Фараонов

Вечерами на меня наваливалась какая-то апатия. Несколько месяцев назад в такое время я бы поехал на стадион «Динамо», где мы вечно торчали со школьными друзьями после уроков, когда я учился в семьдесят шестой. Мы играли в футбол до самой ночи, смеялись и обсуждали какие-то школьные дела. Теперь это резко кануло в прошлое. Мне тошно было от одной мысли о том, чтобы вернуть всё как было. Ушедшее лето во мне что-то изменило, будто я был механизмом, в который добавили лишние детали и не настроили как следует. Я не мог делать то, что делал раньше на автомате. Со старыми одноклассниками стало не о чем поговорить, закончились все темы. Мы отдалились. Я убивал время дома, не особенно стремясь что-то изменить. Смотрел фильмы, слушал музыку и иногда брался за какую-нибудь книжку — в основном читал пару страниц и бросал. Было скучно. Мама заглядывала ко мне, и у нас снова и снова повторялся диалог наподобие этого: — Слав! Опять ты дома сидишь в четырех стенах. Позеленел уже весь. Что, с ребятами ни с какими не подружился в школе? — Нет. — А почему? — Не хочу. — А вот не надо букой ходить. Приветливым надо быть, общительным. А то так всю жизнь и просидишь не нужный никому. Я злобно смотрел на неё: — Ну и просижу. Тоже мне проблема. — А чего ты сразу огрызаешься? — она выходила из комнаты, охая и качая головой. Друзей заменяла Лиза. Сообщение от неё застало меня за ужином вечером: «Привет. Как прошел твой день?» — вопрошало оно. Я отвлекся от картошки пюре и как-то завис над ответом. Мама сидела напротив меня, всё её внимание захватил маленький кухонный телевизор, из которого орали участники дурацкого ток-шоу. Она не отрывала глаз от экрана и медленно жевала свой гуляш, растягивая трапезу на целый час — ровно столько и длилось шоу. — Нет, кошмар какой-то. А ребёнка она кому оставила? — время от времени она, не глядя на меня, выдавала фразы наподобие этой. Потом всё-таки опускала на меня какой-то неосмысленный взгляд, как будто забывала, что сидит тут вдвоем со мной, а не с подругой. Я молча качал головой в знак то ли согласия, то ли непонимания. Мама этот жест толковала по-своему и смотрела телевизор дальше, утвержденная в своей правоте. Я написал Лизе привычный ответ, спросил про её день. На улице темнело, ветки тополя бились желтеющей листвой об оконное стекло. В кухню через форточку залетали крики детей, которых родители выводили на ежевечернюю прогулку. Их заглушал отточенный говор ведущего из телевизора. Картошка остыла, затвердела и больше не лезла мне в горло. Вокруг меня сгрудилось мерзкое чувство, будто я завтра должен уехать из города в дальнюю поездку, и теперь стены нашей квартиры смотрят на меня как на предателя — осуждают и отвергают. Но я никуда не собирался. Без явной на то причины родные стены больше меня не узнавали, хотя и должны бы помнить ещё совсем маленьким. И кто ещё после этого предатель? Я отложил вилку, встал из-за стола и вымыл руки ледяной водой. Не знаю зачем. — Слав, ты что, не будешь больше? — мама отвлеклась от передачи. — Совсем мало поел. — Наелся. — А ты доешь всё-таки. Не выкидывать же. Я для кого после работы у плиты стою? Готовишь-готовишь, и всё в мусорку теперь что ли? — Потом доем. — Ну когда потом? Питаться надо как следует. Я, не ответив, пошёл к себе в комнату. — Я в холодильник убрала, на второй полке стоит, проголодаешься — разогреешь сам, — донеслось из кухни. Я развалился на кровати. В комнате веяло враждебной прохладой. Тревога проникла и сюда. В углу стоял письменный стол, чуть пошарпанный ручками крутящегося кресла. Пятки мои шаркали по паласу, натыкаясь на старое прожженное пятно величиной с пятирублевую монету. Палас помнил, как лет в десять я попытался смастерить самодельную петарду и чуть не спалил квартиру к чертям. С тех пор я выбирал увлечения поосторожнее. Многие из них тоже напоминали о себе, но не так вызывающе, как это пятно. Они просто тихо выглядывали с полок. Их кладбищем был книжный шкаф. Там пылились те вещи, которые пока не отправились на балкон или в старый отцовский гараж. Шкаф хранил в себе коллекционные игрушечные машинки, наклейки, грамоты, подписанные от руки, и медали за третьи и четвертые места, завоеванные на соревнованиях районного масштаба. На самом верху красовался глобус, убранный подальше за ненадобностью. Но большую часть полок занимали истрепанные книги, причем я едва ли прочитал из них хотя бы половину. Они здесь появились из-за мамы, которая