πῦρ + λαγνεία (Пиролагния)

      Тайна открылась четыре года назад. Юнги тогда был на третьем курсе факультета информационных технологий, куда он поступил с расчетом как можно меньше в последствии взаимодействовать с людьми, а Чимин на втором — управления и бизнеса. Он же в этом вопросе исполнял желание отца за неимением собственных.       У них не было точек соприкосновения. Более того, Юнги максимально избегал контакта с кем-либо, хоть не всегда ему это удавалось. А Чимин со своего пьедестала ЧСВ со всей надменностью смотрел не на людей, а сквозь них, для него никого и не существовало вовсе.       И тем не менее, Юнги про богатенького сыночка семьи Пак был наслышан, впрочем, как и все в их универе. Юнги пусть и пытался отстраниться от одногруппников, но, к его огорчению, не все были с этим согласны. Учился с ним один паренек по имени Хосок, что свято был убежден в том, что они лучшие друганы, а потому везде за ним ходил, на всех совместных парах с ним сидел и с ним же обедал. Что поначалу Юнги жутко бесило, но со временем он привык и к Хосоку, и к его бесконечному трепу. Однако, к сожалению, всю его болтовню фильтровать не получалось, а потому те или иные факты все же достигали его мозга.       Впервые о Чимине он услышал, как о зазнавшемся первокурснике, что посмел не прийти на посвящение. К слову, Юнги на своем не был тоже. Потом оказалось, что первое впечатление Хосока подтвердилось: надменный парень был категорически невыносим. Он не проявлял ни к кому ни дружелюбия, ни уважения. Всех игнорировал, даже преподавателей, осмелившихся с заискивающей улыбочкой обратиться к нему не по учебе. Но если же кому-то удавалось добиться его внимания, то тот неизменно об этом жалел, поскольку Чимин (по словам Хосока) был той еще агрессивной сучкой, способной не ущемить — растоптать достоинство любого, спустить с небес не на землю, а на дно самой глубокой и грязной лужи и хорошенько вывозить в ней.       Юнги же все это было не особо интересно, он даже толком не знал, о ком шла речь. Пока Хосок не принес очередной слушок о том, что Чимин, оказывается, гей.       Старший сын Паков, как стало известно из каких-то СМИ, был открытым гомосексуалом, но при этом совершенно недоступным ни для кого в том болоте, в которое он, в своем представлении, должно быть, нырнул с самих небес. Юнги же не был открытым ни гомосексуалом, ни гетеросексуалом. Наоборот, он был максимально закрытым, и у него были на то причины.       И все же после этой новости Юнги стало немного любопытно, кто же такой этот Пак Чимин. Выяснить это оказалось проще простого: и айтишником не нужно быть, чтобы уметь пользоваться гугл поиском, а через него находить и соцсети.       «Соска», — первое, что Юнги подумал об этом парне, увидев фото, поскольку на пятьдесят процентов оно состояло из его губ. И тогда ему стало понятно, почему вокруг него было столько шума, почему Хосок хотя бы раз в день возмущался, произнося его имя. Помимо того, что паренек родился с серебряной ложкой во рту и вел себя, как неприкосновенный айдол, он объективно был еще и неприлично красив и сексуален, что вызывало зависть у одних и желание обладать у других.       Юнги же, полюбовавшись обложкой (что в жизни оказалась еще притягательней, как он вскоре выяснил), идею прочитать эту книгу сразу отложил. Он не был из тех наивных глупцов, которые лелеяли надежду, что их фавка обратит на них внимание, даже если для этого необходимо было сменить ориентацию. (В те времена он ни за что бы не подумал, что Чимин однажды станет его личным сталкером). К тому же ему и вовсе нельзя было это самое внимание к себе привлекать. Ведь чем неприметней Юнги будет, тем дольше сможет контролировать собственную жизнь.       У них не было точек соприкосновения, они не должны были столкнуться. Но на третьем курсе Юнги и на втором Чимина случилось кое-что непредвиденное.       Юнги совершил ошибку. Ужасно глупую, но непростительную. Если бы декан на зачете его так не заебывал, он бы ни за что не допустил такую неосторожность. Он закурил в туалете. Закурил, не убедившись в том, что приоткрытые кабинки были абсолютно пусты. Закурил, щелкнув пальцами, создав пламя из воздуха. Закурил, использовав свой дар, который должен был ото всех прятать.       Когда же после первой затяжки Юнги выдохнул дым, ощутимо расслабившись, он, как в фильме ужасов, напоролся взглядом на чьи-то лоферы. Поднявшись от них по темным узким джинсам, пижонскому розовому жилету в цветочек, надетому поверх белоснежной рубашки, он выхватил лицо замершего у дверцы паренька и мгновенно признал в нем Чимина. Шок на его ангельски-красивом лице говорил сам за себя: он все видел. И Юнги было не отвертеться.       Он уже представлял, как о нем докладывают в полицию, как государство забирает его в свою армию, не дав даже доучиться, и как на всю жизнь привязывает для выполнения различных военных миссий, пока такой же одаренный не убьет его на поле брани.       