносной атаки. Они насмехаются над ним, над человеком, стоящим ногами на поле, где костьми легло сотни подобных им, и ждут того часа, когда сюда вернется их рыщущий в потемках господин.       Кейго выбрасывает странные мысли из головы и поправляет алые крылья плаща на плечах.

***

      Вам, дорогие читатели, важно понимать, что госпожа графиня датой восстания озадачилась еще очень давно, и те несчастные оставшиеся два дня, течение которых отсчитывал каждый шаг часов, были выбраны не напрасно. Видите ли, именно эта дата была крайней для решающего удара - граф Яойорозу собирался через неделю отбывать из Глоренсбурга в столицу, и потому медлить было нельзя. В Игним-Аркхем сейчас направляются другие люди, важные для осуществления бунта намного более масштабного, и их поддержка ресурсами вопросом стала острым, как никогда ранее.       Изуку, услышав такое серьезное заявление, нахмурился и кивнул. Битва будет, понимал он. Ее просто невозможно было бы избежать, как бы он не хотел, но сейчас в этой заварушке проглядывается возможность разобраться с иной проблемой: Тодороки и Бакуго всё оставшееся время после злополучного инцидента избегали друг-друга.       Цитируя Шото: “Все в порядке. Возможно, я просто подразумевал чувства там, где их нет”.       Цитируя Кацуки: “Ой, да иди ты к черту со своими вопросами! В душу лезть не просили!”.       Ничего нового, но все же ситуация крайне расстраивала.       Шото, кажется, после того, как услышал, что Бакуго сорвался на Мидорию вместо него, решил, что это - повод сыскать с ним беседы по душам. Объясняя это тем, что терпеть такое отношение к Изуку он не станет, эльф настойчиво пытался найти его, но госпожа Момо не спешила отпускать пострадавшего с дивана. – Это может негативно сказаться на успехе нашей миссии, – Сказал Тодороки, пытаясь оправдать свое резкое желание поговорить с вождем. – Хотя я и понимаю, почему он решил отвергнуть меня, нет смысла превращать это в недомолвки - мне нужно убедиться, что ничего из произошедшего не повлияет на наш успех.       С одной стороны столь разумные слова обнадеживали, с другой же - Изуку знал, что за этим стоит волна самокритики. Шото отныне считал, что его чувства к вождю «неуместны и неправильны», потому как он в них не разбирается, и любовь его «несовершенна», о чем он и сказал своему товарищу. – Но, Шото, разве она бывает иной?… – Тихо пробормотал паладин, заработав ледяной взгляд. – Я был глуп, надеясь, что вождь проявит ко мне благосклонность большую, чем к его клану. Я ведь наследник трона, стоящего на костях его народа, и сын убийцы его матери. – Ответил тогда эльф. – Странно было бы надеяться, что он увидит во мне кого-то иного - не подхожу по стандартам. Но я благодарен ему за возможность испытать такую вещь, как дружба.       Изуку закусил губу, отметая тревожные мысли о том, что Шото на его глазах вновь закрывался внутри ледяной брони, как тогда, во время их первой встречи. В голове всплывают картины, увиденные им давно, еще в ведьминском лесу, и юноша понимает, почему эльф так уверен в своих словах. Но не только он мучался: клан Бакуго тем временем не давал своему вождю спуску за то, что тот все еще не умел говорить словами через рот. (цитируя Каминари) – Тупая твоя башка! – Раздавался в саду звонкий голос Ашидо. – Я же вижу, что ты сам себя на счастье обкрадываешь! Прекрати вариться в этом твоем бульоне из собственной ненависти, вождь, и подумай мозгами, а не чем похуже! – Мы знаем, что ты сорвался на Изуку, – Вторил ей могучий бас Киришимы. – Это ни разу не мудро с твоей стороны, Бакубро. Чувства чувствами, но мальчишка-то тебе что сделал? Под горячую руку его не засовывай. – Отвалите от меня, ебучие вы недоумки! – Голос Кацуки срывался почти что на хрип, растягивая рычащие буквы. – Я вас не спрашивал, как с собственной жизнью разбираться! – Да только в этот раз ты чужие жизни портишь, твердолобый ты баран! – Обычно легкомысленный, Каминари действительно огрызался. – Хоть раз попробуй понять, что мы - клан, а значит, за то, что наших обижают, съездим по морде! Да, даже тебе!       Бакуго тогда сорвался на крик, покрывая невероятными ругательствами всю свою братию, потому как ему не понравилось, что его клан принял к себе человека и эльфа куда быстрее его самого. Сразу после по саду разлился запах дыма, а Киришима вернулся внутрь с подпалиной в покрасневших волосах и щедрым синяком, расцветающим на скуле. Остальные драконы были смурны, и Мина первым же делом, стоило ей заметить Изуку, упала на колени. – Пожалуйста, – Взмолилась она. – Вмажь Бакуго, да посильнее! Мечом, желательно! Чтоб неповадно было!       Изуку только тяжело вздохнул, позволяя себе немного утонуть в отчаянии. Только один раз, только сейчас - уж если клан устал от вождя, что говорить о людях?... Понимаете, ведь время утекало быстрее воды в могучих реках, а рук не прибавлялось, и потому драконорожденные и человек помогали графине во всем, с чем могли. Бедняга Шото, разве что, был отстранен от любых занятий, что его невероятно ело - по глазам видно. – Обязательно. – Кивнул тогда Мидория на просьбу Мины, с тяжелым сердцем задумываясь о том, что, повстречай он Кацуки раньше, врезать ему сил бы просто не нашлось - больно грозен вид и мрачна образина. Сейчас же, вспоминая профилактику мамиными подзатыльниками, только об этом он мог и мечтать.       Он правда, честно пытался вразумить Бакуго! Правда, тот оказался мастером побега на все руки, и весь день не удавалось поймать его на время, которого бы хватало на нечто большее, чем короткое “Бакуго, погоди!”. Но нет, вождь занимал себя абсолютно любой грязной работой, которую ему могли доверить, и старательно избегал Изуку и, главное, избегал Шото.       Такое событие не знаменовало ничего хорошего.

