Шанс на искупление

Эндер стоит у зеркала, поправляя лямку чёрного платья. Оно сидит на ней безупречно, как и всё, что сшито по индивидуальному заказу, но впервые ей в нём неуютно. Она смотрит на своё отражение без особого удовольствия, пытаясь уловить в себе ощущение уверенности, но чувствует только тянущую тревожность в районе живота. С самого начала этот ужин казался сомнительной идеей. И, чем ближе подходил момент встречи, тем яснее становилось то, что Эндер была права. Она вдыхает медленно и глубоко, стараясь унять волнение, и уже в третий раз перевязывает шнуровку на платье, несмотря на то, что та не требует никаких исправлений. Возможно, ей просто нужно заглушить повторяющиеся действиями собственные мысли, потому что она продолжает придавать этому ужину большое значение, которого тот, по всем признакам, не заслуживает. Такси приезжает слишком быстро. Всего через две минуты после вызова, как будто водитель всё это время стоял внизу. Эндер это раздражает. Она не любит спешку, особенно в ситуациях, когда предпочла бы иметь ещё хотя бы пять минут на то, чтобы просто посидеть в тишине. Но она всё же садится, откидывается на спинку кресла и смотрит в окно, стараясь не думать о предстоящем разговоре, который может пойти в любую сторону. Когда она выходит из машины, Кайя уже стоит у входа в ресторан на верхней ступени. Он замечает её почти сразу, выпрямляется и делает шаг вперёд. На нём тёмный пиджак без галстука, рубашка застегнутая на все пуговицы, и он выглядит так же, как и раньше, но в то же время иначе. – Эндер, добро пожаловать, - говорит Кайя, когда она поднимается по ступеням, - Я рад, что ты пришла. - Ты сильно настаивал, - отвечает Эндер, задерживая взгляд на его лице, - Я решила, что, возможно, стоит тебя выслушать. Они проходят внутрь, где их провожают к зарезервированному столику у окна, и некоторое время они оба молчат, занятые выбором напитков, или, скорее, делая вид, что заняты. Молчание затягивается, и Эндер, уловив, как его взгляд невольно скользит по её лицу, решает прервать паузу первой, потому что чувствует, как начинает раздражаться от этой затянувшейся неестественной вежливости. - Как Йигит? - спрашивает она, беря бокал с водой и не глядя на Кайю напрямую, - Я недавно говорила с ним. Он немного переживает из-за новой стажировки. Кайя слегка кивает, а затем, опустив взгляд, отвечает сдержанно: -Да, немного есть, но это его решение. Он сам захотел попробовать получить место в частной транспортной компании. И, как мне кажется, для начала это вполне разумный выбор, особенно для такого молодого человека, как он. Эндер откидывается на спинку стула и, не спеша, отпивает немного воды. Её взгляд становится чуть мягче, потому что разговор о сыне даётся легче, чем какой-либо другой из возможных. – Он знает, что может пройти туда без какой-либо стажировки? – уточняет она, уже догадываясь, что ответ будет очевидным. – Конечно знает, Эндер, – отвечает Кайя спокойно, без раздражения, но с обычной для него внутренней убеждённостью, – Просто хочет сделать всё сам. - Я не возражаю, – она пожимает плечами и разводит руки, всё ещё держа меню, – Просто, если есть возможность переступить ступень, которая является необязательной, то почему бы этого не сделать? – Она является обязательной для него, Эндер, – поясняет Кайя, – Мальчик хочет самостоятельности. Так позволь ему её. – Он живёт в другой стране, приезжая сюда всего лишь несколько раз в год. Разве этого уже недостаточно? – Эндер произносит это не с упрёком, а скорее с болью, которую не смогла полностью скрыть. Кайя делает короткую паузу и отвечает, аккуратно подбирая слова: – Ты права, но он давно не ребёнок. У него есть свои желания, и я их уважаю. Поэтому думаю, что нам стоит оставить это дело и не вмешиваться. Эндер смотрит на него несколько