часто притаскивала что-нибудь с работы. У них в библиотеке вечно находилось, как она говорила, что-то «интересное, но уже непрезентабельное». Так она несла в дом книги с покореженными обложками и зажелтевшими волнистыми страницами, будто вымоченными в ржавой воде. Она приводила их в порядок, как могла — подклеивала переплет, мастерила заново обложку и вручала кому-то из знакомых или мне, если думала, что книга чему-то меня научит. Мне нравилось смотреть, как она возвращает книги к жизни. Но читать их я не рвался. Я достал телефон и скрылся от всех ощущений в Лизины смски. Я перечитывал их одну за другой, но этого показалось мало. Телефон сделался пустым и скучным, как и всё, что меня окружало. Тогда я написал ей невпопад: «Я скучаю». Как мне показалось, зря. Но она ответила. «И я тоже скучаю. Очень-очень хочу, чтобы ты приехал к нам в поселок. Я бы показала тебе речку. И как я сделала из старого сарая себе личную комнату. Там теперь висит наш Кукурузник». Я почувствовал, как к щекам у меня приливает радостное тепло. «И я хочу приехать. Хотел бы я посмотреть, где ты живешь, погулять. А Кукурузник наверно портит весь вид. Почему всё-таки тебе он так нравится?» — ответил я, улыбаясь в подушку. Пара минут и телефон завибрировал: «Потому что мы сделали его с тобой. А вообще самолёты я люблю из-за папы. Он у меня лётчик». «Тогда понятно. Мне кажется, если мы встретимся, то нужно будет повесить что-то получше взамен этого. А то даже стыдно перед твоим папой. Вряд ли он летает на чём-то похожем на это убожество». «Не летает. Он разбился, когда я была маленькой. Мама живет с отчимом». Я отшатнулся от этого сообщения и отложил телефон с неприятным чувством, будто наступил на грабли. Сам наткнулся на такую тему, которую не хотел обсуждать, и которая будто стукнула меня по лбу. Слов поддержки я в себе не нашёл. Я попросту не знал, что ответить и написал сухое и краткое: «Прости, я не знал. Я сочувствую.» И отправил это с каким-то затаенным страхом, надеясь, что мы больше никогда не будем говорить о мёртвых отцах. Но Лиза заинтересовалась и ждала откровенностей в ответ. «Спасибо. Не извиняйся, я же сама написала о нём. А что с твоим папой? Ты ведь говорил, что живешь с мамой вдвоем, почему?» Я это предчувствовал. Она задала именно тот вопрос, от которого я хотел увильнуть. Я уткнулся лицом в подушку и долго лежал без движения. На ум ничего не шло. Я просто надеялся, что если долго так лежать, то это её сообщение исчезнет, и пропадет необходимость что-то рассказывать. Но оно всё ещё висело надо мной и раздражало. Пришлось отвечать хотя бы из вежливости, хотя бы потому что Лиза интересовалась искренне и, я уверен, вовсе не хотела меня смутить. Она явно пыталась быть чуткой и понимающей, такой, которой можно рассказать обо всём на свете. Я не мог ей соврать. «Мой папа умер, когда мне было девять». Я вновь окунулся в тот день, когда он ушёл на работу и не вернулся. По пути домой его встретили в подворотне, отняли деньги и телефон, избили. Когда приехала скорая, он уже не дышал. Я давно переварил всю эту историю. Мне не было больно об этом рассказывать или что-то в этом роде, просто она была слишком моей. Даже с мамой после похорон мы не заводили разговоров про тот день, и ещё реже решались посвящать в детали других. Но Лизе я всё-таки ответил. Наверное, потому что она была далеко. Подробностей она обычно не выспрашивала, а я, по крайней мере, не видел её лица. И того, как она подыскивает подходящие слова, чтобы тактично поддержать меня. Да, она наверняка понимала больше, чем кто-либо, раз её отец тоже умер. Но и её следующие сообщения, полные сопереживания, я читал без эмоций. Будто она адресовала их какому-то книжному герою, чья драма никак меня не касалась. Захотелось есть. Я вернулся на пустую кухню, достал из холодильника свою картошку с гуляшом и съел их холодными до последнего картофельного комка. После чего написал Лизе, что иду спать и, пожелав ей доброй ночи, ушёл смотреть фильм, в котором Николас Кейдж пытался остановить конец света. Ему почти удалось. На следующий день вместо первого урока мы снова бегали по столовой с тарелками каши, расставляли бокалы с чаем и раскладывали ложки. В столовой стоял вечный непроветриваемый запах сырых тряпок и еды, приготовленной без души. Он навевал тоску и тошнотворный голод. — Слав, нам ещё вон те три стола у окна, и пока всё, — Васильев махнул рукой вправо. Нами руководили повара. Говорили на