***

      Не раз и не два за прошедшие, как в тумане, дни Изуку видел, как Бакуго отталкивает от себя эльфа все дальше и дальше, не жалея при этом грубых слов. Крики дракона и ледяной тон эльфа, повышенный лишь на каплю, гремели в коридорах поместья, пугая любую проходившую мимо прислугу - они всегда сталкивались случайно, но если и сталкивались, то Шото всегда выходил из таких дуэлей бледным и хмурым. Кацуки же видно не было нигде.       Они словно вернулись в то время, когда Бакуго старательно отметал любые возможности сблизиться, узнать друг-друга, подружиться... Прямо как в начале, он сверлил северного принца недовольным взглядом исподтишка, а юного паладина не удостаивал и словом. Остальные только виновато разводили руками, не раз пытавшиеся разговорить Кацуки, но получающие только от ворот поворот - вождь намертво уперся, не желая даже близко подступать к теме того, что случилось.       И, черт подери, когда Изуку в очередной раз нагнал драконорожденного, помогающего перетаскивать тюки с припасами, все, что он получил вместо разговора, было скупым и грубым “скройся” и бессмысленным движением руки. – Да что с тобой происходит, Бакуго! – В горле паладина встал поперек тяжелый ком. – Почему ты обращаешься так с нами, с Шото? Чем мы заслужили это?! Поговори со мной, пожалуйста!       Кацуки огрызнулся через плечо, не сбавляя шага: – Мне не о чем с тобой говорить, Сопляк. Иди и дальше строй глазки ушастому выродку.       Всем своим видом демонстрируя, что разговор окончен, он было воротился к обозу, а бедный юноша - смирился с проигрышем, как на плечо Изуку легла холодная рука. – Не с ним, так со мной обсуди одну важную вещь. – Один лишь звук монотонного баритона заставил непоколебимого вождя сбиться с шагу и замереть на месте, как загнанного зверя. Тодороки Шото собственной персоной, удерживая весь свой вес на одной здоровой ноге с мастерским успехом, выглядит неприступно и разочарованно одновременно. – Черта с два! – Хрипит Бакуго, но с места не двигается. Его спина напряжена настолько, что Мидория может сосчитать все мускулы на ней, и вместе с ними - тоненькую, едва заметную сетку старых шрамов, перекрытых загаром и щедрой россыпью мелких веснушек. – Бакуго, мне очень жаль, что я оскорбил тебя чем-либо из сказанного, и я не желаю вносить разлад в твой клан. – Тодороки сжал бледные губы. – Мне кажется, что в нашей ситуации дистанцироваться от вашего общества нужно мне, как случайно в него попавшему, а не тебе - его вождю. Ты ведешь себя не очень разумно, продолжая бегать от проблемы. – Не указывай мне. – Прошипел драконорожденный, сжимая руки в кулаки. – И без вашей дипломатии разберусь, что делать, уроды. – Все еще не очень разумно… – Тихо вздохнул Мидория.       У Бакуго дернулся кончик уха. Огрызнувшись - меж губ опасно сверкнули толстые драконьи клыки - мужчина разворачивается на пятках, и вся фигура его пышет знакомой до боли яростью. Он поднимает руку, в обвиняющем жесте тыча в двух своих товарищей пальцем: – Слушайте сюда: в который раз повторяю, что мне не нужна ваша дипломатия, и советы ваши не нужны! И играться со мной, ваше Высочество, вы не имеете никакого чертова права! Я бесконечно рад - продолжайте, делайте меня монстром, потому что большой злобный блядский дракон расстроил миленького маленького принца, но я не позволю!...       И, когда Кацуки оборвал себя посреди своей пламенной речи, сипло дыша сквозь зубы, в его наконец-то оживших глазах Изуку увидел то, чего совершенно не ожидал: страх. В алых глазах, обычно пылающих гневом или маниакальным весельем, плещется животный страх. Но чего мог бояться могучий вождь драконорожденных? За себя ли боялся, или, может, предчувствовал беду?       Зарычав себе под нос что-то невразумительное, дракон отвернулся, вжав голову в плечи, и тяжелым шагом удалился туда, откуда пришел ранее, оставив Шото и Изуку недоумевать от развернувшейся перед ними сцены. – Я снова сказал что-то не то? – Вины в голосе эльфа поубавилось, но прибавилось сконфуженности и чего-то еще. Если бы это был не Шото, то паладин бы подумал, что этим "чем-то" было раздражение. – Думаю… – Тяжело качает головой Мидория. – Думаю, тут мы пока бессильны. Но он был близок к тому, чтобы расколоться! Что… Впрочем, не очень хорошо, если мы говорим о Бакуго… – Я совру, если скажу, что меня это устраивает. – Поморщился Тодороки в ответ. И прежде, чем Изуку смог даже подумать о том, чтобы остановить его, он изящным, уверенным жестом вскинул руку вперед. Кромка льда, пробежавшая по земле, достигла уходящего Кацуки в доли секунды. Под удивленный крик последнего холодная тюрьма сковывает его ноги, не дав и возможности сбежать. – Какого хера ты творишь, больной остроухий паразит?! – Зарычал дракон издалека, пока Шото, прихрамывая, подбирался к нему. – Нарываешься?!       На концах пальцев Бакуго уже пляшут искры. Все его тело подобралось, готовое к нападению, и тот самый трещащий глубокий звук снова находит свой путь из глотки мужчины. Эльф же непоколебим и холоден, и в своей чистой белой тунике на фоне с гневом рокочущего драконорожденного выглядит подобно рыцарю из сказки, укрощающему дикого зверя. – Шото, погоди… – Протягивает руки в сторону друга Изуку. Это ведь опасно и, пусть он и всем сердцем желал, чтобы его товарищи поговорили, Мидория осознавал, что это лучше делать не так. – Хватит убегать. – Раздался глубокий голос принца, и человек понял, что его не услышали. – Ты прекрасно знаешь, что у нас нет возможности продолжать эту бессмысленную войну - уже сегодня нам нужно покинуть особняк. Я не сомневаюсь в драконах из твоего клана, но твоя вменяемость в последнее время стоит под большим вопросом. – Вменяемость?! Мы говорим о моей вменяемости, чертов ушастый выродок?! – Взревел драконорожденный, и искры на его пальцах переросли в маленькие взрывы. Едва заметные отзвуки запаха дыма наполнили воздух. – Конечно, Один побери, я схожу с ума - вы никак не можете оставить меня в покое! Пока ты, двуцветный, не появился, все было намного, блять проще! Но нет! Не-еет, – Голос Кацуки возрос в громкости, хотя, казалось бы, дальше некуда. – Ты понял, за что зацепиться, чтобы вращать мной, как своей пешкой! – Я думаю, мы говорим об очень разных вещах, Бакуго. – Нахмурился Тодороки. – Ха! – Вождь только прищурился. – Вовсе нет, ваше Высочество! Думаешь, я не догнал, где просчитался?! Все эти дурацкие чувства, да черта с два! Я видел, как ты пялишься на меня, ублюдок, и поддаваться этой хуйне не собираюсь - найди себе живчика посговорчивее!       