секунд, оценивая смысл слов, а затем кивает, откладывает меню в сторону и берёт серую тканевую салфетку, медленно вытягивая её из кольца. – Пусть останется так, – говорит она, – Для меня главное - его счастье. Кайя чуть улыбается, на мгновение позволяя себе выражение одобрения, и, чтобы не возвращаться к темам, которые могут снова вернуть их к спорам, неожиданно говорит: – Кстати, Эрим в прошлом месяце выступал с ребятами на вечернем концерте в колледже. – Да, я видела запись, – Эндер отвечает с лёгкой, но искренней теплотой, – Мне очень понравилось. У него всегда был интерес к музыке. Я надеюсь, что в этом направлении он тоже преуспеет. И, прежде чем кто-либо из них успевает продолжить, к столику подходит официант, и они оба вынужденно переключают внимание на него. Официант повторяет выбранные блюда, уточняет детали, берёт одно из меню и, кивнув, уходит, оставляя за собой краткий след нейтрального присутствия. Эндер провожает его взглядом до самой барной стойки, где он начинает вносить заказ в планшет, а затем медленно отворачивается, будто возвращаясь к своему прежнему внутреннему состоянию. Она опускает глаза на сервированный рядом пустой стол, где всё выложено по аналогичному принципу: бокалы стоят на одинаковом расстоянии, белая скатерть натянута без складок, а рядом с прибором аккуратно сложена салфетка. Эндер чуть заметно выдыхает, как будто бы не решаясь перейти к той части вечера, которая вызывает у неё больше всего тревоги, потому что понимает, что именно Кайя должен начать и стать тем, кто объяснит всё происходящее между ними. Но ожидание затягивается, и напряжение постепенно перерастает в беспокойство, которое она пытается подавить, перебирая пальцами цепочку у себя на шее. - Эндер, - наконец произносит Кайя, не поднимая сразу взгляда, словно заранее осознавая, насколько болезненны могут оказаться следующие слова, - Не хочу, чтобы ты думала, будто я скрыл от тебя что-то. Я сам до сих пор не до конца понимаю, как всё произошло. Когда Шахика вернулась… я был в таком потрясении, что не мог сформулировать даже самых простых мыслей, не то что объяснить кому-то, что происходит. Понимаешь? Она, конечно, понимает. Более того, это состояние ей знакомо. Она сама переживала почти те же ощущения и ту же невозможность поверить в реальность происходящего, настолько, что у неё до сих пор чешутся руки от желания схватить Шахику за плечи и хорошенько протрясти, чтобы тот возможный остаток разума, который находится в её голове, наконец очнулся. - Мне кажется, я никогда не избавлюсь от ощущений того дня, - продолжает Кайя после короткой паузы, - У меня перед глазами до сих пор её лицо...Оно будто отпечаталось в памяти настолько, что я могу видеть его даже во сне. Эндер опускает взгляд на белую, безукоризненно чистую тарелку перед собой, в которой отражается свет висящей под потолком люстры, а затем вновь переводит глаза на Кайю, наблюдая, как в его лице проскальзывает что-то усталое и надломленное. - Я пытался жить дальше, - говорит он тихо, обводя ладонью лицо, словно стирая с него напряжение, - Пытался убедить себя, что всё это в прошлом… Но с её возвращением стало только хуже. Я до сих пор смотрю на неё и не могу поверить, что она жива. Мне кажется, я схожу с ума. Каждый раз, как только я касаюсь её - вспоминаю, как она лежала на моих руках и не дышала. У меня все руки были в крови. В её крови, Эндер. Впервые за долгое время Эндер видит его таким уязвимым, и ей нестерпимо хочется найти какие-то слова, которые могли бы облегчить то, что он переживает. Но вместо этого она лишь сильнее сжимает в руках тканевую салфетку и не поднимает взгляда, потому что боится, что он сможет распознать в её лице ту же боль. - Я ночами не мог уснуть, - признаётся он, - Каждый раз, как только я закрывал глаза, я слышал