какие столы накрывать и какие ряды займут обедающие на следующей перемене. Сколько ставить тарелок каши, куда положить листочки-указатели для классов, где накрыть учителям. Я всё время путался с рядами и столами. И с первого же дня возненавидел поднос — он был ровно такого размера, чтобы я не сумел заполнить его тарелками. Они все норовили упасть или расплескать своё содержимое мне на руки. Васильев на точно таком же подносе таскал по пять тарелок, а я с трудом умещал позорные три. Так что приходилось бегать на кухню в полтора раза чаще. Выматывался я сильнее, а толку от меня было меньше. Васильев и сам был медлительным, но видя, какой я рассеянный, стал подсказывать, куда и что нести. Я был ему за это благодарен. В простых бытовых делах я всегда был полнейшим бездарем. Даже когда дома я застилал кровать, выходило так паршиво, что она в итоге выглядела как туша убитого верблюда с подушками, торчащими под покрывалом наподобие горбов. Будто только принявшись за какую-то домашнюю мелочь, мои руки тут же лишались сил, пальцы переставали гнуться, а в голове зависал белый экран. Как любил приговаривать папа: «Руки-то они конечно золотые, жаль только не из того места выросли». Шёл третий урок. Коридор молчал, только изредка оттуда раздавался строгий стук каблуков какой-нибудь учительницы. Мы с Васильевым убирали грязную посуду и вытирали за первоклассниками свинские последствия обеда. Я протирал стол вонючей тряпкой. Он был безнадёжно липкий, поэтому тряпка в моих неумелых руках ничего не отмывала, а только оставляла сырой запах. Тут в столовую вошли два парня и сели за свободный стол в самом дальнем конце зала. Один высокий и белобрысый, а второй низкий и коренастый. Они остались сидеть спинами ко всей остальной столовой. На всякие завтраки или обеды им, кажется, было плевать — не за тем они пришли. Я решил, что они здесь прогуливают физкультуру или труд. В столовой удобно прогуливать до тех пор, пока не заявится какой-нибудь ревностный учитель и не устроит разбор полётов. Я почти закончил с уборкой и как раз протирал стол за их спинами, когда услышал обрывок разговора: — … да? А если спалят? — говорил белобрысый. — Да не спалят, не ссы, — пробубнил коренастый. Я напрягся. Прислушался. Стал тереть столешницу всё медленнее, сильнее вникать в слова и всматриваться в спины. Форма на коренастом выглядела так, будто он только что подрался — пыльно и помято. А у второго наоборот — из-под пиджака выглядывали белые манжеты и воротник. — Так ты притащил? — белобрысый заглянул в портфель к другому. — Фу, оно воняет. Точно говно. И бизнес говно и товар говно. Кому ты это продашь? На любом базаре эту штуку за копейки отдают, — парень открыто насмехался. — Ой заткнись, а! — у коренастого покраснели уши. — Нормальная тема. Сам-то пробовал? Белобрысый дернул плечами, наклонился еще раз заглянуть в рюкзак, что-то сказал, но я не расслышал слов. — Ты посчитай! — напирал коренастый. — Если хотя бы по пять в день продавать в школе, то это уже считай четыре сотки. А если ты со мной, то получится еще больше. А если ещё на тренировке их толкать, то вообще… — Да ты совсем что ли? На тренировке? Да тебе Иваныч знаешь, куда эту штуку засунет, если узнает? — протестовал белобрысый. — А спорим — прокатит? Я решил, что всё это какая-то малоинтересная история. Наконец я оторвал тряпку от затертой до ужаса столешницы. Она все равно осталась липкой. Отошёл к другому ряду и уже не мог различить слов. Закончив с уборкой, я вернулся на кухню, чтобы вымыть руки от жирного налёта. А когда вернулся в зал, то заметил Никиту Васильева, стоящего рядом с теми двумя. — Эй, иди сюда! — он махнул мне. Я подошел. Оба старшеклассника недоверчиво меня оглядели. У белобрысого было почти безбровое лицо. Сильнее всего на нём выделялись пухлые круглые щёки с розовыми прожилками капилляров, что никак не вязалось с его сухой худощавой фигурой. Второй старшеклассник — низкий и коренастый — был с очень нахальным лицом и глазами притворщика. — Тебя как зовут? — спросили меня. — Слава. Этот тип с нахальным лицом представился Саньком. Белобрысый промолчал. — Они из десятого, — добавил Васильев с какой-то торжественностью в голосе. — А ты чего стоишь? Неси давай тогда, — сказал Васильеву белобрысый. — Да, сейчас, — Васильев пошёл к кухне, где остались наши вещи. — Куришь? — спросил Санёк, обращаясь уже ко мне. — Нет, — честно ответил я. — Ну вот, Слав, смотри. Тут тема есть, вообще