У Изуку, слышевшего неприкрытые ничем эмоции в этих словах, мысли в голове завращались со скоростью белок в колесах. И правда ведь, до того странного и резкого признания от Тодороки Кацуки вел себя вполне нормально, а из неоткуда взявшийся разлад со стороны выглядел ну уж очень странно - будто бы драконорожденный наступил в ловушку, слишком поздно это осознав.       А Бакуго тем временем, с силой дернувшись попытался было сбежать из своей ледяной тюрьмы. И сбежал бы, если бы Шото не сжал кулак, и по одному его велению лед достиг самых колен бунтующего дракона. Принц приблизился, сверкая гневными очами, и его неожиданно гулкий голос разнесся по окрестностям: – Слушай меня внимательно, Кацуки Бакуго.       Возможно, Изуку показалось, но драконорожденный тянул в себя воздух резко и сильно, скрипнув клыками. Удивительно, что он и вправду замолк, все так же скалясь, пока Тодороки продолжал: – Уже завтра нам к выполнению предстоит важная задача, в которой - хочешь ты того или нет - нам придется сражаться плечом к плечу. И я не хочу, чтобы твое поведение стало причиной нашего провала или того, что кто-то из моих - и твоих, увы - товарищей пострадает. И сейчас ты соберешься и столько, сколько потребуется, будешь вести себя, как полагается вождю в данной ситуации. Ты понял меня?       Кацуки огрызается, как упрямится зверь, отказывающийся выполнять команду, и лед скользит выше по его ногам, грозя заморозить и трясущиеся от гнева кулаки. Эльфийский наследник неумолим, с холодной решимостью всматриваясь в алые глаза. – Ты понял меня? – С нажимом повторил он, хмуря брови в неожиданно яркой смеси раздражения и решимости, написанной на лице.       И Бакуго издает самый тихий звук, который Мидория когда-либо от него слышал; его руки дрожат, искрящиеся от гнева, который бурлит внутри драконорожденного, но, на удивление, когда он открывает рот, оттуда вырывается не ругань, не крик и не проклятия. – Понял. – Сквозь зубы с неимоверным усилием выдавливает из себя гордец, и ледяные оковы спадают. Мужчина, выдергивая ноги из их остатков, громко щелкает челюстями, проходя мимо замершего с нечитаемым лицом Шото. Никто более не обменивается и словом, и Изуку слышит только гневное дыхание удаляющегося в сторону особняка Бакуго. – Шото?... – Тихо зовет друга паладин, видя, как принц провожает удаляющуюся фигуру нечитаемым взглядом. – Ты в порядке? – Я... Да. Думаю, да. – Кивает в ответ он, и это весь ответ, на который Мидория может рассчитывать - не дрогнув и разу, Тодороки уходит в противоположную сторону, к беседкам, прихрамывая лишь самую малость.       Что ж, чем бы ни было то, что сейчас произошло…       По крайней мере он благодарен Шото за то, что Кацуки и вправду угомонился. Причем угомонился настолько, что на общем ужине он был странно молчалив, не удостоив даже своих - по обыкновению - "недоумков" привычным сильным словцом или крепким подзатыльником. Вместо этого весь вечер до странного задумчивый дракон провел со взглядом, направленным в тарелку, и гортанно мычал каждый раз, когда кто-то задавал ему вопрос.       Удивительно.

***

      По правде говоря, даже после того, как во всем доме потушили свет, никто не смел ложиться спать. Сегодня последние часы обратного отсчета утекали из рук восстания, и потому они не находили себе места. Как объяснила Момо, в городе уже готовятся люди, и Изуку содрогнулся, выглядывая в окно - улочки Глоренсбурга отсюда не разглядеть - и видя лишь рыжее зарево фонарей и факелов.       Бакуго, как и обещалось, был собран и тих, но мрачен. Что-то в его поведении не давало покоя, и Мидория устал ломать над этим голову. То, как драконорожденный сначала почти устроил драку, а потом замкнулся в себе, походило на то, что матушка Изуку всегда называла “бей или беги”. И Кацуки не стал выбирать - он ударил и дал деру, да так, что сверкали пятки. Но чего мог испугаться такой, как он? Неожиданной близости, или, может, неискренности? Но с чего бы вдруг ему ее бояться, если у Шото все написано на лице?       Кажется, он бормочет вслух, забыв о своем окружении - опять - потому как голова юноши врезается во что-то твердое и теплое. Препятствие на его пути шевелится, придерживая его за плечо, и легонько встряхивает, выдергивая из трасна: – Эй, приятель, ты в порядке?       Препятствием оказывается встревоженный и немного усталый Киришима. Синяк у него под глазом уже пожелтел и почти выцвел, и в целом дракон выглядел намного лучше, чем недавно. Но вот сейчас… Сейчас Изуку, если приглядеться, мог различить смертельную усталость и тревожность, обнявшие голову добродушного Эйджиро, что змеи. – Я? Да! Да, я… – Мидория сглотнул. – Я немного нервничаю.       Вместо комментария дракон приподнял одну бровь, выразительно хмыкая, и юноша сдался: – Ладно, не немного - я очень нервничаю! Впереди столько всего, а я не могу ни в чем разобраться! – Что ты имеешь в виду? – Я о Бакуго! И о… Обо всем этом. – Машет руками бедняга, пускаясь в объяснения. – Он ведет себя очень странно и грубо!... Не то чтобы он и ранее вел себя иначе, но–.. Ты понимаешь меня? Он как будто не хочет иметь ничего общего с нами! Вернее, как бы… Не с “нами” нами, а с нами - мной и Шото! С Шото конкретно, потому что он, ну? Это выглядит так, будто Бакуго… – Не знает, куда себя деть? – Эйджиро улыбнулся неловко, качая головой. – Он отказывается говорить со мной - с нами - об этом, но я точно могу сказать, что, кажется, Бакубро просто сражается сам с собой, если ты понимаешь, о чем я. – Сражается сам с собой?... – Эхом откликнулся юноша, корча крайне усердную рожицу - задумался опять, прижав руки к подбородку.       А потом до Изуку, наконец, дошло. Мысль зажглась в его голове, как свечка, под крики Кацуки на заднем плане: дракон не поверил словам Тодороки! Не поверил, успешно выдумав себе проблему, и решил не копать глубже, потому как в нем заговорило что-то давнишнее и все еще ноющее. И сразу вспомнились слова Киришимы о том, что бедняга-Кацуки не умеет признавать слабости.       Все кликает, собираясь в единый паззл, и Мидория выкрикивает слова раньше, чем успевает сообразить, что именно говорит: – Бакуго, он!... Шото ему нравится!       