этот выстрел. На протяжении года я поднимался утром с мыслью о том, что всё это произошло из-за меня. Я понимаю, что всё должно иметь границы, и что Шахика давно переступила их, но я не ничего не могу с этим сделать. Не могу заставить себя это забыть. Эндер слушает, и с каждым его словом чувствует, как в ней самой медленно поднимается та странная и мучительно-знакомая боль, которую она не хотела признавать, но которую невозможно было игнорировать. Она на секунду задумывается о том, догадывается ли он, что она тоже ночами лежала с открытыми глазами в полной темноте, вглядываясь в потолок, слыша в голове тот самый звук выстрела? – Кайя, - произносит Эндер спокойно, но её голос чуть дрожит, хотя она старается скрыть это, - Она давно не ребёнок, и всё, что она делает, делает осознанно. Просто прими тот факт, что она такая, и вряд ли когда-то изменится. Он, не отвечает сразу, сначала поправляет пиджак, затем манжеты рубашки, и в этих действиях Эндер видит его попытку помочь себе удержаться. - Я понимаю, - негромко произносит он, - Понимаю, что так играть с чувствами других людей могут только психически нездоровые люди. Клянусь, я никогда не думал, что Шахика будет такой. Мне постоянно кажется, что я что-то упустил в её воспитании, из-за чего она выросла такой. Он качает головой, будто спорит сам с собой, и Эндер, наблюдая за ним, ясно видит, как в нём крепнет чувство вины за то, в чём он, на самом деле, никогда не был виноват. – Здесь нет твоей вины, Кайя, - говорит она, стараясь, чтобы её голос звучал твёрдо, но он всё равно выходит мягким, почти утешительным, - Шахика всегда играла со всеми нами, пойми уже. Она не смотрит на чувства, у неё есть только амбиции. Он долго молчит, не поднимая глаз, а потом тихо добавляет: - Не знаю, Эндер. Мне всё кажется, что должно быть что-то, что толкает её на всё это. У неё должна быть хоть какая-то причина вести себя подобным образом. Но с тех пор, как она вернулась, она стала совершенно неуправляема. Эндер едва заметно хмыкает. Шахика никогда не была управляемой, просто раньше он этого не замечали, либо не хотел замечать. Она выжигала всё, что стояло у неё на пути без каких-либо сожалений, но Кайя понял это только сейчас. – Она будто повернута на этом городе, - продолжает он, - У неё огромный бизнес, который приносит деньги и возможности, но её всё равно тянет сюда. Ещё это ваше партнёрство... Порой мне кажется, что она делает всё только ради того, чтобы свести меня с ума. А ты... ты ей в этом помогаешь. Он резко обрывает себя, поднимает на неё взгляд, и в этот момент Эндер чувствует, как атмосфера между ними меняется. Она слегка нахмуривается, чувствуя, как в его тоне появляется настороженность, потому что Кайя смотрит на неё пристально, активно пытаясь что-то рассмотреть. – Что между вами происходит? - Не поняла, - отвечает Эндер сразу, не столько удивляясь, сколько медля с реакцией, чтобы выиграть секунду на осмысление. – За чем вы обе гоняетесь? - голос его становится чуть громче, но в нём пока нет агрессии, только раздражение, - Я просил её держаться подальше от тебя, но вы же, как приклеенные. У вас что, игра такая? Вам нравится испытывать нервы друг друга? Вы обе маньячки? Я понимаю, что ты имела право злиться на неё, и ты пережила то, через что никто не должен был пройти, но... – Кайя, пожалуйста, остановись, – она перебивает его, и в её интонации уже звучит испуг, не потому что она боится его, а потому что не хочет, чтобы разговор свалился в ту бездну, из которой потом не выбраться, – Ради Бога, я ни о чём таком даже не задумывалась. Мы с Шахикой никогда не были подругами, ты сам знаешь об этом. О каких переживаниях может идти речь? Кайя смотрит на неё с выражением, в котором читается одновременно и сомнение, и разочарование, и беспомощная попытка найти