πῦρ + λαγνεία (Пиролагния)

      По ощущениям Юнги, он сомкнул отяжелевшие глаза лишь на минуту, но, судя по яркому свету, бившемуся в окно, это было не так. Но вовсе не это заставило его резко распахнуть веки, насильно вырвав из сна, а ворвавшийся в спальню Хосок.       — Охереть! — громко и бесцеремонно влетел он в комнату, даже не убедившись, не занималась ли их сладкая парочка ленивым утренним сексом. На его счастье — нет. — Я, конечно, ожидал чего-то подобного, но не думал, что это будет так…       — Котик, спали его волосы. Знаю, ты тоже сейчас об этом мечтаешь… — сонно пробубнил Чимин в шею Юнги, сладко причмокнув губами в конце.       И в целом, он был прав. Они добрались до кровати не так давно и на тот момент были истощены и физически, и морально. Оба. Потому если не поджечь, то хотя бы швырнуть что-то в Хосока очень хотелось. Но вместо этого Юнги вяло и откровенно незаинтересованно выдавил:       — О чем ты?       — А вы ночью ничего не слышали?       Чимин заерзал под боком лишь для того, чтобы они с Юнги смогли обменяться заспанными, но осмысленными, понятными лишь им взглядами. Ночью они не только слышали, а также видели очень много всего…       Юнги проснулся в тот момент, когда его тело уже совершало резкий рывок. Потому что из этого липкого мерзкого кошмара хотелось сбежать физически. Пусть все и было в его голове. В себя он пришел, когда уже сидел на кровати со стучащим отбойным молотком сердцем. Но соображал Юнги плохо, его будто оглушили. И все, о чем он мог думать: нельзя закрывать глаза. Поскольку под веками ждала ужасающая картинка: уродливая фигура, пузыри, плоть, сажа, кипящая кровь и пламя. Много-много пламени.       Чимина же разбудило то, как он шлепнулся щекой на подушку, когда из-за маневра Юнги съехал с плеча, на котором прежде мирно посапывал.       Прошипев ругательства, он вяло уселся следом. Но в ситуацию включился быстрее Юнги.       — Тот мудак под мостом? — прижавшись щекой к лопатке, прошептал Чимин.       Ответа не последовало. И это лишь подтвердило, что он попал в точку.       Чимин оставил пару легких поцелуев на плече, накрыл ладонью грудь, где в бешеном темпе трепыхалось сердце и, слабо надавив, уложил Юнги обратно.       Его бы накрыло еще раньше, но другие более важные на тот момент проблемы требовали решений, потому он ни сознательно, ни подсознательно не позволял себе отвлечься на вину. Но сейчас, когда мир для них остановился, превратившись в день сурка, а Юнги ощутил относительную безопасность, кошмары вырвались наружу.       Чимин опустился рядом, так и не убрав ладонь с области сердца. Он осторожно льнул, боясь затруднить и без того сбитое дыхание, и успокаивающе поглаживал грудь.       — Котик, ты не убивал его, не мучайся.       Столь абсурдное заявление Юнги, конечно же, проигнорировал. Его губы пересохли от тяжелого дыхания, и он их нервно облизнул.       — Его убил я, — промурлыкал у уха Чимин.       Но тут Юнги уже не выдержал и одарил его особым взглядом. Так смотрят исключительно на беспросветно тупых. Но Чимин не оскорбился и продолжил совершенно невозмутимо:       — Помнишь же, что сказал Хосок? Я получаю все, что хочу. Я хотел жить, и я хотел, чтоб его там не было.       Юнги нахмурился.       — Согласись, если бы не я, ты бы его не тронул, хотя сомневаюсь, что мир без него что-то потерял… Это исключительно моя вина. Ты был моим оружием, моей спичкой. Ты мог подумать, что это было твоим решением, но теперь, когда мы знаем, что Вселенная на моей стороне, так ли это в действительности? Тебе незачем волноваться о своей человечности, Юнги. Если кто и бесчеловечен, то это я.       Чимин обнимал уже увереннее, цепче, обвивал всем собой, как лианой (хотя ему больше подходило сравнение с венериной мухоловкой), не боясь удушить. Ведь с каждым его словом, с каждым потиранием щеки о плечо и ласковым поглаживанием ладони, Юнги становилось все легче. Спокойнее.       — Про Вселенную еще ничего не доказано. Но последнее бесспорно, — ровно согласился он.       — Эй! Ты должен был оговорить меня, сказать, что я душка! — Чимин притворно надул губки. Но они оба понимали, что он лишь красовался.       Юнги сильнее повернулся к нему, чтобы заявить прямо в бесстыжие глаза:       — Нет, ты тот еще дьявол. Чертенок.       И Чимин не сдержал улыбки.       — И то прав… — он не смог договорить, поскольку Юнги вдруг сократил то ничтожное расстояние, что между ними было, и уверенно, но без животного напора, прижался к пухлым губам, затыкая.       Это был нескромный, подавляющий, но медленный и томный поцелуй, лишенный грубости. Будто наконец в их городе наступило перемирие. И вместо перестрелок, от которых все давно устали, запускали фейерверки.       Конечно, Юнги не принял слова Чимина за истину. Да, в них имелась определенная логика, ведь ему так долго удавалось придерживаться железного правила, но почему-то оно мгновенно поддалось коррозии и рассыпалось, как только дело коснулось Чимина. Возможно, провидение Вселенной в данном случае имело место быть. И все же кровь была на руках Юнги, а не чьих-то еще.       Но за это желание забрать на себя его вину, его крест, он был Чимину благодарен. Что он и пытался выразить в непривычно ласковых поцелуях и крепких объятиях.       — Ты весь липкий и противный, — пусть с хитрой улыбкой, но это не было издевкой, всего лишь констатация факта.       Что было неудивительно, ведь Юнги проснулся в холодном поту, несмотря на обилие жаркого пламени в его сне.       — Может, в душ? Вряд ли ты сейчас захочешь снова спать…       Уже будучи в ванной, Чимин вязко чмокал Юнги, пока стягивал с его бедер спортивки, что тот натянул, только чтобы дойти досюда, на случай, если кто-то еще не спал. Но нет, Чонгук беззаботно дрых, отвернувшись к спинке, а Хосок — развалившись на полу в форме звезды. Чему Юнги немного удивился, поскольку думал, что хозяин дома отстоит за собой хотя бы диван.       Чимин получал ответные ленивые (вовсе не из-за сонливости, а потому что Юнги все еще был в подавленном настроении) поцелуи. Но в какой-то момент чертенку пришлось неохотно оторваться от губ, чтобы спустить чужие штаны, что застряли в районе колен, полностью, а когда он вновь выпрямился, его встретило неожиданное:       — У тебя влюбленные глаза.       И они тут же затухли, как и любой намек на улыбку. Чимин с холодом отстранился и отвернулся, занявшись уже своей наспех натянутой одеждой. Юнги он предпочел не видеть, чтобы его снова не обвинили невесть в чем.       — Ну уж прости, — хмыкнул он, будто это вовсе не его только что выбило из колеи одно единственное слово.       Юнги накрыл ладонью его косую мышцу, что рисовала одну из палочек буквы «v», и развернул Чимина к себе обратно.       — Любить так плохо? — голос звучал безэмоционально, но недоумение ощущалось в самом вопросе.       — Страшно, — зачем-то признался тихо Чимин, по-прежнему пытавшийся избегать взглядов на Юнги.       — Почему?       Губы дрогнули и искривились в ухмылке. Будто бы, если Чимин бросал вызов, становилось не так больно.       — Те, кого я люблю, имеют тенденцию умирать.       — Кто умер?       — Мама.       Его неправильная улыбка не продержалась долго. Возможно, потому что Юнги ее своей не поощрил. Он был совершенно безучастным, когда ковырялся в самой глубокой и болезненной ране. Но лишь потому Чимин и позволял это делать, потому не скидывал с себя горячих рук и не сбегал. Лишь хладнокровные хирурги вызывали доверие.       — Ты был маленьким, — не догадался, припомнил сухой факт из биографии своего сталкера. — Твой дар тогда еще не проявился.       — Да.       — Теперь все иначе, мир крутится так, как того хочешь ты.       — Ты сам сказал: это еще не доказано.       Ладонь Юнги соскользнула с красивого подкачанного тела. Но не чтобы оставить, а чтобы позвать за собой после, когда Юнги перешагнет бортик.       — Верно, — наконец ухмыльнулся он, выдав хоть какую-то эмоцию. — Возможно, мы все смертники, которых обнадежил один полоумный.       И по лицу Чимина растеклась ответная веселая улыбка. Приняв ладонь, он забрался в ванну под прохладные струи воды.