Наказание Аслана

Эдмунд возвращался из госпиталя домой. Люси ворожила на кухне: хотела наготовить всего и сразу, чтобы порадовать брата. Сьюзен хотела помочь, но все валилось из рук. Лу смотрела на сестру с удивлением, но Сью молчала. Что она могла ей рассказать? Ее пугало, что Эдмунд возвращается. Как будто там, в госпитале, была надежда, что он болен — поэтому он такой. Но он вернется домой, и все еще будет больным и молчаливым, и больше никогда не будет самим собой. Сьюзен так боялась, что никогда ничего не будет так, как прежде. — Мы дома, — крикнул из прихожей Питер. Люси расплылась в широкой улыбке и побежала к братьям, совсем как в детстве. Чмокнула в щеку Питера, потом, замерев лишь на мгновение, крепко обняла Эдмунда. Сьюзен стояла, прислонившись к стене, и молча смотрела на младшего брата. Эд успел подрасти с тех пор, как старшие уехали в Штаты, и только сейчас Сью смогла увидеть это. Наглухо застегнутое темное пальто подчеркивало и высокий рост, и ужасную бледность Эдмунда. Так и не сказав ни слова, Сьюзен подошла к нему и дотронулась руками до пуговиц: ей хотелось снять это пальто, оставить лишь мягкий свитер, а потом обнять Эда. Но он перехватил ее пальцы и поднял наконец глаза. Мгновение словно бы замерло. А потом иллюзия спала, и Эд, отвернувшись, начал раздеваться. Сью, наверное, не умела любить так, как любила Люси и как любил Питер: самозабвенно, сильно, всеобъемлюще. Любовь Сьюзен была совсем другой: страстной и немного злой, а иногда слишком-слишком нежной. Эдмунд больше не мог любить.

* * *

Эдмунд устал слишком быстро, но все равно заставил себя посидеть еще полчаса — чтобы не расстраивать Люси. Питер бросал на него обеспокоенные взгляды, и это раздражало. Еще больше раздражало то, что Сьюзен не сводила с него глаз весь вечер и почти ничего не ела. Он заметил, как дрожали ее пальцы, и как пару раз появились на глазах слезы, которые она тут же смахнула. Она жалела его, и это было отвратительно. Не в силах больше терпеть, он извиняюще улыбнулся Люси — за эту улыбку она была готова простить ему что угодно — и ушел в комнату. Он не был здесь так давно, что почти ничего не помнил. Зажег свет: лампа горела неярко, и большая часть комнаты оставалась в темноте. Сел на кровать. Прислонился к стене. Закрыл глаза. Пустота. В нем ничего не осталось. Эмоций — искренних или любых; в нем почти не осталось и ненависти. Любви в нем не осталось точно. В голове отзывалось лишь отвращение к жалости, но это отвращение не было достаточно сильным, чтобы перекрыть пустоту. Дверь тихо отворилась, и Эдмунду не нужно было открывать глаза, чтобы узнать, кто пришел. Только Сьюзен могла ходить так тихо — и только на Сьюзен его сердце нервно реагировало, пусть даже он думал, что этого никогда больше не произойдет. И все же он открыл глаза. Сьюзен не накрасилась — он уже давно не видел ее с помадой. После случившегося она перестала думать о себе: носила одно и то же платье, завязывала волосы в косу, забыла про помаду. Эдмунд помнил время, когда Сьюзен была такой же, но никогда-никогда-никогда не хотел бы то время вернуть. Сестра села на пол рядом с кроватью и положила голову ему на колени. Было в этом жесте что-то такое нежное и такое непохожее на Сьюзен, что Эдмунду вдруг захотелось расплакаться — впервые после всего, что случилось. Он осторожно коснулся ее волос, но, испугавшись сам себя, хотел было отдернуть руку. Сью не дала ему сделать этого: перехватила пальцы и — поцеловала их. И если было что-то на свете, способное заставить Эда чувствовать что-то, то это были ее губы.