Коридор вздрагивает от его голоса, и бедняга-Киришима оступается, зацепившись за свою же ногу. Он удивленно моргает, глядя на человека наискось: – Ну… Да? То есть, это ведь и так было заметно, разве нет, приятель? – Да, н-но! Но! – Лихорадочно трясет головой Изуку. – Я не представляю, что у него в голове творится, но Бакуго так себя ведет, потому что он злится на себя! За то, что ему нравится Шото! Эйджиро, ты же его друг детства… Думаю, тебе-то точно что-то известно, чтобы… – Изуку. – Киришима аккуратно берет ярко жестикулирующие руки в свои. Паладин тут же замолкает, с широко распахнутыми глазами глядя вниз, туда, где его ладони полностью помещались в чужие, широкие, шершавые и горячие. Он снова заболтался, да? Какая жалость… – Послушай, брат. – Дракон тяжело вздыхает. – Я понимаю, что ты тревожишься. Но сейчас у нас есть вещи поважнее тех, что тревожат голову моего вождя и твоего товарища. Понимаешь? Они разберутся в этом сами, со временем. В конце-концов, у нас оно еще есть. Давай не будем лезть в это, а?       Человек сглатывает, кивая, и нервно прячет взгляд. И вправду, он слишком сильно был занят тем, что происходит даже не в его - увы! - жизни, а в жизнях у его друзей, что он совершенно забыл о том, как это выглядит со стороны! Бедняга Изуку! – Мне очень жаль. – Говорит он. – Ты прав, Эйджиро, я увлекся.       Драконорожденный улыбается зубасто, пусть тени усталости под глазами это и не скрывает, и, сжав его руки в последний раз, отпускает. И только теперь Мидория замечает, что его друг уже полностью собрался к выходу, успев даже заточить кортики и клинки, что возвращает его к действительности еще больше - он ведь так давно не проверял Ренго! Юноша подрывается на месте, намеренный найти свой дорогой меч, как его останавливают. – А, и еще, Изуку? – Голос Киришимы звучит немного нервно и глухо по сравнению с обыкновенным громким басом. – Да-да? – Скажи, а у вас в деревне, ммм… Было принято дарить цветы? – Мужчина неловко чешет свою шею, отводя глаза. Он пойман между неловкостью и решимостью. – Ну, знаешь, как знак внимания?...       Изуку удивленно моргает: – Ну, да? А у вас - нет?       Киришима качает головой: – Мы ж не люди, да и цветов вокруг Сарикета росло не так много тогда... Просто я подумал… Она так увлечена садом мадам Момо, что мне стоит купить ей букет после завтрашнего… Если его будет, где найти, конечно. Если нет - я сбегаю в поле! – И по яркому блеску в глазах дракона паладин понимает, что настроен он крайне серьезно, не шутки шутить.       Ах, как мило. Изуку не может не вспоминать о том, какими взглядами иногда обмениваются Мина и Эйджиро. В последнее время оба драконорожденных стали еще ближе, изредка касаясь друг друга дольше обычного и обмениваясь шепотками. Совсем недавно он даже видел, как, хохоча и размахивая руками, Ашидо забралась на шею к другу и свесилась с нее вверх тормашками, зацепившись коленками за могучие плечи. Киришима тогда улыбался так, что бедняга-человек переживал, как бы у него рот не порвался… – А дуэль? – Чисто из любопытства спросил наш герой. – А? Ну, тут поблизости нигде нет голубых елей, поэтому я и спросил про цветы. – Киришима расцветает в зубастой ухмылке намного более яркой, чем то, что он видел раньше, и, затесав руку в волосы, жмурится. – Просто, раз она любит цветы, я подумал, что они - неплохая замена. Что думаешь, а?       Изуку не может сдержать улыбки в ответ, кивая. Конечно, раз Ашидо нравятся цветы, то как она может отказаться? Хотя, опять же, какая девушка (за редким исключением) не любить цветы? И не девушка… Даже Шото, вон, например, был поражен и восхищен садами госпожи Момо, и логично было предполагать, что одной солнечной улыбки Киришимы вкупе с красивым букетом уже будет достаточно, чтобы сделать пол-дела!       Примерно об этом Мидория и сказал товарищу, и под громкий смех Эйджиро поспешил в свою комнату - туда, где он последний раз оставлял Ренго. А ведь до выхода и оставалось-то почти ничего! А еще надо собраться и прекратить нервничать, потому как идти предстояло под землей… Интересно, видят ли драконы в темноте?

***

      Во-первых, под землей было сыро и душно, и Изуку ежился каждый раз, когда узкие стены кажущимся бесконечным коридора сотрясались от далекого стука копыт. Впереди, как было решено, встал Киришима, а за его плечами, с факелом в руках, шла госпожа Момо. Бакуго и Изуку закрывали небольшой отрядец, оба вытащившие оружие и внимательно вслушивающиеся в темноту, остающуюся позади.       Во-вторых, Изуку не мог не переживать о том, что ждало их впереди - тайный ход был слишком узким и ненадежным, чтобы принимать тут бой, поэтому вся надежда оставалась на тех, к кому их ведет достопочтенная графиня. – Господин Канбатцу - очень хороший человек. – Заверяет недоверчиво водящих носом драконов она, и Серо выдыхает тихое «увидим».       Шото, идущий впереди Изуку, прям, как натянутая струна, и столь же напряжен. За прошедшие дни ходить ему стало немного легче благодаря неустанной заботе госпожи, и все же ровный шаг давался эльфу с трудом. Но, полный упрямства, способного потягаться с Кацуки, Шото сжал зубы и двигался размеренно, совсем не хромая. – Мордофиля. – Не особо лестно прокомментировал упрямство Тодороки драконорожденный вождь, зарабатывая ледяной взгляд в лоб.              Шото фыркнул, тут же отворачиваясь, и Изуку услышал, как скрипят клыки дракона друг о друга - Бакуго выглядел одновременно раздраженным и встревоженным. Неизвестно, как долго недомолвки между ними будут продолжаться, но хотелось бы надеяться, что не так долго.       Наконец расширяясь, тоннель начал ползти вверх, и Каминари негромко объявил: – Ханта и я слышим шум спереди. Не в тоннеле, снаружи. Думаю, все уже началось. – Выходите как можно тише, следуя командам Волосатого и мадамы, – Прохрипел в ответ Бакуго, щуря глаза. Он схватил Изуку за плечо с такой силой, что бедняга подумал, что ему сейчас это плечо вырвут, и сделал два шага назад, чтобы шепот их за нарастающим гулом было не слыхать. – Какого хрена Фифти-фифти поперся с больной ногой?       Признаться, паладин ожидал чего угодно, но не такого прямолинейного вопроса. Почти на поверхности слов Кацуки плавало «с ним все будет хорошо?», и Изуку находил это очаровательным. С другой стороны неприятный осадок все еще давал о себе знать, и человек сморщился. – Я знаю, что это прозвучит не очень, Бакуго, – Нервно хмыкнул он, почесывая за ухом. – Но с каких пор тебя стало это заботить? В смысле… Ты не очень себя вел последние несколько дней, и я не думаю-…       Дракон открывает рот и тут же его закрывает. Он хмурится так, что становится боязно - как бы лицо внутрь не всосалось, а то столько морщин появилось!