Дом, ключи и немного счастья

      Солнце Сумеру палило нещадно, и даже легкий бриз, доносившийся с моря, не приносил особого облегчения. Весна вступила в своё полное правление. Кавех, стоя в тени навеса на пристани Порт-Омроса, нервно теребил край своей рубахи. Он уже несколько часов ждал прибытия корабля из Фонтейна, который должен привезти её – Фаранак, его мать. Прошло почти восемнадцать лет с тех пор, как она уехала. Восемнадцать лет наполненных одиночеством, учёбой, архитектурными проектами и, конечно же, постоянным чувством вины, разъедавшим его изнутри. В первые годы Фаранак часто возвращалась и оставалась с ним на несколько недель или даже месяцев, но чем больше времени проходило, чем сильнее она приживалась в Фонтейне, тем реже приезжала. А после её второго замужества, и вовсе только присылала письма. Но вот, она наконец приезжает, чтобы навестить сына.       Он помнил её лицо, искаженное горем после того, как пришло известие о гибели отца. Помнил, как её глаза, всегда такие яркие и полные жизни, потухли, словно погасшие звезды. Он помнил её молчание, отстраненность, неспособность смотреть на него, не видя в нем напоминания о той трагедии.       И Кавех винил себя. Всегда винил. Если бы он не попросил отца отправиться в то путешествие, он был бы жив. И Фаранак не оказалась бы сломлена. Она бы не уехала.       В Фонтейне она нашла новую жизнь, новую семью. Он знал это, понимал, что она пытается защитить себя, защитить свою новую жизнь от призраков прошлого.       В последнее время, благодаря Аль-Хайтаму, он начал справляться с чувством вины. Мистер камешек, с его логикой и рациональностью, помог увидеть ситуацию, с другой стороны, понять, что смерть отца — это трагедия, вина обстоятельств, а не его. Он начал верить, что отец любил его и не винил бы.       Но сейчас, стоя на пристани, в ожидании корабля, все старые раны вновь открылись. Чувство вины, как ядовитый плющ, обвивало его сердце, душило его. Что, если Фаранак всё ещё винит его? Что, если она не может простить его? Что, если она всё ещё видит в нём только напоминание о потерянном муже, о разрушенной жизни?       Кавех глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться, прокручивая слова Аль-Хайтама, как мантру. Он не виноват. Он должен быть сильным. Он должен показать матери, что вырос, что стал достойным человеком.       Солнце, расплавленным золотом, окрашивало горизонт, когда вдали показался корабль. Белые паруса, надутые попутным ветром, грациозно скользили по лазурной глади, приближаясь к пристани. Кавех замер. Сердце бешено колотилось в груди, отбивая лихорадочный ритм тревоги и надежды. Он попытался выпрямиться, расправить плечи, вдохнуть полной грудью, но ноги казались ватными, непослушными. В горле пересохло.       Корабль пришвартовался, скрипя старыми досками и бросая длинные тени на причал. Матросы забегали, опуская трап. Кавех не мог пошевелиться, прикованный к месту невидимыми цепями. Он смотрел, как с судна сходят люди, напряженно вглядываясь в каждое лицо, отчаянно ища среди незнакомцев одно, такое родное и любимое.       И вот она. Фаранак.       Время оставило на ней свой след с их последней встречи. В волосах пробивалась редкая серебристая седина, а у глаз залегли тонкие морщинки, словно карта прожитых лет. Но её глаза… о, эти глаза! Они снова стали такими же, как до трагедии. В них вновь сверкала та неугасимая искра, та жажда жизни, которую он так любил, которая всегда вдохновляла его. И главное, что сразу бросалось в глаза — округлившийся животик под просторным элегантным платьем. В этот момент Кавех почувствовал, как волна нежности и тревоги захлестывает его с головой.       — Мама, ты в порядке? — слова вырвались сами собой, полные неподдельного беспокойства. Архитектор бросился к ней, будто мальчишка, забирая из рук небольшую сумку. Он не мог позволить ей нести даже это, чувствуя себя обязанным защитить её от любой тяжести.       — Мой мальчик так повзрослел, но ни капельки не изменился, — Фаранак хихикнула, и этот звук, такой знакомый и родной, отозвался теплом в его сердце. — Всё также в первую очередь бежишь помогать нуждающимся. Даже не поздоровался, а уже беспокоишься.       — Извини, — Кавех смутился, чувствуя, как краска заливает его щеки. Он обнял её крепко, прижимая к себе. — Привет, мам, я скучал, — скучал до боли в груди, до бессонных ночей, до каждой клеточки своего существа.       — Я…тоже, — Фаранак произнесла это как-то неуверенно, словно сомневаясь в чём-то. В её голосе прозвучала нотка грусти, заставившая сердце Кавеха сжаться и ещё чуть-чуть и вовсе остановиться прямо сейчас. Она сомневалась в своих чувствах. Ну конечно, ничего удивительного.       — Ты уверена, что хорошо себя чувствуешь? Беременность в твоем возрасте… — Кавех не успел договорить, как его мать надулась, как обиженный ребенок. В её глазах вспыхнул знакомый огонек упрямства.       — Хотя бы ты не начинай, я уже столько наслушалась об этом! Про тебя мне говорили, что рожать слишком рано, а сейчас наоборот, что слишком поздно, обществу никогда не угодишь! Я хочу этого ребёнка, и врачи говорят, что всё в порядке, — она упрямо вздёрнула подбородок, показывая, что всё уже давно решила и слышать больше ничего не хочет. — Вот появятся у тебя свои дети, и ты всё поймёшь.       Алые глаза нервно забегали, выдавая его смятение. Стоит ли рассказать об Аль-Хайтаме сейчас? Или нет? Эта мысль терзала его, не давая покоя. Кавех знал, насколько его мать любила детей, насколько часто она говорила о внуках в своих письмах, мечтая о них. А он… он вряд ли осчастливит её такими новостями, поэтому боялся, что мать не поймет, не примет его выбор.       — Мне кажется, или ты что-то скрываешь от меня? — Фаранак прищурилась, внимательно изучая лицо сына. Детские привычки Кавеха совсем не изменились, и она легко могла понять, когда он нервничал и пытался что-то скрыть. В её взгляде читалось беспокойство и легкое подозрение.       — Что?! Нет… просто поехали уже домой, там обо всём и узнаешь, — нервно сглотнув, предложил Кавех, пытаясь скрыть дрожь в голосе. Он решил, что будет проще всё ей объяснить, познакомив с Аль-Хайтамом, надеясь, что личная встреча смягчит удар. Хотя в душе понимал, что просто откладывает сложное для себя признание до момента, когда уже не сможет прятаться и отступать. Он боялся её реакции, боялся разочаровать, боялся потерять её любовь. Опять…

***

      Кавех помог матери медленно и осторожно сесть в машину, которую без разрешения взял у Аль-Хайтама, чтобы съездить в порт и вернуться домой. Обычно он притворялся неумехой за рулем, нарочито дергая руль и путая педали, чтобы хоть как-то заставить что-то делать вечно ленивого мистера камешка. Но сегодня пришлось раскрыть свой маленький секрет. Дорога оказалась ухабистой, пыль вихрем поднималась из-под колёс, и Фаранак то и дело вздрагивала, прижимая руку к животу. Кавех вёл машину предельно аккуратно, будто перевозил хрупкий сосуд, стараясь не потревожить беременную мать. Он развлекал её разговорами о последних новостях из Академии, красочно описывал свои архитектурные проекты, с энтузиазмом рассказывал о новых материалах и смелых решениях и намеренно избегал упоминаний своей личной жизни, чувствуя, как с каждой минутой растёт внутреннее напряжение, как тугая пружина, готовая вот-вот лопнуть.       Наконец, они подъехали к знакомому дому. Сердце Кавеха бешено колотилось, отбивая тревожный ритм. Он помог матери выйти, чувствуя, как дрожат его собственные руки. Вместе они медленно направились к двери, и каждый шаг казался приближением к пропасти из неизведанного.       На пороге их уже ждал Аль-Хайтам.       Он стоял, облокотившись на дверной косяк, скрестив руки на груди. В полумраке прихожей его лицо казалось еще более невозмутимым, чем обычно. В его взгляде читалось полное спокойствие, будто ему не предстояло знакомство с матерью своего возлюбленного. Кавех замер, как кролик перед удавом. В горле пересохло, и он судорожно сглотнул. Собравшись с духом, он открыл рот, чтобы начать объяснения… Но Аль-Хайтам оторвался от косяка и подошел к нему. Не говоря ни слова, он нежно притянул архитектора к себе, обхватил его лицо ладонями и спокойно, уверенно поцеловал в знак приветствия. Этот жест, выдрессированный Кавехом с начала их отношений, уже стал настолько естественным, настолько привычным, что на мгновение они оба забыли обо всём остальном.       — Добрый день, мадам Фаранак. Рад познакомиться, я Аль-Хайтам, — нехотя оторвавшись от губ сына женщины перед ним, поздоровался секретарь Академии. Его голос звучал ровно и спокойно, без намека на смущение или неловкость. Он явно не чувствовал, что сделал что-то неправильное. — Кавех много о вас рассказывал.       Фаранак опешила. Опираясь на описания соседа Кавеха по его письмам, она ожидала чего угодно: упрёков за внезапный визит, неловких извинений, даже холодного приёма. Но только не этого. Поцелуй! Прямо у неё на глазах! И этот Аль-Хайтам, такой спокойный и уверенный в себе, будто это самое обычное дело, будто он целует её сына каждый раз, когда видит его. Она переводила взгляд с одного на другого, пытаясь осознать происходящее, словно попала в чужой, непонятный мир. В голове роились мысли, сталкиваясь и перебивая друг друга:       — «Какие у них отношения? Он его… партнер? Не сосед и не друг? И Кавех мне ничего не сказал? А этот поцелуй… это же просто неприлично! Как он мог так поступить, зная, что я здесь?»       Чувствуя, как жар приливает к лицу, Тханагар покраснел до кончиков ушей. На секунду он забыл, совершенно вылетело из головы, что сейчас перед ним его мать, а его возлюбленный, как всегда, поступил так, как ему вздумается, не считаясь ни с кем и ни с чем. Он почувствовал легкое головокружение:       — «Аль-Хайтам, ну зачем же так сразу?» — пронеслось у него в голове, эхом отдаваясь в висках. Он попытался скрыть смущение за неловкой улыбкой, которая, как он подозревал, выглядела жалко и неестественно.       — Да, мама, это Аль-Хайтам. Мой… друг, о котором я писал, — Кавех запнулся, не зная, как правильно представить любимого своей матери, как уместить всю сложность их отношений в одно короткое слово. — Как видишь, не совсем друг… — он смущённо отвёл взгляд, чувствуя себя маленьким мальчиком, пойманным на краже печенья.       Секретарь Академии, заметив его замешательство, слегка сжал чужую руку, передавая часть своей невозмутимости и уверенности. В его глазах мелькнула искорка, едва заметная, но архитектор её уловил. Он знал, что сейчас это делается для него. И он был за это бесконечно благодарен.       — Мы с Кавехом очень близки. И я очень рад, что вы приехали. Я заварил отличный чай, может пройдём в дом? — Аль-Хайтам слегка настойчивым жестом пригласил зайти, ему пришлось приложить много усилий, чтобы его голос звучал гостеприимно.       Фаранак же, всё ещё находясь в состоянии шока, молча последовала за ними в дом. Внутри царили уют и чистота, чувствовалась рука Кавеха: яркие подушки на диване, картины на стенах, цветы в вазах. Но она не могла отделаться от ощущения неловкости и напряжения, витавшего в воздухе, как густой туман. Она чувствовала себя чужой в этом доме, чужой в жизни своего сына. Она села на предложенное ей место на диване, где старательно было сложено побольше подушек. Предложенный чай, казался ей горьким и безвкусным. Она смотрела на Кавеха и его избранника, сидящих напротив неё рядом друг с другом, и не могла понять, что между ними происходит. Но она понимала, что ей предстоит трудный разговор, только не знала, с чего начать. Фаранак сделала маленький глоток чая, стараясь скрыть дрожь в руках. Аромат бергамота и пряностей обычно успокаивал её, но сейчас лишь усиливал ощущение нереальности происходящего. Она поставила чашку на стол с тихим стуком, который в напряженной тишине прозвучал оглушительно.       — Кавех, почему ты мне ничего не рассказывал? — тихо спросила Фаранак. Голос её дрожал, выдавая бурю эмоций, бушевавшую внутри. В глазах, обычно лучистых и добрых, сейчас плескалась боль и непонимание. — Почему я узнаю об этом только сейчас? Пытаясь спрятаться от её разочарования, Кавех опустил взгляд. Сердце болезненно сжалось в груди. Он знал, что этот разговор неизбежен, как восход солнца.       