Навеки твой Вергилий

      Джей спустя два месяца вернулся в родные стены и был этому несказанно рад. Конечно, выдать оружие и приступать к расследованиям ему никто не разрешал, однако он сгодится даже на то, чтобы приносить всем кофе и разносить бумажки как мальчик на побегушках. Лишь бы не сидеть сложа руки. Он даже кому-то уже понадобился, стоило только переступить через порог:       — Молодой человек, Вы нам не поможете?       — Да, аджумма, что случилось?       — Понимаете какое дело… Так, мелочь, на самом деле. Мы попали в ДТП там, за углом. И этот молодой человек, — женщина преклонного возраста указала на стоявшего рядом парня, — не очень хорошо понимает по-корейски. Он врезался прямо в бампер сзади. Говорю же, что ничего такого, верно? Да ещё и когда из машины вышел сам мэр, я и вовсе обомлела. Он настоял, чтобы мы урегулировали конфликт, а сам уехал на такси. Этот парнишка — его личный водитель. Может быть, Вы сможете помочь нам?       — Да, конечно, не переживайте. Я подойду к Вам буквально через 10 минут.       — Спасибо большое!       Поклонившись старушке, Джей осмотрелся по сторонам. Привычные телефонные звонки, суматоха и шум голосов окружали Джея в полицейском участке. Тут и там сновали работники, погружённые в свои дела: кто-то занимался бумажной волокитой и писал отчёты; кто-то составлял протокол на очередных подвыпивших граждан, которые решили подраться на ночь глядя; принятые на несколько суток буйствовали за решёткой и выкрикивали что-то нецензурное в сторону полицейского, который пытался их угомонить; ещё парочка секретарей сидела в зале ожидания, попивала кофе и смотрела на разворачивающееся действо, отдающее лёгким безумием. Джей наконец почувствовал себя на своём месте. После нескольких месяцев ему уже явно наскучило сидеть без дела, поэтому постоянной его жертвой стал один ни в чём не повинный офицер:       — Хисын-хён, мне нужен доступ в архив.       Джей бесцеремонно и без стука врывается в кабинет своего начальника и застаёт его за каким-то непременно важным телефонным разговором. Хисын смиряет его нечитаемым взглядом, на что Джей может выдавить из себя только «Упс, пардоньте». Он тихо затворяет дверь, чтобы та даже не скрипнула, проворачивает ключ и усаживается на ближайший стул. Хисын всё ещё смотрит на нарушителя спокойствия в упор, параллельно заканчивая беседу:       — Старший сержант Пак, когда-нибудь ты научишься стучать…       — Простите, извините, виноват, капитан, — Джей давит глупую улыбку, пододвигается ближе к столу и складывает руки, словно прилежный ученик.       — Хватит ёрничать. Ты что-то говорил про архив.       Хисын устало потирает переносицу и принимается слушать. Если следователю понадобился доступ к информации прошлых лет, он не отстанет, пока не добьётся своего. Джей продолжает:       — Мне нужны все материалы по машине Ян Ильхо, какие у нас только есть.       — Ты всё никак не угомонишься. Я же тебе говорил не лезть в это.       — А ещё ты знаешь, насколько я упёртый баран. Так вот, если ты подумал, что я намерен копать под него, то успокойся, я тебя умоляю.       — Я-то спокоен. Зато ты — нет.       — Уже три года прошло. Даже ярость может подостыть, представляешь. Как ты и говорил, у нас нет и не было доказательств. Сонхуна я таким путём не верну, так что…       — И зачем он тебе понадобился снова?       — Да там возмущаются одни в коридоре, спрашивают по поводу недавнего ДТП. Говорят, машиной управлял его личный водитель.       — А архив тут причём?       — Нужно пробить этого паренька. На вид он явно не кореец. А данные по иностранцам у нас в другой базе. Плюс машина зарегестрирована наверняка на мэра. Раз уж я не могу выполнять свою работу напрямую, то хотя бы в участке буду помогать. Я уже правда оправился, хён.       — Но то, что случилось пару месяцев назад…       — Тремор не прошёл, но я правда в порядке. Уже да.       Хисын вздыхает и смотрит на Джея скептически — он не верит ни единому его слову:       — В архиве стоят камеры, и если я узнаю, что ты рылся в делах, а не в компьютере, то…       — Да, отстранение на бесконечное долго, штрафы, взбучка — всё это уже проходили, — отвечает Джей.       — Ну, вот и молодец. Сам всё прекрасно знаешь.       Хисын встаёт из-за стола, похлопывает друга по плечу и целенаправленно ведёт к выходу под громкие возмущения последнего. Если оставить это взбалмошное существо в кабинете, то случится что-то непоправимое. В прошлый раз бедный кактус лишился жизни.       Джей, ворча себе под нос и приговаривая что-то похожее на «тоже мне раскомандовался», подходит к ожидающим его пострадавшим:       — Аджумма, не беспокойтесь, мы на минутку с ним отойдём.       Следователь сразу же уводит парня в череду коридоров и следует прямо за ним. Джей думает, что потерял сноровку и какую-то долю реакции за то время, что отсутствовал. Иначе как объяснить то, что случайный человек, который здесь впервые, прекрасно ориентируется, ни в кого не врезается на поворотах и останавливается там, где нужно пропустить поток людей. «С другой стороны, он же профессиональный водитель, ему положено», — Джей думает, что ему бы не помешало потренироваться. Когда они наконец добираются до нужного места, следователь открывает кабинет ключом и обращается к парню:       — Проходи, располагайся. Мы в архиве, так что ничего здесь не... — Джей осекается, видя, как парень сворачивает между рядами, — не туда пошёл! Ох, надеюсь, мне за это не влетит. Разворачивайся, иди сюда и ничего здесь не трогай. Ах, да, ты ж меня почти не понимаешь. И как тебя только на работу взяли…       Джей вздыхает, жестом подзывая паренька к себе, включает компьютер и открывает форму для выписывания штрафов.       — Японец? Ничего не подумай, на вид просто похож.       — Да, сэр.       — Отлично, значит, теперь будем говорить на японском. Я очень не хочу официально штрафовать, сам понимаешь: при любой оплошности тебя могут депортировать на родину.       — Да, понимаю.       — Отлично. Та добросердечная женщина пыталась до тебя донести, что хочет урегулировать всё мирно и без этой всей официальщины. Никаких приводов я отмечать не буду, если ты оплатишь замену бампера.       — Спасибо, сэр! Да, конечно, я всё оплачу.       — Вот и славно. Как тебя зовут хоть?       — Накамура Ники.       — Ники, значит. Пойдём, я побуду твоим переводчиком перед этой сердобольной женщиной.

