Навеки твой Вергилий

      До Пхохана оставалось 20 минут езды. Чонсон был сосредоточен на дороге, сверялся с навигатором, чтобы не пропустить в темноте нужные повороты и теперь держался чуть дальше пикапа.       В салоне царила тишина, нарушаемая лишь тихим сопением заснувшего Чонвона. Было время подумать. Вот только о чём? В голове хаос, который Чонсон так не любил. А сейчас выцепить хотя бы одну ниточку из клубка мыслей казалось непосильной задачей.       На экране телефона высветилось напоминание об оплате счетов за коммуналку. Формальность.       Чонсон появляется в их с Сонхуном квартире, только чтобы принять душ и поспать хоть немного. Он вспомнил шутливое замечание Чонвона по этому поводу и мягко улыбнулся.       Этот мальчишка вызывал в нём смешанные чувства. С чего-то вдруг Чонсон решил довериться ему в деле, где на кону стояла жизнь собственного брата. Зачем-то едет вместе с ним в одной машине. Почему-то хочет узнать ближе. Не наследника семьи Ян, идеального и обязательно такого, какого хотят видеть все. Он хочет видеть обычного Ян Чонвона, такого, каким он показывал себя уже не один раз: с ямочками на щеках, порой колкими шутками, взбаламученным и пыльным в своей мастерской, увлечённого любимым делом и смотрящим на мир с блеском в глазах. Нет, Чонсон не спутает это ни с чем.       Чонвон отнюдь не был спокойствием. Он был таким же ураганом, как и сам Чонсон, только выражал это иначе: скрывал внутри, шёл на легальный риск и в конце концов всё равно оставался живым. Чонсон в коей-то степени понимал и потому не читал нравоучения: сам такой же. Только он показывал эмоции открыто, плевать хотел на тех, кто лезет с советами, взваливал на плечи ответственность не только за себя, но и за других: за брата, за напарника, и сейчас — за Чонвона. Обещание, которое дано самому себе, которое нельзя нарушить снова. Ещё одного раза не будет.       Около операционной, у больничной койки, на которой оказался родной человек, Джей на коленях молил высшие силы о пощаде и в отчаянии шептал «пожалуйста». Он готов был поверить в кого угодно, лишь бы весь этот кошмар закончился.       Чудо случилось, но лишь наполовину. Джей очень чётко помнит тот момент, когда слова врача стали приговором для его семьи. Однако весь кошмар был ещё впереди: судебные разбирательства, которые резали ножом по сердцу, самые первые ночи, проведённые в больнице, всё с тем же обессиленным «пожалуйста», огромные статьи в прессе — громкое дело, замешан один из крупнейших предпринимателей — и все на стороне Ян Ильхо: у него в руках власть, а у Джея — он сам, и ему нечего терять, когда под ногами рушится мир.       Он не стал твёрже стоять на ногах теперь, по прошествии трёх лет: мир всё так же рушится, но это уже константа, он привык. Когда он поднимает голову наверх из пучины, в которой успел погрязнуть, то видит, что люди по-прежнему живут и строят планы на завтрашний день. Он себе этой роскоши позволить не может. В игре с судьбой Джей предпочитает передвигаться осторожно, но ставит на кон всё.       Но каково было его удивление, когда к нему сам, по собственной воле, присоединился ещё один человек.       Совсем скоро горизонт осветили прожектора, и появились очертания погрузочных кранов.       — Чонвон, подъём, — Джей потряс его за плечо, — почти приехали.       Чонвон с недовольным звуком, непроизвольно вырвавшимся из груди, разлепил глаза и посмотрел по сторонам в попытках понять, где вообще находится. Трассу освещали жёлтые фонари, на дорогу тёмной завесой опускалась пелена тумана.       — Хён, а где?..       — Через машину от нас по левой полосе, — Чонсон кивнул в сторону нужной машины.       — Вижу.       — Если честно, я без понятия, как мы дальше поступим.       — В плане?       — Бросим мы машину рядом с портом, если они правда туда едут. Контрольно-пропускной пункт не пройдём, через забор с колючей проволкой не перелезем. Всё — финита ля комедия.       — Заберёмся повыше, — Чонвон схватил телефон следователя Пака и начал что-то искать в картах, — вот, вроде бы сюда.       — И что это? — спросил Чонсон, всматриваясь в экран, на котором теперь отображалась конечная точка их маршрута.       — Если я ничего не напутал, и если это место всё ещё существует…       — Значит, ты всё-таки бывал здесь?       — Не то чтобы я помню эти поездки очень хорошо, — начал Чонвон, — после того, как отец заканчивал свои дела, мы обычно ели неподалеку, в одном местечке, которое располагалось на взгорье. Оттуда порт был весь как на ладони.       — Раз вариантов у нас больше нет, попробуем оттуда, — сказал Чонсон, — ещё и поедим, если они открыты. Вообще замечательно.       — Голоден? У меня где-то шоколадные батончики в рюкзаке были.       — Не голоден. И вообще это я тебя вырвал из дома, когда ты только-только пришёл с работы. Так что жаловаться на голод должен не я.       — Я привык, так что…       — Привык к чему? — с настороженностью в голосе спросил следователь Пак.       Ответа не последовало. Отчего-то врать Чонвону не хотелось, но сказать правду означало бы признаться самому себе в том, что он не в порядке. Ничего не изменилось.       — Послушай, — сказал Чонсон, — всё это время я пытался не давить. Только если ты сам не захочешь рассказать. И всё же я хочу понять.       — Понять что? — отстранённо спросил Чонвон.       — Почему ты никогда не выбираешь себя? Даже в таких мелочах.       По телу прокатилась дрожь, и Чонвон в замешательстве посмотрел на следователя Пака. Ранки на пальцах снова изодраны, в голове ворох мыслей, к горлу подступает ком.       — Это было слишком, да? — спросил Чонсон.       — Нет, я просто… — Чонвон кусал губы, — я не заслуживаю этого. Тебе не стоит обо мне беспокоиться.       Едва ли он мог бы вынести тот факт, что станет обузой ещё для кого–то, даже если дело касалось простого человеческого сопереживания. Для него само его существование было невыносимой тяжестью. Что же до других людей, которые так или иначе решали приблизиться?       — За кого мне беспокоится, я сам решу, — отрезал Чонсон.       — И правда, это твоё дело, — устало выдохнул Чонвон, — я прошу только об одном: не делай ничего из чистой жалости.       — Кто сказал, что я тебя жалею? Я не слепой и прекрасно вижу, что у тебя проблемы с головой. Ты патологический лжец с комплексом бога. А ещё почему-то решил, что обречён. Сам выбираться из этого дерьма не хочешь, и другим не даёшь тебе помочь.       — Тогда почему ты не уходишь? Почему при каждой нашей встрече продолжаешь выворачивать душу наизнанку? Зачем тебе всё это? — едва слышно произнёс Чонвон.       Джей много думал о том, чем это может для него обернуться. Спасать другого человека, который сам себя топит, у него не было причин. Но как ножом по сердцу были новые красные полосы, которые он видел на руках. Каждый раз он думал, что поговорит, что непременно поможет, потому что пообещал себе: любой, кто разделяет с ним один путь, будь то мысли, стремления, не будет несчастен. Он опять взваливал на плечи непосильную ношу и тянул всё на себе. Почему-то это казалось правильным.       — Потому что мы оба ненормальные, — сказал Джей, — просто каждый по-своему.       — По тебе видно, — фыркнул Чонвон.       — Сочту за комплимент.       Дорога теперь шла в гору. Чёрный пикап остался позади, свернув на предыдущем повороте, и теперь грузовику одному предстояло петлять по серпантину, благо, недолго. Совсем скоро в поле зрения попало что-то отдалённо похожее на парковку. Машину пришлось бросать прямо там. Оттуда прямо в горку вела лестница, вымощенная плиткой. Освещения не было, впрочем, как и уверенности в том, что они вообще попали туда, куда нужно.       — Твою ж… — выругался следователь Пак, споткнувшись на ступеньках и чуть не выронив рюкзак, — интересно, сколько хозяева сэкономили на электричестве.       — Вряд ли ночью здесь много гостей, — ответил Чонвон, когда они дошли до первого пролёта, и включил фонарик на телефоне.       Какое-то время они шли в тишине, нарушаемой только пением ночных птиц. Недосказанность давила на голову: Джей думал о том, что погорячился и опять сделал своими словами кому-то больно, хотя в сотый раз себе повторял быть аккуратней. Хотя бы с теми, на кого ему не плевать.       — Прости, — уверенно и громко сказал он, — я часто рублю с плеча. Ты не заслуживаешь такого отношения к себе.       — Ну, если уж сравнивать нас двоих, то я явно не подарок, — Чонвон остановился, чтобы перевести дыхание и запрокинул голову к небу.       Сквозь кроны деревьев пробивались проблески звёзд, которые здесь, за городом, были видны куда лучше. Чонсон тоже взглянул наверх.       — Подарок или нет, ты человек, который достоин лучшего, — сказал он.       — Почему ты так в этом уверен? — Чонвон нахмурился.       — Потому что тебе слишком рано пришлось повзрослеть. Иначе почему ты уже пытаешься свести счёты с жизнью?       — А откуда ты берёшь силы жить? Почему не сломался? Почему продолжаешь просыпаться изо дня в день, если шансы на то, чтобы всё исправить, ничтожно малы?       — Ты знаешь ответ. У меня на это те же причины, что и у тебя.       Чонвон улыбался, но на душе была тоска, которая отдавала ноющей болью в груди.       — Как думаешь, у нас получится? — спросил он в надежде услышать положительный ответ.       — Я не знаю, — Чонсон ответил не сразу, — Правильного ответа на этот вопрос нет. Мне хотелось бы сказать «да», но это дало бы ложную надежду. Нам остаётся просто продолжать.       — Наверное.       Они поднимались всё выше и выше до тех пор, пока впереди не показалась неоновая вывеска. Там же, на рекламной доске, мелом был нарисован указатель. Впрочем, не то чтобы он был нужен. Когда последняя ступенька осталась позади и парни вышли на площадку под открытым небом, их внимание привлекло нечто, похожее на уличное кафе. Рядом располагался ларёк, где одинокий старенький повар раскатывал тесто.       — Это то место, — сказал Чонвон и сразу побежал к смотровой площадке.       Оттуда было видно весь залив Йонильман, а сбоку, чуть поодаль располагался сам порт. Однако же туман постепенно сгущался и опускался ниже.       — Нужно спешить, — Чонсон достал из рюкзака бинокль и принялся его настраивать.       — Нормально приближает? — поинтересовался Чонвон.       — Секунду… Да! В самый раз. Взгляни, — следователь Пак передал бинокль, а сам обернулся и посмотрел в сторону ларька, — что будешь есть?       — Хотток, — незамедлительно ответил Чонвон и сам же смутился своей реакции, — если они их ещё продают…       — Принято, — Чонсон улыбнулся, схватил кошелёк из сумки и удалился.       Чонвон хотел было что-то сказать, но вместо этого просто посмотрел следователю Паку вслед и попытался в голове сформулировать хоть одно нормальное определение того, что произошло недавно. Ему не верилось, что ему на пути повстречался человек, который готов был принять его любым.       С Сону было по-другому: они росли вместе, училилсь быть друг с другом на протяжении долгого времени, видели друг друга во всех возможных проявлениях. Сону казался Чонвону чем-то нерушимым, тем, что будет всегда рядом. Почти то же он мог сказать и про Рики: мальчик, с которым Чонвон познакомился на пороге взрослой жизни, успел стать неотъемлемой её частью. Время объединяло их троих.       Чонвону страшно впускать нового человека в свою жизнь по многим причинам. Одна из них — он сам.       Чонсон сам не знает, на что подписывается.