… - и скрипит зубами, скалясь. Тяжелая внутренняя борьба оканчивается тихим шипением, и мужчина что-то бормочет; к ужасу Изуку из-за его зубов вырывается облачко полупрозрачного дыма, пахнущего резко и терпко, пеплом и теплом. – У меня были свои причины. – Через силу цедит Кацуки, замедляясь еще немного. – Но это же не оправдание! – Всплескивает руками Мидория. Возможно, он ловит себя на том, что начинает говорить слова, в точности похожие на слова его матушки. – Между прочим ты доставил всем много неприятностей! Мы же переживаем, и Шото… Шото тоже!       Немного подумав, Изуку продолжает, обрывая дракона прежде, чем тот успевает огрызнуться. Собственная смелость его поражает, но юноша не останавливается: – И вообще, ты слишком много на себя берешь, Бакуго. Не все вокруг вертится вокруг тебя - прости, пожалуйста, но это правда! - и иногда некоторые просто влюбляются! И ничего с этим ты не поделаешь! А еще, ну, знаешь… Это сложно объяснить, но мы - они? - ведь твой клан? Вот! И… Они - мы - тревожимся за тебя, потому что хотим разделить это бремя, которое ты несешь. Разве не в этом смысл? Разве не для этого я пошел с вами? И остальные - Киришима, Ашидо, Серо, Каминари… - Они ведь твоя семья! Тебе нужно позволить себе немного довериться им. Разве они этого не заслуживают?       Кацуки тих. Он смотрит в пол, и тихое ворчание потрескивает в его горле. Если бы Искра сейчас бушевала в его груди, то мужчина бы дышал дымом и в замешательстве выпускал наружу языки пламени, или, что еще хуже, плевался бы им, как разгневанный ящер из былин ("Вообще-то, он таковым и является" - одергивает сам себя паладин...).       Возможно, Изуку испытывает судьбу, когда кладет руку в тяжелой кожаной перчатке на плечо товарища-дракона, заглядывая в затянутый молочной пленкой слепой глаз. Кожа шрама вокруг него сухая и морщинистая, покрытая странными впадинами, но даже так радужка блестит лихорадочным красным огнем. – Ты ведь говорил про себя тогда, когда ввалился в мою комнату и ругался, да? Это наверное очень тяжело - ненавидеть себя так сильно. Я не знаю, через что тебе пришлось пройти, но… – Чуть замешкавшись, Изуку все же решается. – Я думаю, что тебе пора отпустить вину, Кацуки.       Драконорожденный вздрагивает, как от пощечины, и хмурится еще сильнее - на виске у него начинает биться жилка. Он сжимает зубы до хруста, встряхивая головой, и выдавливает из себя лающий смех: – Этот старый ведьмак был прав, ты - та еще находка. Сейчас разревусь от твоей чувственной речи, Сопляк.       Бакуго качает головой и скалится, распрямляя плечи настолько, насколько позволяет узкий лаз, и его лицо наконец-то светлеет. Он грубо подталкивает юношу вперед, но взгляд у дракона неожиданно дружелюбный; в диких алых глазах мелькает что-то, дающее Изуку надежду.

***

– Ты же понимаешь, что я не прощу тебя за то, что ты мне сказал, просто так? – … Хм… Чего ты хочешь? – А?! Серьезно!?… Оу, ну… Эм… Ах, да! Извинение! И… Эм-.. Хм-… – Не мнись, Боги! Бесит! – Грубо!… Но я хотел попросить тебя, ведь… В общем, ты мечник намного более опытный, чем я, может, после восстания ты смог бы немного меня… Потренировать? А, Кацуки? – Э?! Я тебе кто, нянька?! И вообще, откуда наглость по первому имени звать, а?! – Это!… Это тоже цена прощения! Только не бей! – Ха!? Нахал, чертов оборзевший нахал!… Ладно! Но если ты сдохнешь - вина совершенно не моя будет! – Правда?! Спасибо, Кацуки, спасибо! Ты, конечно, очень грубый, но я знал, что не последний гад. Я знал! – Давай, кончай реветь и шагай уже, бобовый стручок, а то восстание пропустим. И для тебя - Бакуго, черт возьми!…

***

      Когда впереди забрезжил выход, Мидория жмурится от света, бьющего в глаза, и сглотнул. Когда же он наконец привык и разлепил веки, перед ним оказалась ноги Серо: Ханта стоял, то и дело тревожно оборачиваясь, и уши его двигались туда-сюда. Когда он увидел, что вождь и паладин показались наружу, то нервно улыбнулся и протянул им руку, помогая выкарабкаться из лаза на пол.       Они оказались в погребе, насколько мог предполагать Изуку. И, кажется, винном - вокруг стояли огромные бочки, напоминавшие в темноте каких-то дремлющих зверей. Они свернулись на своих спинах в клубки, выставив огромные животы, и сладко поскрипывали в своем глубоком сне. Изуку невольно содрогнулся, стоило ему подумать, что будет, если этих зверей разбудить.       Кацуки же встал рядом с Серо, что-то прошипел ему на ухо, а потом положил тяжелую руку на плечо, сжимая пальцы. Драконорожденый встрепенулся, поворачиваясь к вождю, и, ухватив его в ответ за предплечье, столкнулся висками. Жест показался немного грубым и странным со стороны, но оба мужчины издали низкий и тихий звук, и Изуку невольно вспомнились волки. Или, быть может, кто-то еще, столь же необузданный и преданный одновременно. – Как там снаружи? – Спросил, отстраняясь, Бакуго, и его рука упала с плеча Ханты. – Яойорозу с остальными наверху, я ждал вас. Но, судя по звукам, бастуют средний и низший классы. Я уже слышал охотничий рог, – Дракон покачивается туда-сюда. – Обстановка накаляется, они же идут против богачей. Солдат не так много, но, как говорили, Корона скоро будет тут, если не уже. – Проклятье. – Шипит Кацуки и подталкивает и соклановца, и паладина вперед, к выходу. – Шевелитесь.       И, когда дверь из погреба отворяется, выпуская троих гостей внутрь харчевни, Изуку, наконец, слышит это: крики, свист, топот ног снаружи. Люди сыты по горло толстеющими на их трудах богачами и, как один, встают против их власти, вздымая руки в воздух.       Драконорожденные, графиня и эльф-полукровка стоят небольшой кучкой рядом с сухим и высоким мужчиной с длинными сальными косами. Его лицо, высушенное солнцем, смуглое и полное морщин, как трещин в земле во время засухи. Он курит длинную трубку, попыхивая время от времени, и почти синхронно с Миной выпускает в воздух несколько дымных колец.       Кацуки цокает сквозь сжатые зубы, и подходит к своему клану. Он хмурится, поглядывая в мутное окошке, и негромким ворчанием привлекает к себе внимание; короткий кивок головы в сторону стоящего в сторонке Серо, и вождь отводит глаза. Драконы, словно уловив в этом очень важный посыл, переглядываются, и на их лицах появляются легкие улыбки.       