Навеки твой Вергилий

      Чонсон проснулся так же быстро, как и заснул. Лёжа на кровати, он перебирал в голове картины сегодняшней ночи и не мог успокоиться. То, что он сегодня видел, было ничем иным как стечением обстоятельств, которое никто не был в силах предугадать. Он не страшился самых ужасных исходов, его пугала неопределённость. А вылазка в Пхохан ответов никаких не дала.       Меньше всего его интересовало, кто были эти люди, которых пришлось преследовать столько времени. Они всего лишь пешки, не более. В порту их уже ждали. Вот только кто эти люди в официальных костюмах, которые приветствовали друг друга рукопожатиями? Что было в тех огромных контейнерах, из которых выносили коробки? За что пришлось заплатить столько? (как опрометчиво было на людях пересчитывать всю сумму, но кто бы им помешал?)       Картинка не складывалась, хотя предположения играли самыми разными вариациями. Хотелось забыться хотя бы ненадолго.       Следователь Пак на цыпочках пробрался на балкон и постарался тихо закрыть дверь: Чонвон уже спал. Гостиница, где они остановились, располагалась на утёсе, носом уходившим в сторону пляжа. С их балкона, вероятно, открывался вид на море, вот только туман уже окончательно опустился на землю. Чонвон ни под каким предлогом не позволил сесть за руль.       Джею бы ещё вздремнуть — дорога назад впереди — но поток мыслей не успокоишь просто так. Он много думал о том, какой следующий шаг предпринять. В рукаве ни одного туза, а сдаваться он не привык.       Джей всё больше думал о предложении Чонвона. Разработать дело о торговом центре казалось более простой задачей, но они бы потеряли драгоценное время на судебные тяжбы. Решение вряд ли было бы вынесено в их пользу. Слишком много условностей и так мало фактов.       Ко всему прочему, его отстранение заканчивалось на следующей неделе. Раньше Джей был бы рад вернуться. Но теперь его всё больше тяготила мысль о том, что придётся действовать по указке капитана Ли.       «Как давно это было?», — подумал Джей. Как давно он радовался, что стал карающей рукой правосудия и чувствовал удовлетворение от того, что избавляет мир от зла? Юношеский максимализм покинул его давно, и на работу он уже не шёл с горящими от предвкушения глазами. В душе всё же теплилась искорка облегчения, когда за решётку отправлялись отъявленные негодяи. На смену пришёл холодный рассудок, причём во всём. Мешало ли ему это? Нисколько. Потому что жизни вне работы для него не существовало. Он и не помнил, когда в последний раз выбирался куда-то. Впрочем, это ничем не отличалось от досуга Сонхуна. Воскресные вечера, проведённые за банкой пива и просмотром какой-нибудь очень плохой комедии были для них обыденностью. Джей бы отдал сейчас всё за эти моменты.       За спиной послышался скрип двери.       — Не спится? — спросил Чонсон.       — Не то чтобы, — зевнул Чонвон, — сон плохой приснился. А ты сам чего тут?       — Да так. Стою медитирую.       — С больно недовольной миной ты это делаешь, — Чонвон облокотился на перила, — тебя что-то беспокоит? Помимо очевидного.       — Не бери в голову.       — Нет, так не работает, — Чонвон подошёл ближе и попытался выловить взгляд Джея, который то и дело блуждал где-то, но никак не останавливался в одной точке, — если уж ты беспокоишься за меня, позволь и мне сделать что-то в ответ.       — Помнишь, ты говорил ничего не делать из чувства жалости? Так вот я тебя прошу не делать ничего из чувства вины.       — То есть ты так обо мне думаешь? А если я скажу, что искренен по отношению к тебе?       — Что ты имеешь в виду? — Джей наконец посмотрел на Чонвона.       — Да, изначально мои мотивы были куда более очевидными, они и остались такими же. Именно я тебе написал с намерением посадить отца за решётку. У тебя была причина согласиться, это понятно. Вот только одного я не учёл: у людей есть чувства. Пережив столько всего вместе, думаешь, мы в одночасье станем друг другу незнакомцами? Когда-нибудь весь этот бедлам закончится. Но я хочу и дальше общаться с тобой, потому что ты мне интересен, — в его взгляде сквозила неподдельная уверенность в собственных словах. Сейчас он казался повзрослевшим, решительным, твёрдо стоящим на ногах. Ему хотелось верить.       — Что ж, значит, я поспешил с выводами, — сказал Джей и похлопал Чонвона по плечу, — собирайся, через 15 минут выезжаем.