***

*новый чат создан*

jw В пятницу приезжай в цирк «Дончун». В 21:00 моя часть Не опаздывай Скажешь охране, что ты проходишь на то же место, что и в прошлый раз Они тебя пропустят

jay_p

Почему ты продолжаешь звать меня на свои выступления?

Я убедился, что ты мастер своего дела

Приглашай Сону, меня-то зачем…

jw Сону занят А у тебя нет оправдания в виде работы, даже не думай И вообще, я надеялся, ты сам поймёшь мой замысел Это задачка для тебя: понять, что я хочу сказать своими выступлениями Так что приходи на все представления, если хочешь решить её Одну подсказку я тебе уже дал в самом начале нашего знакомства Остальное дело за тобой

jay_p

Ладно

В любом случае, после выступления жду на нашем месте

Нужно поговорить

***

      Сону заваливается на диван, выпрямляется, заглядывает в зеркало, которое висит вдоль противоположной стены, и поправляет волосы. Чонвон заходит следом и приглушает свет, оставляя включёнными только лампочки на столике визажиста, где обычно орудовал сам, и присаживается следом. Долгожданная тишина почти не наступала: из-за закрытых дверей то и дело доносились приглушённый смех и чьи-то разговоры. Даже в собственной гримёрной нельзя было укрыться от вездесущей труппы, которая пыталась затащить в свои разговоры и сплетни. Сону интересуется:       — Как ты? Свет продолжает бить по глазам?       — Немного, — отвечает Чонвон, — сейчас посижу и всё пройдёт.       — Ты пьёшь те таблетки?       — Да. Немного. Я знаю свою норму, чтобы не уносило так сильно.       — Я не шучу: закончишь свой этот цикл выступлений — и чтоб сразу к врачу.       — Да-да.       Сону фыркает и недовольно смотрит на друга. Берёт того за левую руку и начинает с простых поглаживаний, разогревая кожу, а после переходя на лёгкий массаж рук. Он переминает выбитые костяшки, проходится по фалангам и переминает кисть. После акробатической части выступлений, в которых Чонвон опять участвовал по договорённости с директором, и собственного магического шоу он успевает передохнуть где-то час перед концовкой. Время, чтобы настроиться и отойти от давящей дрожи, которая неминуемо расползается по телу.       — Давай другую руку.       Чонвон и слова не смеет сказать против.       — Аккуратней там, не обожгись случайно.       — Я буду в порядке, хён.       — Угу, — выдержав недолгую паузу, Сону переводит тему, — как дедушка?       — Точно. На выходных ездил к нему, всё по-прежнему. Передвигается еле-еле, только с палочкой.       — Правая нога почти парализована, да?       — После инсульта вроде и таблетки принимает, и ходит, разминается, но толку никакого, всё по-прежнему. Знаешь, он ведь обожал подниматься на гору в Кванчхоне.       — Понимаю его страсть. Оттуда открываются просто потрясающие виды, — снова недолгая пауза, — ты ел что-нибудь?       Молчание заполнило гримёрную. Сону продолжает свои действия, кажется задумавшись о чём-то, в то время как Чонвон встречается взглядом с самим собой в зеркале. Там по-прежнему не он. Из тёмных углов пробирается что-то чёрное. Оно расползается по стенам, приобретая следом антропоморфные черты, и возвышается глыбой прямо посреди комнаты. Смотрит. В отражение заползают глаза. Их много и все такие разные. Чьи-то — детские, что смотрят с любопытством; взгляд той женщины — смеряющий чем-то долгим и пристальным; глаза случайного прохожего — злы и требовательны; знакомые до болезненных пульсаций в висках — осуждающие.       «Недостаточно». Одно слово, которое перечёркивает всё его существо.

