Наказание Аслана

Сьюзен нравилось в Америке. Когда они с Питером только приехали из Англии, ей все здесь казалось слишком непривычным: язык, манеры, даже мода. Раздражала легкая расхлябанность, сквозившая в поведении молодых людей. Но она быстро привыкла, даже полюбила эту страну. Америка умела завлекать и отвлекать — в Америке Сьюзен забывала о Нарнии, забывала о войне, забывала о прошлом. Питер ее не осуждал — иногда ей казалось, что он и сам все пытался забыть. Он читал газеты, но никогда не обсуждал с ней новости. Он начал курить, но никогда не делал этого при ней. По ночам Сью слышала, как брат ворочается в постели: он часами не мог уснуть. Утром они не говорили об этом. Она хотела спросить, в порядке ли он, но не была уверена, что готова услышать ответ. Они не говорили о Нарнии и почти не говорили о Люси и Эдмунде, только читали вслух их письма, иногда прорывавшиеся через Атлантику. Когда в очередном письме Люси восторженно написала об их с Эдом возвращении в Нарнию, о взрослом Каспиане, о «Покорителе зари», о приключениях — Сьюзен сразу поняла, что в этом письме нет ни слова, ни мысли Эдмунда. Она знала его, знала его слишком хорошо и понимала как никто другой: он не был счастлив там, в Нарнии. Но и в Англии он был несчастлив. Люси писала как-то, злилась, что брат хотел уйти добровольцем на фронт. Сью знала: Эдмунд всего лишь пытался сбежать. Она сама сбежала, уехала с Питером в Америку. Это почти спасло ее. Вот только, просыпаясь под утро от очередного кошмара, она тихонько прокрадывалась в комнату старшего брата, брала его пачку сигарет. И закуривала, выбегая босиком на крыльцо. Она жаждала окончания войны и одновременно боялась этого. Одна мысль о возвращении в Англию была для нее и болезненна, и сладка. Сьюзен было восемнадцать — и тридцать один. Она была юной девушкой — и считала себя взрослой женщиной. Она красилась помадой и курила мужские сигареты, но всегда знала, что не это делало ее взрослой. Она повзрослела тогда, в Нарнии, когда грубые мужские руки хватали ее за груди, а в ушах звенел крик Эдмунда. Не трогайте ее. Не трогайте ее! Не трогайте ее… Это была их тайна. Тайна, сводившая с ума, как возбуждение или боль. В их тайне были ее слезы и его измазанный чужой кровью меч. В их тайне был Питер — который не должен был знать. В их тайне была Люси — которую они должны были защищать. В их тайне были кошмары Сьюзен, и был Эдмунд, пробиравшийся по ночам в ее покои, чтобы убаюкивать ее в своих руках. В их тайне был Аслан, в которого они больше не верили.

***

Сьюзен подняла голову от сложенных на столе рук — сама не заметила, как смогла уснуть. Над ней склонился Питер. — Лу написала, — сказал Питер, и в его голосе слышался испуг. «Папа погиб. Эд в госпитале. Приезжайте. Лу». У Сьюзен кружилась голова. Вокруг — их дом в Америке. Рядом — Питер с телеграммой из Лондона. Сьюзен казалось, что она сходит с ума. «Папа погиб». В ней ничто не отозвалось. Через запятую — Эдмунд в госпитале. Почему папа погиб, а Эдмунд в госпитале? У него не воспаление легких. У него война. Они собрались в тот же день, но не могли достать билеты. «Наш брат может умереть!». Им в ответ: «Наши братья умирают каждый день». «Война, война, война», — набатом стучало в голове Сьюзен. — Мы не успеем, не успеем, — испуганно шептала Сью, чуть не плача. Питер не говорил ни слова. Питер обнимал ее за плечи, стараясь утешить, хотя не мог утешить даже самого себя. Лежа в каюте и едва сдерживая тошноту от морской болезни, Сьюзен думала об Эдмунде. Они были близки — тогда, в Нарнии. Он — уже взрослый мужчина, она — взрослая женщина. Он был тих и суров. А она помнила, как горели его глаза, когда он убивал тельмаринцев одного за другим, одного за другим, потому что они посмели осквернить ее тело. Сьюзен не умоляла его остановиться. Ее тайна должна была быть погребена с их телами. Сьюзен — Великодушная. Она милосердна, она не убийца. Вместо нее убивал Эдмунд. Когда они вернулись в Англию из Нарнии и вновь оказались детьми, это подкосило их. Люси часто плакала, а Питер часто дрался — вымещал злость. Эдмунд совсем замкнулся в себе и целыми днями мог не проронить ни слова. А Сьюзен ощущала себя ребенком и женщиной и не знала, как с этим справляться. Она приходила по вечерам к Эду, и они вдвоем, на цыпочках, стараясь не разбудить Пита, выходили на улицу и смотрели на звезды. И в тот короткий миг они будто возвращались в Нарнию. Это была еще одна их тайна, в череде многих их тайн.