подтверждение своим подозрениям в её лице. – Вы ведь жили вместе... Или я что-то неправильно понимаю? – его голос меняется, становится более жёстким, как будто в нём нарастает обида, граничащая с озлобленностью. Эндер хмурится в замешательстве, потому что не понимает, с чего вдруг такая резкая смена тона. Что именно он сейчас пытается выяснить? – Это нельзя назвать подобным словом, - отвечает она, стараясь говорить ровно, но чувствует, как начинает напрягаться, – Мы просто находились в одном доме в соседних комнатах, изредка общаясь между собой. И поверь, от общения с Шахикой я испытывала минимум удовольствия. – А тебе нужен был максимум и общая комната? Его слова звучат как укол, резкий, почти хамский, и Эндер от неожиданности приоткрывает рот, не в силах сразу найти, что ответить. – Что?... - у неё перехватывает дыхание, лицо заливает жар, и она смотрит на него, не веря, что он всерьёз сказал это, – Кайя, ты что такое говоришь?! Он резко отстраняется, будто только в этот момент осознаёт, как далеко зашёл. – Боже, Эндер... Прости. Я просто... О Боже! – он сжимает переносицу двумя пальцами, прикрывает глаза, пытаясь вернуть себе самообладание, – Забудь, пожалуйста. Я не это хотел сказать. Шахика... Вот же! Давай оставим это. Но Эндер не может просто оставить. Её одновременно тянет узнать, какую именно фразу он хотел сказать вместо той, что вырвалась, и в то же время пугает возможность услышать ответ. Она смотрит на стол, переводя взгляд с одной детали на другую, не зная, за какой объект зацепиться, и чувствует, как её охватывает острое чувство стыда. – Кайя, я не знаю, что тебе сказала Шахика, – говорит она, наконец, обретая голос, и переходит в наступление, – Но я не желаю видеть её лица ни минуты своего времени. Мне неприятно находится в одном помещении с ней, дыша единым кислородом, и я была бы очень тебе благодарна, если ты каким-то образом ограничил бы наши встречи. Она нещадно врёт в первую очередь самой себе, и горящие скулы лишь подтверждают это. И если бы Эндер было всё равно, то разговор, который происходит сейчас, никогда бы не случился. - Эндер, – Кайя отнимает руку от лица и смотрит прямо на неё, – Вы с Йылдыз лично подписали документы. Ты понимаешь, о чём просишь? – Кайя, она обманула нас, – отвечает Эндер, сдерживая раздражение. Он откидывается назад, пытаясь осмыслить её слова, а затем, говорит: - Каким образом, скажи мне. Вы что, не видели, с кем имеете дело? Вы не смотрели, что подписываете? Эндер, ради Бога, если это очередная ваша сумасшедшая идея, то скажи об этом, пожалуйста, сейчас. Она чувствует, как по телу проходит волна злости, и на мгновение ей хочется просто рассмеяться, не потому что смешно, а потому что ситуация настолько нелепая, что не смеяться стало бы ещё тяжелее. - Мы были абсолютно уверены, что человек, с которым вели переговоры, представлял компанию на официальном уровне, и у меня не возникло сомнения вплоть до того момента, пока мы не начали подписывать документы. Эндер замолкает, и теперь уже Кайя смотрит на неё в полном замешательстве. Он не задаёт дополнительных вопросов, но его взгляд становится таким пристальным, что она не выдерживает и, словно уклоняясь от прямого обвинения, отворачивается к окну. – О Боже, – только и говорит он, приглушённо, – Я как-нибудь всё решу, Эндер. Пожалуйста, не переживай. – Кайя, умоляю, не делай ничего безрассудного, – говорит Эндер, прекрасно осознавая возможные последствия после его разговора с Шахикой, - Если ты попытаешься вмешаться, она непременно предпримет ответный шаг. На кону моя компания и репутация, я не могу ими рисковать. Он молчит, уставившись в одну точку, словно обдумывает варианты, но не может выбрать ни один из них. Проходит несколько долгих минут, прежде чем он произносит: – Хорошо. Я буду настаивать на том, чтобы