***

      Аплодисменты срываются с трибун. Наступает представление. Чонвон не претендует на то, чтобы стать частью самого запоминающегося момента программы. Она — точка, которую он будет ставить из раза в раз. Он же волен делать всё, что заблагорассудится, потому что ему плевать, что подумают остальные: понять должен всего один человек, которого искренне сегодня ждут. Оступается на поднимающейся платформе, когда чувствует, что кружится голова.       Чонвон в белых, немного светящихся в темноте одеждах, подкатывается на роликовых коньках к кровати, которая поставлена чуть сбоку от центра арены, и усаживается на покрывало, усеянное почти немигающими звездами гирлянд, и поджимает колени под себя. Свет прожектора переводится на него. Толпа затихает, когда из динамиков по стенам проносятся вибрации и зал оглашает перелив колокольчиков. Звуки скрипок растекаются по стенам, когда Чонвон начинает метаться по кровати в рваных движениях, будто его бьёт лихорадка. Экстремальные трюки на роликах были страстью ещё в детстве, но Чонвон никогда не думал заниматься танцами в стиле джаз-модерн: однако же увлечение, в котором он находил свою отдушину, внутренне обязало. Руки плавно скользят по телу, словно пытаются сорвать одежду в районе груди. Скрипки набирают громкость и нещадно бьют из динамиков. Нестерпимо больно. Отдаёт в голову. Чонвон замирает на мгновение и наконец встаёт с покрывал. Оглядывается по сторонам и выставляет в сторону руки; прокатывается по залу обычной дорожкой и мельком осматривает первые ряды.       Нужное место занято. Можно продолжать.       Каскад из вращений по центру сменяется уверенным выездом в сторону зрителей. Сальто назад. Поворот. Резкое торможение. И не менее внезапные плавные движения, которые выписываются, словно акварель на бумаге. Чонвон летает по залу. Что уж говорить про то, что он сам ощущает свободу: ветер от набирающейся скорости треплет волосы, очередной каскад двойных прыжков, прокаты по выступам загородок, которые поначалу напугали зрителей. Ради этой задумки пришлось сражаться насмерть с организаторами, ведь убрать сетки по всему периметру на первых рядах не так уж и просто. Пришлось отменить выступления с животными. Чонвон настоял на том как инженер и обязался сам установить обратно все заграждения. Зрелище стоило того.       Арену заполняет множество акробатов в белом. Они кружатся вместе с Чонвоном, что, кажется, тот теряется на их фоне. Но он сияет самой яркой звездой, когда выкатывается на залитую светом платформу, чуть ли не на ходу скидывая ролики — всё рассчитано по секундам. Незаметные для зрителя, но такие крепкие, тросы обхватывают тело со всех сторон. Чонвон защёлкивает крепления и подаёт знак. Всё готово. Поднимаясь под купол, он расставляет руки в стороны и думает, что его распятие тоже близко.       Под потолком подвешен огромный белый шар, который по велению их механика приводится в действие и раскрывается лилией, откидывая в сторону свои лопасти. Чонвон вступает в самый центр, после чего цветок закрывается, пряча его от глаз зрителей. В следующее мгновение зал погружается в кромешное безмолвие: ни звука музыки, ни луча света, стихли даже голоса людей. Шар охватывает нечто синее, ползущее и заливающее его со всех боков, похожее на огонь. Чонвон внутри почти задыхается. Он садится в центр в ту же позу, что и тогда на кровати. Прикрывает веки, погружаясь в темноту и настраивается на финал. Вспоминает недавние слова Сону: он и правда постарается не обжечься.       Белоснежные створки лилии вновь раскрываются, охваченные голубым пламенем, а Чонвон совершает первые движения танца. Снова та плавность, только теперь уже на высоте, почти под самым куполом. Конструкция шаг за шагом плавно опускается. Тросы уже давно не держат: Чонвон не думает о том, что будет, если он упадёт вниз — огонь опалит гораздо раньше. Он парит, выписывая сальто и босыми ступнями скользя по поверхности цветка. Руки — крылья, которые воспарили вместе с ним на эту высоту. Ощущение полёта не только буквально — оно зарывается где-то внутри и вот-вот готово вырваться из груди. Чонвон в последний раз простирает руки к небу, отшатывается назад, а затем падает, когда земля уходит из-под ног. Цветок сворачивается и исчезает наверху, а Чонвон всё продолжает падать. Ощущение свободы и полёта захватывает тело. Со всего зала слышатся крики удивления или же ужаса. Но шоу должно продолжаться.       В те моменты падения Чонвон вспоминает её улыбку. Он помнит её очень смутно, будто мутными картинками, которые тут и там возникают в памяти. Поле, что засыпано цветами. Много смеха. Он заливистый, переливающийся колокольчиками, и такой счастливый, что на глазах выступают слёзы. Когда он в последний раз так смеялся? На его голове венок, который сплели её ласковые руки. В корзинках ягоды, что собраны в соседнем лесу. Для Чонвона его мама всегда была летом, сказочным тёплым временем года: таким лёгким, солнечным и успокаивающим в своих лучах. А на смену пришёл мрак.       Секунда. Две. Три.       Тело снова подхватывают сильные руки акробатов. Они делают так всегда. Чонвон доверяет этим людям, как самому себе, когда дело касается выступлений. В голове ощутимая пустота, в ушах всё ещё звенит. Он почти не слышит музыку и, словно по инерции, смотря на труппу, продолжает свой танец. Сегодня он в очередной раз побывал на грани.