Аль-Хайтам молча положил руку ему на плечо. Он понимал, что сейчас его возлюбленному нужно самостоятельно разобраться с матерью, и не собирался вмешиваться, пока его не попросят. Но его присутствие, такое незыблемое и надёжное, давало Тхангару силы.       — Мама, я… я не знал, как тебе сказать, — признался Кавех, голос его звучал глухо и виновато. Он перебирал в руках край своей рубашки. — Я боялся твоей реакции. Боялся, что ты не поймешь.       — Боялся? — переспросила Фаранак, в её голосе прозвучало удивление, смешанное с горечью. Она наклонилась вперед, пытаясь заглянуть сыну в глаза. — Ты думал, я не приму твой выбор? Ты действительно так плохо обо мне думаешь?       — Нет! Просто я не знал, что ты подумаешь. Ты всегда хотела внуков, а… — Кавех замолчал, не в силах произнести слова, которые казались ему предательством всех её надежд. На секунду в голове появилась мысль, что он украл у неё ещё один важный аспект жизни, но тёплая ладонь на плече, напомнила ему, что он не должен брать на себя больше ответственности, чем может. “Это не моя вина” — сказал он самому себе, заученную с Аль-Хайтамом фразу.       — А ты в отношениях с мужчиной, — закончила за него Фаранак, и в её голосе прозвучала усталость. Она прикрыла глаза на мгновение, собираясь с мыслями. — Да, я всегда мечтала о внуках, большой семье... Но больше всего я хочу, чтобы ты был счастлив, — внутри неё боролись противоречивые чувства. Она не понимала выбор сына, этот человек казался ей слишком бесчувственным, безэмоциональным, в конце концов, просто скучным. Но видя страх и надежду в глазах сына, она не могла позволить себе сказать иначе, даже если про себя думала совсем о другом.       Кавех почувствовал, как огромная тяжесть упала с его плеч. Он подошел к матери и обнял её крепко, прижимаясь щекой к её волосам, пахнущим морем и розовой водой.       — Спасибо, мама, — прошептал он, уткнувшись лицом ей в плечо. Слова благодарности переполняли его, смешиваясь с облегчением и любовью. Он чувствовал, как её руки обнимают его в ответ, и это объятие было самым теплым и самым важным для него в тот момент. — Прости, что сомневался в тебе.       Аль-Хайтам облегченно выдохнул, едва заметно расслабляя плечи. Он не вмешивался, но напряжение в комнате давило и на него:       — Что ж, тогда мы можем наконец спокойно попить чай? — предложил он, нарушая тишину своим обычным тоном, портящим всю атмосферу.       Мать с сыном обернулись к нему, оторвавшись от объятий. В их взглядах читалось легкое осуждение, смешанное с удивлением. Момент идиллии и принятия был так внезапно и бесцеремонно оборван.       Не сдержавшись, Кавех рассмеялся:       — Достань пирог, — он уже привык, что его любимый плохо умел справляться с чувственными и эмоциональными моментами, особенно рядом с посторонними.       Фаранак же восприняла это, как нахальство и безразличие к их чувствам, но ничего не сказала в слух

***

      Вечер опустился на Сумеру, словно бархатный полог, сотканный из фиолетовых и оранжевых нитей заката. Последние лучи солнца проскальзывали сквозь резные окна, расписывая стены причудливыми тенями. В доме царила тишина, густая и вязкая, будто предвестница грозы. Фаранак поселили в комнату, где когда-то жил Кавех — комнату, пропитанную его творческим духом, но теперь пустую, ведь его сердце и вещи нашли приют в апартаментах Аль-Хайтама.       Сцена прощания не отпускала её, как присосавшаяся пиявка. Рука секретаря Академии, уверенно лежащая на талии её сына, когда они расходились по комнатам. Этот жест, такой интимный и естественный для них, вызывал бурю противоречивых чувств: ревность, страх, непонимание. Бессонница терзала её. В голове роился потревоженный улей мыслей, не давая покоя.       Выбравшись из кровати, она ощутила холод пола под босыми ногами. Стараясь не потревожить сон обитателей дома, она направилась на кухню за стаканом воды, надеясь, что это поможет успокоиться. Каждый скрип половицы отдавался эхом в тишине, заставляя её вздрагивать.       На кухне, освещенной лишь тусклым лунным светом, проникающим сквозь окно, она внезапно столкнулась с Аль-Хайтамом. Он стоял у столешницы, высокий и невозмутимый, чем-то напоминающий тучу. Полуоткрытый холодильник, бутылка сока в одной руке и стакан в другой, говорили о том, что он тоже решил охладить разум перед сном.       — Аль-Хайтам, — произнесла Фаранак, стараясь скрыть удивление, но голос дрогнул, выдавая её смятение. — Не ожидала тебя здесь увидеть.       — Странно, — ответил он, как всегда, без лишних эмоций, его голос оставался ровным и спокойным, словно гладь озера. — Я ведь здесь живу.       С самого начала дня её раздражение нарастало с каждой его фразой, как волна при отливе, готовая снова обрушиться на берег. Слишком фамильярно, слишком бесчувственно. Фаранак чувствовала, как кровь приливает к лицу, а кулаки невольно сжимаются.       — Ты знаешь, — начала она, стараясь сохранять спокойствие, хотя внутри всё кипело, — Я всё ещё не понимаю, что мой сын нашёл в тебе.       Аль-Хайтам приподнял бровь, демонстрируя легкое удивление, будто её слова казались ему не более чем забавным недоразумением. Зелёные, пронзительные и анализирующие глаза, заставил женщину поёжиться.       — Кавех достаточно взрослый, чтобы делать свой выбор, — ответил он, не отрываясь от изучения этикетки на бутылке с соком, будто это интересовало его гораздо больше их разговора.       — Дело не в выборе, — возразила Фаранак, чувствуя, как в голосе прорывается отчаяние, — А в том, что ты не способен дать то, что ему нужно. Он творческая, ранимая натура. Ему нужна поддержка, понимание, а не твоя… холодная логика. — она говорила по собственному опыту и из искренних побуждений. Ей всегда казалось, что партнёр её сына будет похож на её первого мужа: поддерживающий, добрый, улыбчивый... замечательный.       С тихим стуком Аль-Хайтам поставил бутылку на столешницу, и повернулся лицом к не самой уважаемой им матери его самого любимого человека. В его глазах мелькнула искра раздражения, предвещающая словесную дуэль. Ему действительно не хотелось портить отношения с будущей свекровью, поэтому он держался весь день, но сейчас ему больше не хотелось молчать:       — Поддержка? — переспросил он, растягивая слова, пробуя их на вкус. — Когда Кавех больше всего нуждался в поддержке, где были вы, Фаранак? Кто был рядом, когда он переживал горе от смерти отца? Кто помогал ему встать на ноги, когда вы бросили его на произвол судьбы, уехав за границу?       Фаранак отшатнулась, словно получив пощёчину. Слова Аль-Хайтама прозвучали как приговор, вынесенный безжалостным судьёй. Она почувствовала, как мир вокруг неё пошатнулся, а в груди разлилась ледяная пустота, напоминая о непростом решении:       — Я не могла быть той матерью, в которой он нуждался. Тебе никогда этого не понять, ты даже не представляешь, как мне было больно видеть, что вместо того, чтобы переживать собственные эмоции, он бегал вокруг меня, беспокоился, делал всё, чтобы мне было лучше. А я не могла взять себя в руки... я ничего не могла для него сделать, — твёрдо ответила она. И всё же одна слеза, предательски вырвавшись на свободу, скатилась по щеке, оставляя за собой влажный след. — Это было слишком тяжело. Слишком много боли. И я видела, как он страдает от того, что я оставалась рядом в том состоянии, полном боли и отчаяния. Я приняла лучшее решение для нас обоих.       — Лучшее? — повторил Аль-Хайтам, в его голосе прозвучало не просто сомнение, а скорее горькая ирония. Он приподнял бровь, спрашивая, действительно ли она сама верит в то, что говорит. — Вы действительно считаете, что бегство — это лучшее решение? Кавех был ребенком, Фаранак. Он нуждался в матери, — он смотрел на неё, не отводя взгляда. В зелёных глазах не виднелось ни злорадства, ни триумфа, лишь холодная констатация факта, как если бы секретарь Академии просто перечислял пункты в отчёте. Но, он не мог отрицать, что начал лучше понимать её мотивы. Если раньше она казалась ему безжалостной женщиной, бросившей сына только из-за собственного горя, то сейчас он видел эту тонкую сентиментальность совсем, как у Кавеха. Сентиментальность, которая превращалась в липкую паутину из домыслов и вины.       