Шахика, как можно быстрее завершила свои дела здесь и вернулась обратно. Так же я ещё раз хочу посмотреть дело. Может, мне удастся найти возможность разорвать договор раньше срока с минимальными рисками для обеих сторон. Эндер молча кивает, чуть опуская подбородок, и прикусывает нижнюю губу, стараясь не выдать, насколько облегчение борется в ней с тревогой. Кайя, истолковав её молчание по-своему, аккуратно тянется вперёд и накрывает своей ладонью её руку. – Эндер, послушай, - произносит он мягко, - Если тебе нужна поддержка, то я рядом и всегда готов выслушать. Мы не чужие друг другу люди. Не нужно справляться со всем этим в одиночестве. Она почти незаметно улыбается, уголками губ, и делает это так, будто хочет отгородиться этой усмешкой, превратить всё происходящее в незначительный эпизод и, слегка отдёрнув руку, коротко отвечает: – Не понимаю, о чём ты. Кайя не настаивает, он слишком деликатен для этого, и, видимо, слишком хорошо знает, что любое давление вызовет ещё большее сопротивление. Эндер ощущает, как лицо начинает предательски гореть, будто даже её собственная кожа отказывается подыгрывать этой лжи. И, даже несмотря на всё это, упрямство пересиливает. Через минуту официант приносит им блюда, вежливо желает приятного вечера, и они благодарят его, на сегодняшний день закрывая тему, связанную с Шахикой. Первые несколько минут они едят молча, потому что каждый из них чувствует потребность немного выровнять дыхание и снять напряжение, накопившееся за вечер. Только спустя некоторое время Кайя, отложив вилку и сделав глоток воды, нарушает молчание, осторожно поинтересовавшись, как у Йылдыз дела и как успехи у её детей. Эндер чуть замедляется, прежде чем ответить, и, найдя в себе силы, подхватывает тему, не потому что ей действительно хочется обсуждать это, а потому что об этом она может говорить без риска снова задеть что-то острое и неразрешённое. Разговор постепенно становится легче. Они обсуждают новые проекты, упоминают общий круг знакомых, делают замечания о последних публикациях в прессе, которые их рассмешили или возмутили. Кайя немного рассказывает про свою работу, и Эндер, слушая, кивает, время от времени вставляя короткие замечания, не всегда согласные, но мягкие, без желания спорить. Когда они заканчивают ужин, Кайя бросает взгляд на часы, встаёт и, расплачиваясь, говорит с привычной сдержанной заботой: - Я вызову тебе такси. Уже поздно, и мне кажется, ты и без того сегодня очень устала. Эндер не возражает. Ей даже в некотором смысле приятно, что он берёт на себя ответственность за завершение вечера. Пока они выходят из ресторана, она надевает пальто, и он, без лишних слов, открывает перед ней дверь машины, а затем аккуратно прикрывает её, когда она устраивается на заднем сиденье. Кайя слегка наклоняется к окну, опускаясь до её уровня, и, глядя на неё серьёзно и чуть устало, говорит: - Доброй ночи, Эндер. Пожалуйста, ни о чём не беспокойся. Я разберусь с этим. Эндер коротко кивает, и, не зная, зачем, возможно, в знак благодарности, а возможно, просто, чтобы завершить момент, тянется вперёд и легко касается его руки, лежащей на краю окна. Он отвечает слабой, едва заметной улыбкой и отступает, когда машина начинает движение. Её взгляд замирает на тусклых огнях уличных фонарей, скользящих по стеклу, и уже через несколько минут она осознаёт, что больше не думает ни о Кайе, ни о собственных словах, произнесённых за ужином. Всё это уходит на второй план, словно было проговорено кем-то другим. Она вспоминает, что в её тщательно забытом прошлом, был один эпизод, о котором она предпочитала не думать и никогда не говорить вслух. Но именно он, тихий и неприятно откровенный, всплывает в памяти так ясно, как будто произошёл накануне. ... - Ты решила, что будешь спать здесь? - спрашивает Эндер, лёжа