Изуку со странным замиранием в груди смотрит, как Бакуго повторяет увиденный им ранее ритуал, сталкиваясь висками и потираясь шеями с каждым из своих товарищей, что-то тихо говоря им - отсюда нельзя расслышать слова, но можно уловить слабый рокот их голосов, теплый и тяжелый. Киришима не сдерживается и заключает друга в объятия, с силой отрывая от земли; Бакуго шипит, плюется ругательствами, но терпит. – Что они делают?... – Заинтересованным полушепотом спрашивает Момо, наклоняясь к подошедшему Мидории. – Думаю, Бакуго так извиняется, – Делится догадкой тот, украдкой поглядывая на Шото - держится ли ледяной наследник так же идеально, как и ранее? Нет ли следов боли? Сталкиваясь с невозмутимым лицом, юноша отворачивается и нервно улыбается. – Или это… обычай? Перед битвой? – Я думал, драконий брат будет побольше да пошипастее, – Ворчит, кажется, господин Канбацу, щуря свои зоркие карие глаза. – В скором времени такими и будут. – Обещает ему Изуку, когда мужчина поворачивает на него свое сухое орлиное лицо. Тот с искрой удивления оглядывает рукоять внушительного меча за спиной у паладина и хмыкает. – Хорошие у вас друзья, госпожа Яойорозу. – Наконец выдыхает слова вместе с дымом хозяин пустой харчевни. – Стало быть, вам уже нужно выдвигаться? – Ах, верно. Еще раз спасибо огромное, сэр Никки, я вам обязательно отплачу! – Как всегда цветущая, графиня с преисполненной благодарности улыбкой пожимает руку мужчины, который, криво приподнимая уголок рта, сжимает трубку в зубах и трясет ее нежную ладонь в ответ.       Вот к ним присоединяются и драконорожденные, приободрившиеся и улыбающиеся неожиданно свирепо. Глядя на них, Мидория вспоминает, что племя драконов сплошь было воинами до мозга костей, неумолимыми и яростными. И вот сейчас, чуя впереди стоящую битву - не погоню и не защиту, упасите Боги! - клан ощетинился и уже предвкушает грядущее. – Еще раз, какой план, Матушка-природа? – Щелкает клыками, что дикий зверь, Кацуки.       Яойорозу решительно хмурится, кивая: – Сейчас наша главная задача - обеспечить защиту людей от солдат наместников и служителей Короны. Как прозвучит колокол, к нам присоединятся войска, находящиеся на нашей стороне. Также господин Канбатцу передал, что будто бы сюда направляется эшелон кавалерии, потому как слух о том, что в Глоренсбурге драконы, дошел до столицы. – Ха! – Киришима стучит одним кулаком о другой, и Изуку видит, как следы чешуи уже видны на его смуглой коже. – Значит, всех, кто не наш, можно рубить? Красота же! – Да. Чем быстрее мы разберемся с этим, тем будет лучше. – Женщина прикусывает губу и сжимает руку на верхушке своей шпаги. – Но не проявляйте излишней жестокости, если будет возможно.       Впрочем, услышав, что можно выпустить свой боевой дух, драконы мигом повеселели, улюлюкая и звеня оружием, как дети берсерков, узнавшие, что идут в свой первый поход – Соберитесь, и хватит головотяпством заниматься! – Рявкнул Кацуки, призывая свой клан - те разом повернули головы на звук. – Красной краски не найдется, остолопы, поэтому буду, как деды раньше.       На глазах у людей (и эльфа) вождь вытаскивает ятаган, широким лезвием рассекая себе ладонь. По очереди подходя к каждому своему товарищу, он рисует жирную кровавую полосу на их лицах. Прямо под глазами, пересекающая нос, она блестит медно-красным, густым и темным, как если бы это - фруктовый сок; как если бы предстоящая битва была фруктом.       Завершив маленький обряд, Бакуго огрызается и быстро перетягивает свою ладонь куском тряпки, захваченным с какого-то стола. Мина, фыркнув, на секунду скрывается из виду, и возвращается с рукой черной, полной пепла. Она манит вождя к себе, отодвигая выгоревшие пряди, и обмазывает весь лоб дракона углем. Кацуки словно надевает маску.       Изуку улыбается, глядя, что разлад в клане преодолен. Он стоит возле двери вместе с Момо и Шото, и лишь часть его тревожится по тому поводу, что Кацуки все еще ни слова не сказал эльфу. Весь остальной же его разум поглощен предвкушением и страхом гредущего. – И пусть Небеса и Боги сохранят вас. – Растягивая гласные, говорит за их спинами господин Канбатцу, попыхивая трубкой.       Графиня, затянув потуже пояс и сделав последний вздох, открывает двери, и восемь теней быстро смешиваются с прибывающей с огромной скоростью толпой.

***

♫➝       У Изуку болят уши; от криков, от топота ног, от лязга мечей и бесконечного рева толпы. У Изуку болят руки; от тяжести Ренго, который с каждой новой раной на его врагах наливался новыми фунтами, от взмахов широким клинком, требующих его быть быстрым и сильным, от усталости. У Изуку болят даже легкие; от дыма пожаров, от тяжелого дыхания, подстреленной птицей трепыхающегося в груди, от холодного утреннего воздуха. А толпа не редеет, и за каждым упавшим врагом вырастает новый.       Каминари, Мина и Киришима вырвались вперед, к воротам на противоположном конце города, и Изуку уверен, что им еще тяжелее сейчас - он не помнит уже, как давно они ушли, но знает, что с той стороны подступают те солдаты Короны, что базировались в городе, а не пришли извне. Графиня Яойорозу же, прихватив с собой Шото и Серо, устремилась вперед; туда, где высились белые стены особняка графа.       Одичалый рык Кацуки сотряс воздух совсем рядом с паладином, когда тот пригнулся, защищаясь от летящих в него стрел лезвием клеймора. Драконорожденный промчался рядом, сверкая бешеным оскалом, и врезался в строй солдат, держа ятаганы наголо. Он бесился, когда понял, что безопасно использовать свою Искру внутри стен города просто не сможет, и потому выливал раздражение в бою. И, ох, был же он беспощаден…       Изуку с криком “Кац-.. Ай, черт!” выбрасывает меч вперед, во время перерубая копье одного из солдат, целящегося прямо в спину вождя. Кстати, подпаленный и тяжелый, красный плащ дракона словно стал одновременно знаменем победы для сопротивляющихся, и дразнящей быка тряпкой для богачей, и все больше и больше стрел целилось именно туда. Но, черт возьми, Бакуго был не пальцем делан, и за все это время он успел подцепить лишь несколько синяков и мелких царапин.       И вот, под свист вырастающего на мостовой льда впереди, воздух разорвал звук горна, всколыхнувший в Изуку старые воспоминания. Воспоминания о Солоно, о зяблом утре, о погоне и всаднике с ястребиным взглядом.       Как по команде оборачивается и Кацуки, обнажая зубы в оскале. Вдалеке диким зверем ревет Ашидо, едва узнаваемая, и все же. А перед Изуку и Бакуго, встряхивая гривой, выступает конь, на котором сидит всадник в алом, как кровь, плаще, и рык драконицы звучит, как странная музыка. – Вперед! За Корону! – Взывает чистый и сильный голос всадника, и его подхватывает гул солдат за спиной.       