***

      Время перевалило уже за 9 утра, когда на горизонте показался Сеул. В лучах рассветного солнца город оживал, становился суматошным, даже несмотря на то, что путь лежал через окраину.       — Если сейчас сунемся в центр, простоим в пробках часа 3, — констатировал Чонсон.       — Мне всё равно влетит за опоздание на работу, — ответил Чонвон, как вдруг зазвонил телефон, — ну, вот, меня уже потеряли.       На звонок пришлось ответить:       — Да, хён. Нет, я сегодня развожу документы, иначе поставщики нас оставят ни с чем. Да, я помню. Поезжайте с Рики прямо туда. После выступления я подъеду. Да, на связи, — Чонвон повесил трубку.       — Развозишь документы, значит? — спросил Чонсон.       — «Сегодня» — понятие растяжимое, но нужно успеть до вечера. Встречи с поставщиками согласую сейчас.       — Куда ехать?       — Куда угодно, лишь бы не в пробках стоять. Сейчас час-пик, да и в метро не протолкнешься. Поеду чуть позже. Ненавижу давку.       — Значит, в обход, — сказал Чонсон и свернул на эстакаду.       Трасса была пустая, но стоило только заехать в Сеул с западной стороны Содэмунгу, как движение замедлилось.       Грузовик петлял по маленьким улочкам, то поднимаясь в гору, то спускаясь с неё.       Чонвон впервые был в этой части района, поэтому то и дело озирался по сторонам. Создавалось такое ощущение, будто весь колорит был сконцентрирован именно в этом месте. В центре города такого мало: лестницы здесь были разукрашены яркими красками, через пару кварталов от какого-нибудь небоскрёба мог находиться самый обычный рынок, повсюду были яркие, нисколько не соответствующие стандартам современного дизайна, вывески. Всё в этом месте бурлило жизнью.       Прошло не больше получаса, прежде чем Чонсон свернул в очередной переулок и наконец припарковался.       — Приехали, — сказал он.       Чонвон спрыгнул на землю и осмотрелся. Перед ним высился дом старой застройки. Он был небольшим: всего в два этажа. На первом располагался копицентр, а вот второй был больше похож на жилое помещение. Чонвон любил маленькие дома. В больших ему с детства было неуютно, порой даже страшно.       — И где мы? — спросил он.       — У меня дома, — Чонсон схватил рюкзак и кивнул головой в сторону.       Они свернули за угол и сразу оказались на лестнице. Поднимаясь наверх, Чонвон смотрел по сторонам. Здание находилось на высоком холме, оттого вид на окрестности открывался потрясающий. Отсюда были видны телебашня, всё ещё покрытые лёгким туманом вершины гор и железнодорожная станция. Однако здесь, среди таких же маленьких домов и переулков было тихо, словно это место оторвано от остальной части города. Здесь было спокойно.       Ключ в замке провернулся два раза.       — Милости просим в нашу скромную обитель, — сказал Чонсон и распахнул дверь.       Из коридора пахнýло чистотой. Внутри было так светло, что Чонвон на мгновение прикрыл глаза. Из панорамных окон бил солнечный свет. Он заливал всё помещение яркими лучами и радужными бликами играл на стенах. Внутри было тепло.       Прихожая сразу переходила в просторную гостиную. Чонвон останавливался взглядом на всём подряд. Вдоль одной стены расположился книжный шкаф, сверху донизу заставленный папками для бумаг. Посреди комнаты стоял диван, с противоположной стороны — телевизор. Около него находились коробки, из которых чуть ли не вываливалась одежда. Рядом был маленький столик, который представлял собой средоточие беспорядка. На нём горой валялись кисти, листы бумаги, тетради и холст с явно незавершённой картиной. Чонвон подошёл ближе и наклонился, чтобы лучше рассмотреть. Краски сливались во что-то тёмное, больше напоминавшее подвал, и только из угла через окно светило солнце.       Чонвон встал на месте как вкопанный. Эти резные решётки на окне он не спутает ни с чем.       — Кофе будешь? — из-за спины послышался голос Чонсона, — а, ты здесь. Пойдём на кухню.       — Это ты нарисовал? — спросил Чонвон, не отрывая взгляда от картины.       — Нет. Брат.       — Он говорил, что это такое?       — Не успел. Он начал её за день до аварии. Я решил оставить всё, как есть. Чтобы, когда он придёт, здесь было всё… ты понял.       — Чтобы он смог закончить начатое?       — И это тоже. Пойдём, чайник уже закипел.       Чонвон наконец смог оторвать взгляд от картины и на ватных ногах пошёл за следователем Паком.       Они оказались на маленькой кухне. Здесь было светло так же, как и во всём остальном доме.       За барной стойкой стояли две кружки. Пока Чонсон разливал кипяток, Чонвон забрался на стул и уставился в одну точку, покручивая красную нить на запястьи. Мыслями он был далеко отсюда и никак не отреагировал, когда следователь Пак сел напротив.       Чонвон чувствовал, что опять закапывает себя.       — Всё в порядке? — спросил Чонсон.       — А? Да. Задумался просто. Сегодня вечером выступление. После того, как улажу рабочие вопросы, поеду в мастерскую.       — Тебя подвезти?       — Я своим ходом.       — Оборудование?       — Оно уже на месте. Спасибо, — сказал Чонвон и сделал глоток, — паршивый у тебя кофе.       Чонсон улыбнулся.