в постели с телефоном в руках и не отрывая взгляда от вошедшей Шахики, - Если ты до сих пор не поняла, это моя комната. Твоя - в другой части дома. Её голос остаётся спокойным, в нём нет ни раздражения, ни открытого вызова, но интонация точно очерчивает границу, которую, как ей кажется, в этот момент нарушают. Шахика не отвечает. Она приближается медленно, не отводя взгляда, двигаясь с такой уверенностью, которая не требует объяснений и проверяет, насколько далеко можно подойти, прежде чем услышать отказ. Подойдя ближе, она садится на край кровати: движение сдержанное, точное и в нём больше намерения, чем сомнений. Эндер поднимает на неё глаза, не удивляясь и не отстраняясь, словно ещё не решила, воспринимать ли происходящее как часть серьёзного разговора или как очередную попытку манипулировать ситуацией. Она не меняет положения, позволяя тишине продлиться, и только наблюдает, не вмешиваясь. Комната остаётся погружённой в полумрак. Лампа у изголовья едва освещает очертания мебели, оставляя лица частично в тени. На лице Шахики появляется сосредоточенность, к которой примешивается едва уловимая настороженность, которую она обычно скрывает. Она проводит ладонью по покрывалу, затем касается бедра Эндер через тонкую ткань халата, не стремясь к прямому действию, явно прощупывая границу дозволенного. - Шахика, что ты делаешь? - негромко спрашивает Эндер. Её голос остаётся ровным, ни одно слово не выбивается из тона, но в этой сдержанности чувствуется напряжение, требующее усилия, чтобы не сорваться. Она могла бы остановить это одним движением или жёсткой фразой, но вместо этого откладывает телефон в сторону, приподнимается на локтях и, не отводя взгляда, встречается глазами с Шахикой. Этот взгляд прямой и без защиты, словно она хочет дать понять, что ей не важно, насколько далеко всё зашло, хотя внутри происходит совершенно иное. Она не произносит ни слова, не делает ни одного жеста, и именно в этом бездействии - немая реакция, которую она не готова озвучить. Поцелуй происходит внезапно. Шахика берёт лицо Эндер в ладони, сжимает его с неожиданной решимостью, приближаясь стремительно, не оставляя времени на выбор. В её действиях есть некоторая грубость, но вместе с тем, присутствует заметное внутреннее колебание, словно она не до конца уверена в том, что имеет право на то, что делает. Эндер не отвечает, но и не сопротивляется: её губы остаются приоткрытыми, язык едва поддаётся чужому движению, а всё тело замирает в ожидании. Это не отказ, но и не согласие. Скорее - момент, в котором желание впервые становится очевидным даже для неё самой. Переход к прикосновениям не несёт в себе торопливости, но обнажает ту неуверенность, которую они обе до этого пытались скрыть. Шахика медленно расстёгивает пуговицы на ночной рубашке Эндер, руки у неё дрожат, и хотя движения остаются аккуратными, ткань соскальзывает неровно. Эндер отвечает не сразу. Её прикосновения неловкие и сдержанные, как если бы каждый из них проходил через внутреннюю борьбу. Она тянется к телу Шахики с задержкой, преодолевая всё внутреннее сопротивление, и пальцы, подрагивая, случайно задевают кожу, цепляются за тонкую лямку лифчика, не находя нужного ритма. В этих прикосновениях нет лёгкости. И эта неуверенность становится настолько заметной, что спрятать её уже невозможно. Они не смотрят друг на друга, потому что взгляд может сказать слишком много и разрушить хрупкое ощущение непроизнесённой договорённости, на которой держится всё происходящее. Шахика наклоняется ближе, касаясь губами ключицы, а затем плавно спускается вниз, к груди, пока Эндер просто отводит взгляд в сторону, стараясь удержаться за что-то вне происходящего, за любой предмет, который позволит остаться в равновесии. Однако, её тело отвечает быстрее, чем она успевает осмыслить