Люди при виде сияющих синим в восходящем солнце лат бросились врассыпную, и Изуку сглотнул - они с Кацуки вдвоем не справятся с такой толпой! Посмотрите, как блестят начищенные мечи и как дышит силой развевающийся на ветру алый флаг, как гордо сверкает на нем золотой сокол! – Я растопчу твое чертово знамя! – Маниакально смеется Кацуки. Его глаза горят ни с чем не сравнимым огнем даже тогда, когда ядовито-желтое пламя расползается по улице. – Я искупаюсь в крови твоих жалких людишек и надругаюсь над твоим грязным холопьим ртом, петушок!       Голос дракона отдается эхом, и Изуку невольно заражается этой самоуверенностью (чего не скажешь о жажде крови…) и размашисто поднимает меч. Даже не смотря на усталость в руках, сейчас он чувствует, что поступает правильно, и Ренго режет воздух, неожиданно легкий. – Нам нельзя терять много времени, Бакуго! – Перекривает юноша рев битвы. – Помнишь?! – Заткнись, стручок! – Черные ятаганы Кацуки вскрывают броню, как крышку банки с соленьями. – И без тебя знаю! – Хватит звать меня стручком! – С вызовом восклицает паладин, вонзая меч в каменный пол чисто из раздражения.       А потом что-то случается.       Вернее, не что-то - его меч просто-напросто сотрясает землю. Просто берет и… Встряхивает камни перед собой, как будто землетрясением! И солдаты перед ним падают, явно не ожидая такого отпора. В голове Изуку вспыхивают, как огни на празднике Летнего Солнцестояния, слова, выжженные там чужой сильной рукой, и женский голос вторит им, глубокий и могучий. “Дерись!”       Ох, что там говорил господин Яги о том, что этот меч менял владельцев неоднократно? Кажется, прошлой хозяйкой была его наставница? Может ли быть, что сейчас он слышал ее? Вправду слышал! Все еще звучащая в ушах команда заставляет его схватить Ренго и снова взмахнуть им, сжимая рукоятку - стоящие впереди солдаты пошатнулись от силы ветра, поднятого клинком.       И в этот же момент там, где высятся ледяные мосты Тодороки, в черное небо взметаются языки ослепительно-синего пламени. Нет. Нет-нет-нет, почему он тут?! У Изуку замирает дыхание, а Кацуки ругается так громко и красочно, что человек видит - буквально видит - как дыхание дракона заканчивается, и щеки краснеют от натуги под слоем сажи, выкрасившим его лицо в черный. Но сейчас не время. Просто не время, потому что там Шото и Момо, и… – Сопляк, двигай! – Раздается рык драконорожденного над самым его ухом, и Мидория вздрагивает. Похоже, Кацуки распалился так, что не заметил, как заговорил на родном языке. Впрочем, он всегда только и рычит, когда дерется... – Н-но Бакуго, а как же эти?!.. – Успевает вскрикнуть он вождю, уже круто развернувшемуся на месте и широким шагом убегающего прочь - туда, где полыхает пламя цвета неба. – К чертям этих недомерков! Там рыба покрупнее! – И в чем-то Изуку с ним и вправду согласен (В голове бьется умирающей птицей “Ребята! Шото! Момо! Что с ними?!”), а потому, рассекая воздух мечом один последний раз, юноша закидывает клинок на спину и пускается вслед за Бакуго.       Капитан с ястребиными глазами скрипит челюстью, вздымая вверх руку, и кричит что-то про… Эм… Изуку не успевает понять, если честно. Что-то про “Выпускайте Смейна”? Зейна? Семена? Бред, если вы спросите. Ох, да какая разница! Ведь сзади скрипят цепи, и слышится холодящий душу лязг. Бесшумно, почти без тени и лишнего движения что-то прыгает на мостовую и бежит за ними. Изуку уверен, что бежит - он не слышит шагов, но чувствует голодный взгляд, прожигающий в его спине дыру.       Они петляют по все никак не заканчивающимся улицам, и бедный паладин уже начинает теряться - перед глазами каруселью плывут одинаковые серые стены и рыжие крыши. Но Бакуго неостановим: если не пробежать, то он пробивает себе дорогу плечами, ногами, ятаганами и даже лбом. А вот Изуку только и может, что поспевать за драконом, да изредка размахивать Ренго, чтобы сбить с ног тех, кто мешал пройти.       А потом что-то врезается в бок человека, и он кубарем катится по мостовой, успев сипло вскрикнуть лишь имя своего товарища. И это что-то, мертвенно-холодное и чертовски сильное, вонзает свои когти в наспех накинутую броню, шипя совсем тихо, но Изуку кажется, что этот звук оглушителен. На него смотрят остекленелые, совершенно безжизненные глаза, и воздух со свистом выходит через то, что осталось от носа, уродливо подражая дыханию. Вурдалак.       В голове сами собой вспыхивают, как в замедленной съемке, картинки из дневника Полночи, зарисованные старым растекающимся пером. Вурдалаки вымерли уже около сотни лет назад окончательно, выслеженные и убитые сначала драконами, а потом уже и людьми. Существа они полуразумные, боятся света и обожают есть. Но если они вымерли, то как это создание оказалось тут?...       И не успевает ужасное создание раскрыть пасти - еще чуть-чуть, и Изуку отправится туда в качестве обеда - человек все же находит в себе силы отпихнуть врага от себя, подпрыгивая на ноги и в ужасе хватаясь за меч. Один мощный взмах, и посеревшее существо отскакивает на несколько футов, с тихим шипением обнажая свой клинок. – Черт подери! – Громыхает голос Бакуго, и вскоре сам дракон оказывается плечом к плечу с паладином. – Гони отсюда, придурок! – Но Бакуго, это же-... – Ты там нужнее, божедурье, ты с ним уже сталкивался! – Взрывается вождь драконов, отталкивая юношу назад и отбиваясь от нападающего вовремя сорвавшимся с рук взрывом. – Я выиграю нам время! – Но!.. – Пошел! – Рявкает Кацуки так, что земля уходит из-под ног, акцентируя свои слова особенно громким треском Искры, и Изуку закусывает губу, срываясь с места.       Снова карусель домов и крыш, тел и людей, бегущих кто-куда, и на этот раз юноша старается сконцентрироваться, ориентируясь по реву пламени совсем близко. В голове пульсирует мысль о том, что вообще-то ему все же не стоило оставлять Кацуки там, одного на один с существом, похожим на огромную бескрылую летучую мышь. Или ящерицу. Зависит от взгляда смотрящего.       А впереди вырастают из под земли все чаще и чаще полурастаявшие осколки льда, и воздух пахнет талой водой. Людей на улице становися все меньше и меньше, пока последний мужчина с подбитой челюстью и раной на плече не ухрамывает в противоположном Мидории направлени. – Изуку! – Перед человеком вырастает Киришима, облаченный в прочную чешую, но то и дело тяжело сглатывающий и подпирающий собой едва стоящую на ногах Ашидо.       