***

      Руки дрожат, ладони потеют, разум в смятении, впереди полный зал людей. И им всё равно, что у тебя на уме. Ты всего лишь актёр, отыгрываешь свою роль для того, чтобы другие позабавились. Никому нет дела до тебя: просто выйди и сделай, что требуется.       Чонвон так не может.       Если он открывается, то по-настоящему. Если проживает выступление, то до конца.       А сейчас у него внутри засело едкое чувство вины, которое не даёт нормально жить и которое разъедает изнутри. Он и сам не может сказать, почему так, но по-другому не умеет. Позволить себе быть счастливым означало бы принять всё: своё тело, мысли, чувства.       Чонвон так не умеет.       И сейчас ему остаётся действовать по принципу «будь что будет».       Каждое выступление как последнее. Он и правда думает, что каждый раз проживает маленькую жизнь на арене. Жить в реальности нестерпимо больно, оттого он отдаётся целиком и полностью своей мечте здесь, в собственном «Сошествии».       Чонвон бы и рад забыться хотя бы сейчас и отпустить всё, что гложет его в реальности. Но тогда зачем эти выступления, которые обнажают душу? Тайна задумки либо уйдёт с ним в могилу, либо останется в памяти хотя бы одного человека.       Они с Чонсоном даже не договаривались встретиться сегодня. Но отчего-то хотелось верить, что в зале будет тот самый зритель, который увидит и поймёт.       Сегодня никаких полётов под куполом или акробатических номеров — почти что театральная постановка: амфитеатр, лжеучителя, проповедующие ересь, и коробки с человеческий рост, в которых исчезают виновные — старый фокус, но и не на него делалась ставка. Исчезновение дурного, наказание виновных — вот точка отсчёта.       Всё выступление он вспоминал те слова из книги про благодатный свет* и уже знал, как поступит.

***

      Сумрак окутывал со всех сторон, когда Чонвон вышел на парковку. Вокруг было пусто, а самое главное — тихо. Только издали был слышен шум машин, проезжающих по магистрали. Ночной воздух пробирался в лёгкие и холодил кончики пальцев.       Чонвон засунул руки в карманы джинсовки и сел на ступени, ведущие ко входу в цирк. Он вдохнул полной грудью и прикрыл глаза. Он был без сил. Из него будто вытащили душу, рассмотрели под микроскопом и, опустошённую, вернули обратно. И так каждый раз. С одной стороны, он хотел приблизится, с другой — боялся этого, как огня.       Он видел Чонсона в зале. Видел, как на него смотрели. Видел и теперь колебался в своём решении. Оставить всё как есть? Пойти до конца и, возможно, проститься с жизнью? Сомнения поедали изнутри, а время всё шло.       Послышались шаги. Рядом кто-то сел и спросил:       — Данте значит?**       Чонвон вздрогнул, но не спешил открывать глаза.       — Как тебе это вообще пришло в голову? — продолжал голос, — значит, именно так ты видишь собственный путь? Или правильнее сказать «наш путь»? И как я раньше не догадался… Нет, ты правда ненормальный.       — В чём же? — Чонвон повернулся и пытливо посмотрел на Чонсона, как смотрел тогда, в их первую встречу.       — Ты думаешь, что твоя жизнь ничего не стоит, а потому вытворяешь, что вздумается. Но это не сюжет книги, который ты зачем-то решил претворить в жизнь. Не думал, что окажусь настолько прав, когда говорил, что ты решил поиграть в бога.       — Ты так ничего и не понял… — Чонвон обессиленно выдохнул и поднялся в надежде уйти отсюда поскорее.       — Тогда объясни, — следователь Пак вскочил и подошёл ближе, — потому что сейчас ты убегаешь от меня. Я не хочу этого.       Чонвон смотрел на него в надежде, что не придётся объяснять. Произнести вслух — значит открыться. За правду о себе он боялся быть покинутым, в ответ на честность — потерять нечто значимое.              — Я так устал от этого всего, — выдохнул Чонвон и опустил голову на чужое плечо.       В следующее мгновение его притянули ближе. В объятиях было тепло. Особенно когда Чонсон склонился к шее, когда шептал на ухо успокаивающие слова, когда гладил по голове.       В этот момент Чонвону было легко, как будто он сбросил тяжёлый груз с плеч. Но вместе с тем в голове всё больше утвердилась мысль, что оказанное ему доверие придётся подорвать.