это. Кожа вздрагивает, грудь незаметно подаётся навстречу, дыхание становится сбивчивым, а губы приоткрываются, прежде чем она успевает это осознать. Звук, готовый сорваться, Эндер глушит усилием воли, сжимая челюсть и удерживая дыхание. И только дрожь ресниц выдаёт напряжение, с которым ей приходится справляться. Шахика замечает это, но не делает даже попытки замедлиться. Она продолжает двигаться ниже, медленно и сосредоточенно, оставляя поцелуи на животе, и лишь когда касается внутренней стороны бедра, на секунду замирает, набираясь решимости сказать то, что до этого звучало только в прикосновениях. - Ты насколько сильно ненавидишь меня, Эндер? - произносит она тихо, почти шёпотом, но достаточно ясно, чтобы слова остались между ними и не могли быть проигнорированы. В голосе слышится сдержанность, за которой чувствуется напряжение, и попытка сохранить внешнюю устойчивость, несмотря на то, что вопрос далеко не риторический, и ответ на него ей, возможно, узнать страшнее, чем терпеть молчание. Эндер сглатывает, но не отвечает. Она даже не шевелится, как будто каждое движение стало бы признанием, которого она не готова дать. Слова застревают в горле, потому что она знает, что любая попытка что-либо произнести, даже самая нейтральная, станет шагом в ту реальность, в которой Шахика не просто рядом, а настолько близко, что её присутствие нарушает внутренний порядок, выстроенный из годами. Её пальцы цепляются за ткань простыни с такой силой, что становится больно, но эта боль остаётся единственным способом удержаться в себе, не сорваться и не выдать то, что происходит внутри. Эндер не позволяет себе даже вздоха, потому что чувствует, что стоит ей издать хоть один звук, и контроль, за который она держится, рухнет. Но когда язык касается её, медленно и точно, с той самой нарастающей настойчивостью, тело откликается само, не спрашивая разрешения. Что-то внутри натягивается до предела и рвётся, и это ощущение оказывается не просто телесным, а гораздо более глубоким, почти необратимым. Первый стон слетает с губ невольно, вырывается из груди тихим и беззащитным, и в нём нет ничего, кроме правды, которую Эндер не готова признать. Глаза остаются закрытыми, потому что ей страшно встретиться с этим взглядом, и если она увидит Шахику сейчас, в этом моменте, то не выдержит того, что прочтёт в её лице. Шахика держит крепко, не оставляя между ними ни пространства, ни сомнений в том, что отступать не собирается. Её руки охватывают бёдра, притягивая к себе с той настойчивостью, в которой нет торопливости, но есть решимость. Язык двигается размеренно, сдержанно, отмеряя выверенный ритм, за которым, несмотря на внешнее спокойствие, ощущается нарастающее нетерпение, не поддающееся контролю. Эндер сначала касается Шахики нерешительно и осторожно, и только спустя несколько секунд сжимает пряди волос сильнее, почти отчаянно. Оргазм настигает неожиданно, с тем рывком, который Эндер тщетно пытается сдержать, и чем сильнее она стремится сохранить видимость контроля, тем явственнее становится то, что это невозможно. Тело выгибается, бедра дрожат, голос срывается на громкий, неуместный в этой тишине стон, и она зажмуривает глаза, как будто только так может удержаться, не распавшись. Она не хочет чувствовать, или, не хочет признавать, что уже чувствует, и делает всё, чтобы вытеснить происходящее из сознания, но тело не слушается, и вместе с волной удовольствия в груди поднимается глухая боль. Шахика не отстраняется. Она остаётся между её ног, прижимаясь щекой к внутренней стороне бедра, дыша тяжело и часто. Её руки остаются на прежнем месте, словно она не решается сдвинуться, не потому что не может, а потому что не знает, что будет дальше. И когда она, наконец, медленно поднимается, движения её становятся осторожными, так, словно