* * *

Когда они с Питом ступили на английскую землю, у нее закружилась голова: от знакомого воздуха и волнения. Так непривычно было возвращаться домой. Они отправились в родительский дом и сразу увидели Люси: укутавшись в отцовскую шинель, она спала на диване. Рядом валялись ее туфли и сумка — у нее не было даже сил раздеться. Сьюзен опустилась на колени рядом с диваном, дотронулась до нахмуренного лба сестра и с трудом сдержала слезы. Люси проснулась через пару часов. Растрепанная со сна, с синяками под глазами, она казалась старше своих лет. Сьюзен корила себя: как они с Питером могли оставить младших одних? Им не следовало уезжать. — Эд почти не приходит в себя, — сказала Люси, — у него слишком сильно повреждена голова — доктор боится, что с ним может быть не все в порядке, когда он очнется. И еще много других ранений… Всхлипнула. — Но что случилось? — Мы были у тети с дядей. Папу отпустили к нам всего на пару дней, и он должен был уезжать обратно на фронт. Эд решил проводить его до Лондона. Я тоже хотела — но меня не взяли… А потом Эд не вернулся. Он должен был приехать вечерним поездом, но не приехал. И утром не приехал. Я дождалась вечера и вместе с тетей поехала в Лондон. Там мы дошли до квартиры, думая, что он мог задержаться дома…а там — телеграмма. Что нам нужно срочно явиться в полицию… Когда Люси заплакала, Сьюзен крепко обняла ее. — Нам сказали, что Эда и папу нашли при разборе завала какого-то дома. Взорвалась неразорвавшаяся бомба. Эда нашли только на следующий день. Все это время он был под завалами вместе с папой и чудом остался жив… Люси совсем разрыдалась и уткнулась в плечо Сью, которая сама едва сдерживалась, чтобы не заплакать. Питер лишь уткнулся в ладони, думая о брате. Как он переживет все это? Когда они вернулись из Нарнии в первый раз, прошло лишь несколько дней, прежде чем они узнали о гибели их матери под немецкими бомбами в Лондоне. Но и тогда, и теперь, узнав о том, что случилось с отцом, Питер не был безутешен от горя. Он не видел родителей больше пятнадцати лет. Он растил сестер и Эда без родителей. И они слишком долго были счастливы в Нарнии, так счастливы, что уже позабыли и о войне, и о родителях. Они все — но только не Эдмунд. Эдмунд, который возвращался под бомбежки домой, чтобы сохранить фотографию отца. И вот теперь он едва не погиб вместе с ним! Они насилу уговорили Люси поспать, а сами отправились в госпиталь. Приближалась ночь, но они не могли ждать. Госпиталь был переполнен: больных клали в коридорах и всюду чувствовался запах крови и спирта. В большой палате, с ранеными и больными детьми, Сьюзен увидела Эдмунда. Брат был бледен и совсем исхудал; он будто терялся в больничной койке, в тонком одеяле, накинутом на плечи. Сью присела на его постель, дотронулась до перебинтованной головы, провела по исцарапанному лицу. Она чувствовала напряжение Питера, стоявшего рядом, его злость на собственное бессилие. Когда они вернулись домой, Питер все повторял: — Он очнется, очнется. Вот увидишь, все будет хорошо. Питер развел кипучую деятельность: ездил в госпиталь, общался с врачами, искал лекарства, работал. А Сьюзен часами сидела в палате рядом с Эдмундом. Он почти не приходил в себя, никого не узнавал. Сьюзен прикладывала компресс к его голове и все чаще смотрела в окно, а не на брата. Там, за окном, расцветала весна. Спустя несколько дней Эд очнулся. Открыл глаза, увидел Сьюзен и спросил: — Ты мне снишься? Она, кажется, расплакалась. Потом поцеловала его в щеку. — Нет, — сказала, — я вернулась к тебе. Он вскоре уснул. Сьюзен радовалась: брат очнулся и узнал ее! Теперь все точно будет в порядке, Питер оказался прав. Но ее неспокойное сердце билось отчаянно, будто не могло, не хотело облегчить ее боль. Она едва помнила, как добралась до дома. Только знала, что должна была сказать Питеру и Люси, что с Эдом все хорошо. Она сказала им. Потом упала, словно в припадке. Казалось, будто она не может дышать. Из-за слез она никак не могла разглядеть лица сестры и брата — почему, почему они выглядели такими напуганными и взволнованными? Ведь все хорошо. Эдмунд очнулся. Эдмунд узнал ее. Она же сказала им. Она сказала им. Ее накрыла темнота, и она не почувствовала, как Питер подхватил ее на руки, и не услышала, как вскрикнула Люси. Когда она очнулась, Питер был рядом. Смотрел тяжелым, непонимающим взглядом. Она и сама ничего не понимала. Как же, как же сильно кружится голова! Ей чудились стены Кэр-Параваля. Сквозь светлые волосы брата проглядывала корона с богатыми камнями. Ее пальцы чувствовали натянутую тетиву. Где-то сзади раздавался смех Эдмунда. — Ты нас напугала, — тихо сказал Питер. Сьюзен вдруг заметила седой волос на его голове. Питеру было двадцать — и тридцать три. — Сью, что случилось? — Теперь я все поняла, — невпопад ответила она. Теперь она все поняла. Когда Питер ушел, Сьюзен поднялась с постели, достала тетрадь и чернила. Замерла на мгновение, затем перьевой ручкой коснулась бумаги. И больше уже не останавливалась. Она чувствовала себя так, словно ее глаза всегда были закрыты, но вдруг открылись. Весь мир казался ярче. На сердце стало спокойно — так, как никогда не было в Нарнии. Только здесь, в полутемной комнате в родительском доме в душном военном Лондоне, она вдруг почувствовала себя на своем месте.