***

      Чонвон прибывает в мастерскую первым, открывает её, выпуская застоявшийся воздух из помещения. Вечерняя прохлада заполняет лёгкие. Наконец дышится легко. Он садится за чертежи в надежде скоротать время до приезда следователя Пака, но долго ждать не приходится: грузовик подъезжает спустя 20 минут. Джей выпрыгивает чуть ли не на ходу в приподнятом настроении, пусть и по его немного вялому виду этого и не скажешь. Чонвон за свою жизнь научился считывать любые мимические изменения в лицах. Даже не поприветствовав, Джей выпаливает первый:       — Смешать борную и серную кислоту с этиловым спиртом, а потом поджечь выделяющийся эфир. И где ты откопал учебник юного химика, скажи на милость? Я поражаюсь твоим идеям, если честно. Кто добровольно запихнёт себя в по сути закрытый сосуд, охваченный холодным огнём? Ты либо гений, либо сумасшедший.       — Одно другому не мешает, — Чонвон пожимает плечами и уставше усмехается, — и снова ты разгадал мой трюк.       — Нужно отдать должное. То, что ты сегодня показал, было потрясающе и, — Джей подбирает слова, — знакомо. Ты же знал, Что Сонхун до поры до времени занимался фигурным катанием? И ты на роликах, и по сути «больничная койка» в самом начале…       — Следователь Пак, ты правда за этим звал?       — Нет, но я посчитал нужным сказать хоть что-то. И, да, спасибо за это. За сегодня.       — Да, эм. Хорошо. Спасибо, что всё-таки пришёл. Может, зайдём хотя бы? Не уверен, что за мной опять кто-то потащился в такую даль, но лучше лишний раз не отсвечивать.       Не оставаясь больше ни минуты на улице, они проходят в мастерскую. Там было немного пыльно, отчего Джей пропускает громкий чих, а Чонвон, повёрнутый к нему спиной, всем телом вздрагивает от звука. От следователя не укрылось и это, однако он всё же не решается спрашивать. Такое уже было.       Джей занял привычный единственный стул, Чонвон снова присел на край стола. Они пробыли так какое-то время, каждый погружённый в свои мысли, пока Чонсон не намерился прервать тишину:       — Итак, раз мы не можем восстановить файлы, которые ты собрал, будем действовать из тех слов, что говорил Сонхун.       — И что ты предлагаешь?       — Начнём с римско-католической архиепархии Сеула.       — Ох, ну и ну. Ты решил замахнуться на бога.       — Всего лишь на его смертных представителей. И, судя по всему, не таких уж безгрешных.       Джей включает свой телефон и открывает папку с фотографиями:       — Все снимки имеют копии в разных точках Кореи, так что не беспокойся.       — Вот это ты заморочился, — Чонвон пытается звучать уверенно.       — У нас нет права на ошибку в этот раз.       — Итак, рассказывай, почему важны эти фотографии.       — Как ты можешь видеть, все они датированы разными месяцами и годами. Ни для кого не секрет, что Ян Ильхо поддерживает епархию, а те, в свою очередь, прочат ему место президента на выборах в следующем году. Об этой связи всем известно, да и когда церковь не занимала удобное для себя положение? Так вот, как известно, на мессу и в праздники епархия заказывает для всех костёлов гостию в местных пекарнях, так как монастырей у нас не сыщешь. Для праздничных служений требуется больше хлеба. И Ян Ильхо как главный спонсор здесь тоже замешан. Всё бы ничего, но есть одно «но». Почему Ян Ильхо на все праздники в течение года, да и многих лет, заказывает всё необходимое для церкви не в Сеуле, а тащится почти за 300 километров в Тэгу? Почему даже гостию для причастия, которая требуется, как ты понимаешь, куда чаще, изготавливают не в черте столицы? Хорошо, допустим, здесь выходило бы гораздо дороже. Но зачем ехать в такую даль для этого? У нас нет пригорода со своим хлебозаводом? Однако они так же поставляют продукцию из местных пекарен. Вот только в количестве и правда меньше. Этого вполне бы хватало на каждую мессу.       — Что ты хочешь этим сказать?       — Присмотрись вот к этим двум фотографиям, — Джей перелистывает их и протягивает телефон Чонвону, — ничего странного не замечаешь?       Чонвон долгое время сравнивает изображения, пытаясь найти отличия. Привычное лицо отца вызывает лишь отвращение и подогревает давно тлеющую злобу. Чонвон играет желваками, прежде чем успокоиться и обратить внимание на детали. Ян Ильхо стоять на площади прямо перед собором и, улыбаясь журналистам, передаёт подставку с довольно внушительной выпечкой епископу. Чонвон несколько минут рассматривает фотографии, а следователь не спешит раскрывать все карты. Наконец молчание прерывает Чонвон:       — Здесь, в углу подставки, прямо под хлебом. Это же…       — Всё верно. Вот здесь при приближении становится виден водяной знак бумажных денег. На одной фотографии видно, что из поддона выглядывает жёлтая купюра, а, значит, это номинал в 50 тысяч вон. На другой — Ян Ильхо, по всей видимости, замечает эту оплошность и спешит прикрыть рукой тот угол, из которого выглядывала бумага. А теперь представь, сколько таких туда уместится.       Чонвон перелистывает целую папку с фотографиями:       — И все эти они сделаны за последние 10 лет…       — И какие-то из них сделаны Сонхуном, но остались без огласовки. Этот дурень хранит почти всё в своей квартире. — Джей смиряет Чонвона уставшим взглядом. — Осталось выяснить, зачем Ян Ильхо это делает.       — Пф, всего-то.