Фаранак, собравшись с последними силами, сделала шаг назад, пытаясь дистанцироваться от его слов, от его взгляда, пронизывающего её до самой души, обнажая все её слабости и ошибки. Она чувствовала, как по спине пробегает ледяной пот, а в груди нарастает удушающая боль. Воспоминания о том времени, когда она оставила Кавеха снова ожили, обжигая её изнутри. Она видела перед собой испуганные, полные непонимания глаза мальчика лет одиннадцати, тянущего к ней ручки:       — Да, — наконец ответила Фаранак, спустя несколько секунд молчания. — Я оказалась права, ведь, когда впервые приехала навестить Кавеха, ему стало гораздо лучше, — она опустила взгляд, печально улыбнувшись. — Он впервые с момента смерти своего отца улыбался и рассказывал о своём новом друге из Академии. И тогда я поняла, что больше ему не нужна, что он не страдает, когда рядом нет такой жалкой и убитой горем женщины вроде меня.       Аль-Хайтам прикрыл глаза и нахмурился, будто боролся с головной болью:       — Вот оно что... Вы с Кавехом даже слишком похожи, вечно ищите проблемы в себе, беря на себя больше, чем можете.       — О чём ты?       — Тем другом из Академии был я, и вы даже представить не можете насколько часто Кавех говорил о вас, винил себя в вашем горе и отъезде. Он считал, что только напоминает вам о пережитом горе. Прямо, как и вы.       Фаранак замерла, будто её окатили ледяной водой. В голове проносились обрывки воспоминаний: Кавех, маленький, испуганный, но всегда старающийся быть сильным ради неё. Кавех, рисующий ей открытки, чтобы поднять настроение. Кавех, рассказывающий о своих успехах в Академии, чтобы она гордилась им. И все эти годы она думала, что делает ему лучше, что он счастлив без неё. А он...       — Он винил себя? — прошептала она, словно боясь услышать ответ.       — Он считал, что недостаточно хорош, что не смог удержать вас рядом. Он думал, что, если бы он был более сильным, более жизнерадостным, вы бы не уехали, — Аль-Хайтам кивнул, его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнула тень сочувствия.       Фаранак закрыла лицо руками, пытаясь сдержать рыдания. Она всегда считала себя жертвой обстоятельств, женщиной, сломленной горем. Но сейчас, глядя на ситуацию чужими глазами, она видела лишь эгоистичную мать, которая сбежала от своих проблем, оставив сына одного.       — Я... я не знала, — пробормотала она сквозь слезы. — Я думала, что делаю ему лучше. Как же так вышло?       — Если вас это успокоит, то я теперь вижу, что вы сделали то, что считали правильным, — неожиданно даже для себя самого мягко сказал Аль-Хайтам. Теперь ему открылась вся картина. Трагичная картина, красками на которой стали горе, недопонимание и искреннее желание сделать друг для друга лучше. Он подошел к ней и протянул платок.       Фаранак взяла его дрожащими руками и вытерла слёзы:       — Спасибо, — тихо проговорила она, чувствуя, как ком в горле немного отступает. — Теперь ты знаешь его лучше меня, как думаешь, что мне сделать, чтобы испарить ошибки?       — Это решать вам. Разве я похож на человека, разбирающегося в чужих чувствах? — Аль-Хайтам пожал плечами, скрестив руки на груди. Его взгляд, обычно острый и проницательный, смягчился, но остался серьезным. Он долго молчал, обдумывая свои следующие слова. — Но, возможно, стоит поговорить с Кавехом. Рассказать ему, что вы чувствовали. Выслушать его.       — Да уж, совсем не похож, но ты прав, — усмехнувшись его достоверной оценке себя, Фаранак кивнула, чувствуя, как в душе зарождается слабая надежда. Надежда на то, что ещё не всё потеряно, что она может исправить свои ошибки и стать той матерью, в которой нуждается её сын. — Я должна поговорить с ним. Знаешь... Спасибо тебе. За то, что открыл мне глаза. И за то, что заботишься о моём сыне.       — Вы же знаете, он мне небезразличен. Даже кто-то вроде меня, может заботиться об эмоциональном состоянии своего любимого человека, — Аль-Хайтам покачал головой, в его голосе проскользнула явная теплота.       Фаранак улыбнулась, впервые за этот вечер искренне.       — Я вижу это. И я беру свои слова назад: я рада, что мой сын с тобой. Даже если я не всегда понимаю, что он в тебе нашёл, — она подмигнула, пытаясь разрядить обстановку.       