У таких, как он, всегда было лишь два будущего: на службе у правительства либо в одном из мафиозных кланов. Жить, как нормальный человек, он мог, лишь тщательно скрывая свой дар, что ему удавалось на протяжении девяти лет. И как же нелепо было попасться вот так. Впрочем, у него был лишь один свидетель…       Юнги мог его убрать, сжечь прямо здесь в кабинке туалета. И с каким-либо другим человеком это наверняка могло сработать. Замаскированный под несчастный случай пожар по неосторожности от запретной сигареты. Все бы закончилось без лишних последствий. Но родители Чимина были богаты, а значит, для расследования смерти их сыночка могли привлечь и одаренных. И черт их знал, на что они были способны… Удалось бы Юнги спрятаться от них? Да и смог бы он вообще убить того, кто не сделал ему (пока что) ничего плохого, лишь являлся потенциальной угрозой? Юнги не был в этом уверен. Но он должен был сделать хоть что-то, например, припугнуть Чимина, попытаться убедить в том, что молчание было в его интересах.       Именно с этим намерением, выбросив сигарету в раковину, он шагнул по направлению к парню. Юнги не нужно было особо стараться, его обычное выражение лица всегда выглядело угрожающим и не действовало должным образом почему-то лишь на Хосока. А поскольку ему больше не было нужды прятать свою способность, все становилось в разы проще.       Но ситуация вышла из-под контроля, когда Чимин с каким-то несвойственным ему азартом в глазах сам схватил Юнги за толстовку и втащил в кабинку туалета, прижав к закрывшейся за ним двери.       — Я видел. Я все видел, — с ходу признался он, что говорило либо о его бесподобной тупости, либо о безумии.       Но он совершенно точно не был напуган, наоборот, это он пугал Юнги своим видом. Чимин был как-то совершенно нездорово воодушевлен, дико лыбился, а глаза горели восторгом. Что от незаинтересованного ни в чем и ни в ком парне ощущалось жутко, но все еще не лишало его привычной притягательности, она раскрывалась по-новому.       — Искры — это все, на что ты способен? — игнорируя понятие личного пространства, допрашивал Чимин, по-прежнему сжимая в кулаках ткань толстовки.       Отойдя от первичного шока, Юнги скинул с себя его руки и вернулся к своему плану, грозно выплюнув:       — Могу оставить от тебя горстку пепла.       Но он не успел сообщить, как следует себя вести, чтобы этого не произошло, еще прежде Чимин вновь до глубины души его поразил:       — Покажи!       Юнги его совершенно не понимал. Его проверяли? Ему не верили? Или же попросту сбивали с толку? Если последнее, то это работало. Впрочем, ему ничего не стоило закатать один рукав, приподнять ладонь до уровня лица и объять собственную кисть постепенно распространяющимся по пальцам пламенем, словно облачая в своеобразную перчатку. Бонусом к контролю над огнем ему досталась еще и фантастическая невосприимчивость.       Он ожидал от Чимина любой реакции, но точно не того, что он соблазнится мотыльком, прильнет щекой к его ладони. Юнги и погасить-то ее успел лишь за мгновение до, чем чудом уберег красивое лицо от безобразных ожогов, однако все же прогрел его кожу до красноты.       И, конечно же, вновь он не добился страха. В глазах, что ластившийся о ладонь Чимин томно приоткрыл, теперь плескалась похоть.       — Охуенно! — только и успел выпалить он, прежде чем неистово впился в губы напротив.       А потом…       Юнги толком не успел сообразить, как это произошло: как Чимин оказался перед ним на коленях с членом во рту. Осознал происходящее, лишь когда собственный стон подкатил к горлу. Но все еще до конца не мог поверить, поскольку в голове никак не укладывалось, что тот высокомерный парень, не подпускавший к себе никого, не позволявший себе даже есть с ними в одной столовой, вдруг снизойдет до того, что будет самозабвенно отсасывать кому-то вроде Юнги.       Однако вскоре ему стало ясно, что лишь с кем-то вроде Юнги это и могло произойти. Ведь Чимина крыло не от него самого, а от его дара. Парень сладко стонал, гипнотизируя пальцы, на которых вновь полыхал огонь, зажженный по его просьбе-приказу.       — Ты пироман, что ли?       — Пирофил, — поправил Чимин, выпустив член изо рта с характерным влажным звуком.       И не то чтобы это как-то ущемило гордость Юнги. Он и в самых смелых мечтах не мог представить (хотя, чего врать, мог и представлял), что Пак Чимин с его охуительными губами будет стоять перед ним на коленях и усердно вылизывать его ствол, придерживая рукой. А в реальности все обернулось тем, что Юнги, окончательно забывшись, уже сам втрахивался в податливый рот.       Лишь где-то на периферии сознания он с трудом, но сохранял мысль о том, что его рука все еще горела, и сжимать ей чужие волосы было не лучшей идеей. Хотя одержимый Чимин, похоже, был бы даже не против.