Карусель цветов и картинок останавливается, и бедняга-паладин, загнанно дыша, дрожащими руками вытаскивает Ренго из ножен в боевую позицию: впереди развернулось страшное зрелище. Представьте себе, что вы уже не можете различить, где небо, а где - полыхающий синий огонь. Он настолько яркий, что жжет вам глаза и съедает дома вокруг, как голодный зверь, облизывая каменные остовы. И обрамленная светом этого огня фигура эльфийского принца кажется там лишней, неестественно черной. – Яойорозу уже внутри. Мы разделались с тем, с чем смогли, но… – Выскочивший откуда-то справа Каминари тяжело дышит и сжимает секиру всего одной рукой - вторая неестественно вывернута и перетянута чем-то, в чем Изуку с трудом признает фрагмент рубахи Серо. – Этого мужика мы не ждали. – Серо вылезает следом, зажимая кровоточащий нос. – Ушастик сказал, что сам справится, а мы успели только вытащить детишек из приюта поблизости, пока этот маньячелло не развел свои костры. – Эй, а где Бакубро? – Эйджиро наклоняет голову, покрытый сажей и пахнущий кровью. Его внимательные глаза впиваются в глаза Изуку, как и глаза остальных.       Паладин вздрагивает и лихорадочно соображает, как помочь эльфу, пока его рот говорит абсолютно абсурдные вещи: – Вурдалак там, и Бакуго выигрывает время… Мужчина? С соколиными глазами? Я не знаю! Ох, мне стоило вернуться!... И, кажется, кто-то еще, но я… Я не уверен, я не видел. Мой меч их отшвырнул, и… Огонь. Там было много огня. Не так много, конечно, но он был… – Успокойся. Ты молодец. – Киришима скрипит острыми клыками, приподнимая Ашидо с плеча и аккуратно передавая товарищам. Та морщит лицо и тихо стонет от боли, и Изуку с ужасом замечает, что все ее левое плечо, ребра и кусок бедра покрыты еще свежими, блестящими ожогами.       Сам же мужчина хрустит шеей, тяжело вздыхая, и бросает было скупое “сейчас вернусь”, как мимо него - мимо всех них - по крышам с воем проносится клубок из двух тел, сцепившихся и стремящихся перегрызть друг-другу глотки. С трудом в них можно признать Кацуки и того беса, который едва не разорвал шею Изуку всего несколькими минутами ранее. Они расцепляются на секунду и тут же набрасываются друг на друга, исчезая за соседними домами. Киришима раздраженно шипит, убегая вслед за ними и по пути выхватывая из груди какого-то трупа брошенный впопыхах меч. – Киришима! Киришима, ведите его сюда! Вурдалаки не выдерживают жара! – У паладина слишком много мыслей в голове, но среди них есть и дельные. Дракон, прежде чем скрыться, подымает вверх руку, и вот его уже нет.       А впереди ревет огонь, и Шото, пойманный в капкан ослепительно-ярких языков пламени, возводит одну ледяную преграду за другой. “Нужно что-то делать!” Мидория сплевывает, взывая ко всем знакомым ему героям и пантеонам, лишь бы Ренго отозвался на его мольбы, и ныряет в пелену жара, которой застлана площадь впереди. Потому что он не может бросить Шото там одного. Потому что он - паладин.       И, черт побери, когда голос Тойи доносится до него сквозь рев огня, Изуку соврет, если скажет, что ему не стало страшно. – Как это мило, братишка! И ты, и папаша оба думаете, что этого достаточно?! – Лицо сбежавшего принца почти не узнать с их прошлой встречи, ведь оно словно полностью покрылось ожогами новых рун. С каждым новым языком пламени они тлеют ярче и ярче, прожигая самое естество полукровки. – Тойя, хватит!... – Сквозь зубы шипит Шото, и его руки покрылись ледяной корочкой, а в глазах почти не мелькает жизнь. Еще чуть-чуть, и пламя настигнет тот клочок земли, где стоит принц, и пожрет его вместе со льдом.       У Изуку потряхивает не только руки, но и ноги, пока он пробирается к другу, и он думает, о том, как же тяжело выдержать такое, будучи в эпицентре. Ренго надежным теплым весом лежит в руках, словно уверяет, что они справятся, и Мидория не думает дважды, когда с грохотом и последними силами вонзает его в землю. – Шото! – Кричит он с мольбой, пока по мостовой прокатывается рокот. – Шото, мы почти справились! Почти, уже почти!...       Где-то сзади с леденящим душу воем сливается грохот то ли взрыва, то ли обвала, а на глазах Тойи от боли выступают слезы, тут же испаряющиеся от жара. Он горит вместе с огнем, посылая разрушающую силу вперед и дальше, словно бы хочет сжечь дотла весь город, но вставшая на дыбы каменная кладка сбивает безумца с ног. Это все, что требуется Тодороки, чтобы, стиснув зубы и сжав кулаки, пустить в сторону брата последнюю атаку.       Огромный ослепительно блестящий пласт ложится на землю, перекрывая собой все синие кострища, медленно затухающие под весом возникшего ледника, и ледяной принц с дрожью выдыхает сквозь стиснутые челюсти. Изуку, наплевав на обгоревшие пряди и дымящиеся одежды, бросается было к нему, сдавливая в объятиях, как осознает, что Шото не просто мертвенно бледен, но так же холоден в его руках - даже лицо эльфа покрылось едва заметной корочкой льда. – Ушастик! – Изуку! Изуку, ты в порядке?! – Черт побери–!...       Звук бегущих шагов раздается совсем близко, и рядом с двумя осевшими на нагретый камень фигурами вырастают еще пятеро. Все драконорожденные выглядят встревоженно, но ничто не сравнится с ужасом, написанном на лице Кацуки, которого Изуку и искал взглядом все это время; вождь истрепан, старые шрамы рассечены по-новой, красный плащ его сгорел дотла, а руки трясутся, все еще черные от жжения Искры в пальцах.       Сползая с плеча Киришимы, драконорожденный тяжело падает на колени, протягивая дрожащие ладони, и сорванным голосом бормочет: – Твою мать. Эй, ушастый, посмотри на меня. Боги, блять, фифти-фифти, не смей вырубаться, когда я только нашел в себе силы с тобой поговорить!       Изуку шмыгает, с болящим сердцем отодвигаясь от замерзшего друга: – Надо согреть… Наверное?... Видят Небеса, он сотворил слишком много льда, и…       Кацуки издает глухой звук, полный боли, и его залитое кровью лицо морщится в смеси гнева и душевных терзаний. Он осторожно берет холодное тело в свои руки, прижимая к себе так сильно, словно хочет слиться в одно целое, и, пряча ледяного эльфа ото всех за широкой растерзанной спиной, бормочет: – Черт, ушастый, ледышка ты ополумевшая… Я знаю, я придурок, наговорил всем вокруг дерьма и еще подумал, что это я себя наказываю. Давай, Принцесса, просыпайся...       Над крышами Глоренсбурга, купаясь в первых кровавых лучах рассвета, на балкон выходит женщина в покрытой пеплом и грязью рубашке. В устало дрожащей руке она держит длинный иссиня-черный плащ и, едва достигает перил, сбрасывает вниз, на площадь. Ее молодое, красивое лицо сияет даже сквозь пыль, решительное и суровое, а голос звенит в стылом воздухе: – Граф Яойорозу мертв!       По небу медленно растекается новая заря.