Аль-Хайтам усмехнулся:       — Это не обязательно понимать. Достаточно просто принять.       — Я постараюсь, но ты всё ещё не одобрен мной на сто процентов, — шутливо пригрозила Фаранак. Но теперь она видела человека за расчётливой маской без эмоций: человека по-настоящему понимающего её сына. Она сделала глубокий вдох и направилась к двери. — Я пойду. Мне нужно всё обдумать и завтра утром поговорить с Кавехом.       — Спокойной ночи, Фаранак, — сказал Аль-Хайтам ей вслед.       Он наконец допил остатки сока, чувствуя, как приятная прохлада растекается по горлу. Поставив стакан в раковину, он вытер руки и направился в комнату, предвкушая объятия любимого. Войдя, он тихо прикрыл за собой дверь, стараясь не разбудить Кавеха, если тот уже уснул. Комната была погружена в полумрак, лишь слабый свет луны проникал сквозь неплотно задернутые шторы. Аль-Хайтам увидел знакомый силуэт, свернувшийся калачиком под одеялом. Он бесшумно подошел к кровати и осторожно опустился рядом. Затем, нежно прикоснувшись к его спине, обнял любимого со спины, уткнувшись носом в его золотистые волосы.       — Ты долго, — пробормотал архитектор хриплым от усталости голосом. Он слегка пошевелился в объятиях, пытаясь развернуться.       — Да, столкнулся на кухне с твоей матерью, — не стал ничего скрывать секретарь Академии, чувствуя, как напряжение пронзает тело в его руках.       — Что?! — Кавех резко перевернулся к нему лицом, его глаза расширились от удивления и беспокойства. Он приподнялся на локте, внимательно вглядываясь в лицо напротив. — И что случилось?        — Мы поговорили, — спокойно констатировал факт Аль-Хайтам.       — И?! — нетерпеливо воскликнул Кавех, его губы поджались от тревоги. Он ждал продолжения, затаив дыхание. Последнее чего ему хотелось, чтобы его мать и любимый, оказавшись наедине, наговорили друг другу лишнего.       — Кажется, мы нашли общий язык, — задумчиво ответил Аль-Хайтам, вспоминая детали разговора с Фаранак. На его взгляд, несмотря на несколько обвинений брошенных в пылу конфронтации, худшего удалось избежать.       — Серьёзно? — алые глаза недоверчиво прищурились, ища подвох. На его лице читалось легкое недоумение, а губах дрогнули в неуверенной улыбки, как будто он не мог поверить в то, что слышит.       — Ага, она сказала, что одобряет меня, но не на все сто процентов, — Аль-Хайтам слегка усмехнулся, — Тебе не о чем беспокоиться, я сумел её очаровать, — пошутил он, приподняв бровь в притворном самодовольстве.       — Скорее, ты надоел ей своим занудством, и она сказала то, что ты хотел услышать, лишь бы избавиться от тебя, — хихикнул Кавех, поддразнивая его. Ему действительно стало лучше от этих слов, и он расслабился.       — Тоже вариант, — не стал отрицать Аль-Хайтам.       — Но, знаешь, — Кавех вдруг посерьёзнел, — я рад, что вы поговорили. Мне важно, чтобы ладили друг с другом, — он потянулся, не в силах сдержать порыв, и нежно коснулся губами его щеки.       Аль-Хайтам ответил на поцелуй, притягивая его ближе, чувствуя, как удовлетворение разливается по телу:       — Мне тоже это важно, — прошептал он, чувствуя тепло его тела, приятный запах шампуня и мягкость кожи. — И, знаешь, она права. Я действительно зануда.       Запрокидывая голову, Кавех негромко и мелодично рассмеялся. Самый любимый звук мистера камешка с недавних пор.       — Это ты еще мягко сказал! Но я, так уж и быть, люблю тебя таким, какой ты есть, — он снова прильнул к нему, обвивая руками его шею. — Со всеми твоими книгами, цитатами и… занудством.       — И я тебя, — Аль-Хайтам крепче обнял его, чувствуя, как отступает усталость и тревога, уступая место умиротворению. — Даже со всей твоей непонятной мне порой эмоциональностью, творческим беспорядком и любовью к лишним вещам в доме.       — Вообще-то это модный декор, — обиженно пробормотал Кавех, пока удобно прижался щекой к идеальной для сна груди любимого. Алые глаза сами с собой закрылись, когда любые сомнения и тревоги отступили.       — Как скажешь, — тихо ответил Аль-Хайтам поглаживая золотые локоны.