она преодолевает не физическую усталость, а растерянность, которой не ожидала от себя. Её взгляд, всё ещё направленный на Эндер, не теряет сосредоточенности, но он уже лишён прежней определённости. Она берёт её ладонь, прижимает к себе и, не отводя глаз, медленно направляет пальцы вниз, к тому месту, где напряжение почти не оставляет ей пространства для дыхания. - Помоги мне, - произносит она негромко, но с отчётливой интонацией, в которой нет приказа или просьбы, только констатация нужды, не подлежащей обсуждению, - Эндер. Давай же. На лице Эндер появляется выражение, в котором смешиваются испуг и почти болезненное осознание происходящего. Она смотрит на Шахику с такой растерянностью, будто впервые видит её в этом состоянии и не понимает, как именно они дошли до этой точки. Но спустя мгновение её пальцы неуверенно, с осторожностью начинают двигаться, и Шахика закрывает глаза. Она сжимает бёдра, прижимается к чужой ладони сильнее, и в этих движениях больше нет плавности. Её дыхание сбивается, голос прерывается короткими, хриплыми звуками, и в какой-то момент она резко тянется к Эндер, обхватывает её за плечи, прижимается всем телом, будто стремится в этом контакте не к удовольствию, а к опоре. И, когда оргазм накрывает, как внезапное, непредотвратимое разрушение, за которым нет слов, Шахика замирает, уткнувшись лбом в плечо Эндер, и остаётся в этом положении без движения, с закрытыми глазами несколько секунд. Эндер не отталкивает её. Она медленно убирает руку и молчит дольше, чем это кажется уместным. Тишина, наступившая между ними, не несёт в себе облегчения и не даёт покоя. Она плотная, напряжённая, почти злая, как будто сама требует, чтобы кто-то что-то сказал, но ни одна из них не произносит ни слова. Шахика всё ещё не двигается, прижимается к Эндер, будто не готова признать, что момент уже закончился, но именно тогда Эндер, наконец, говорит: - Этого не было. Её голос звучит ровно, без дрожи, и в нём нет ничего, кроме спокойного утверждения, которое должно поставить точку. Фраза обрывает тишину так резко, что Шахика не сразу реагирует. Она лишь немного отстраняется, приподнимает голову, смотрит на неё внимательно, и в этом взгляде нет удивления, только утомлённое молчание, за которым кроется понимание, которое не нужно проговаривать вслух. - Конечно, - отвечает она спустя паузу, голосом спокойным, почти без интонации, - Как и тогда, много лет назад, не было поцелуя. Мы удивительно точно повторяем свои ошибки, Эндер. Она встаёт не быстро, но с отчётливой целью, будто понимает, что если останется ещё хотя бы на мгновение, то не сможет уйти вовсе. Движения её собраны, и когда она наклоняется, чтобы поднять с пола одежду, пряди волос падают на лицо, скрывая выражение, которого Эндер не видит, и, кажется, видеть не хочет. Шахика не оборачивается. Она открывает дверь, выходит, и щелчок замка, прозвучавший через секунду, оказывается единственным звуком, нарушающим полную тишину... Эндер моргает и резко выныривает из памяти. Машина плавно катится по проспекту, и яркие огни отражаются в окнах. Она всё ещё считает ту ночь ошибкой, и ей не нужно говорить об этом вслух, чтобы понимать факт того, что они оказалась там, в одной постели, не из-за чувств, а в результате реакции на несправедливость и ложь, с которой обе столкнулись. Такси подъезжает к дому. Водитель называет адрес, подтверждая прибытие, и Эндер кивает, не сразу сообразив, что должна заплатить. Она протягивает деньги, выходит, не прощаясь, и, закрывает за собой дверь. В доме всё так же тихо, прохладно и расставлено всё по своим места. И в этом безупречном пространстве нет ничего, что могло бы выдать, что всего пару мирут назад она сидела на заднем сидении такси, вспоминая, как прижимала к себе женщину, которую клялась никогда не подпускать близко.