супер. Получаешь кайф как от сигарет, а курить не надо. Штука такая… Засовываешь под губу и расслабляет тебя. Это не наркотик какой-нибудь, а даже полезно. Просто такая прикольная штука. Двести рублей за пакетик. Возьмешь? — А что это такое вообще? — Ну… — они переглянулись. Санёк достал из глубины своего потрепанного портфеля пакетик с чем-то буро-зелёным, мельком показал мне и передал белобрысому, озираясь по сторонам. — Там табак в составе и специальная смесь какая-то. Короче, нормальная штука. Попробуй, — Санёк откинулся спиной назад, а двумя локтями уперся в столешницу. Теперь его пыльный пиджак стал, наверное, ещё и липким. — Ну понятно. Мне не надо, — мне стало даже смешно слушать их неумелые потуги продать то, что они сами десять минут назад называли говном. Я почему-то тут же противопоставил им Фараонова. Они были мелочные, суетливые, а сквозь маску уверенности проглядывала трусость. Я не хотел принимать их сторону, когда знал, что есть и другая. — Да ладно, чего ты. Прикольно же. — Не-не. Нет, — ответил я, чуть улыбаясь своей решимости. Они наверно истолковали эту улыбку как неуверенность. К нам снова подошел Васильев. В его руке хрустнули две сторублевые купюры. — Вот, — он протянул их белобрысому, у которого наготове был пакетик с коричневыми кругляшами похожими то ли на миниатюрную версию Несквика, то ли на кроличье дерьмо. — Стой! — я хлопнул Васильева по руке, ощутив себя борцом за чужую справедливость, — тебе оно надо? — Ты чего? — нахмурился белобрысый. Санёк напрягся и убрал локти со стола. Мне показалось, что я услышал глухой звук, с которым его рукава отлипли от поверхности. — Эй, если собираешься нам дело портить, то иди отсюда! А? — Санёк сделал такую четкую паузу и так картинно произнес это «а», будто специально каждый вечер оттачивал фразу перед зеркалом. — Он тут без тебя разберется, что ему надо. Васильев мялся. Я всё-таки заставил его сомневаться. Но десятиклассники напирали. — Да ладно, Слав, чего такого… — начал было Васильев. — Ничего, — я ответил нетвердо. Я побаивался. Но в то же время знал, чего на самом деле стоят они и весь их товар. Это придавало уверенности. Мне казалось, что если мой единственный школьный друг попадется на эту удочку, то это будет означать мою собственную несостоятельность. — Просто не надо это покупать. Санёк уставился на меня раздраженным взглядом. — В смысле не надо? А ты что-то имеешь против? Не хочешь сам покупать — тебя никто не заставляет, вали вообще отсюда. Другим не мешай. Не боишься рот раскрывать. А? — снова это оторванное «а» прозвучало как брошенный камень. — Ну и что ты мне сделаешь? Хочу и раскрываю. — Ты вообще чего начинаешь тут? — подхватил белобрысый. — Закрой рот и вали отсюда. — Это мне-то валить? Я тут дежурю, если ты не заметил. Сами валите отсюда. В какой-то степени меня удерживал азарт. Во всей этой ситуации было что-то оживляющее, такое, чего мне не хватало после смены школы. Я волновался, но наслаждался волнением. Мне всё это виделось как игра, в которой я заранее знал карты противника. Санёк поднялся и шагнул ко мне, но я выдержал его взгляд. Я вполне мог пересилить этих парней, когда уже видел их слабость. А вот Васильев испугался не на шутку. Он весь скукожился и, кажется, его наглаженная рубашка в один момент стала ему велика. — И чего ты добиваешься? — гаркнул Санёк. — Отвали просто и всё. Или ты хочешь, чтоб я кому-нибудь рассказал про ваш говняный бизнес? — я не собирался на самом деле ничего никому рассказывать, просто знал, что Санёк испугается. И вдруг Васильев неестественно вытянул шею как курица, которая не понимает, пора ли бежать или ещё нет, и произнёс: — Да вы… да вы не знаете. Он… он вообще это… он вообще с Фараоновым общается. Вот! — выпалил он. — Слав, скажи же. Да? Скажи! — Чего? — хором протянули старшеклассники. — Ты чего несешь? — нахмурился Санёк, — при чем тут всякие Фараоновы? — они сделали вид, что им всё равно. Недовольно-вопросительные взгляды обратились ко мне. С меня мигом слетел весь азарт, я растерялся. Может, Васильев и хотел вселить в меня уверенность и заставить козырнуть мнимыми связями, но даже будь я трижды Фараоновским другом, не стал бы доказывать этим свою правоту. — Ну… вроде того. Да… — И что? — рассмеялся белобрысый, поправив на шее воротник. Санёк делано улыбался и поглядывал на него с некоторой осторожностью. — И ничего. — Так ты будешь покупать или нет? — обратился белобрысый к Васильеву. Тот, видя, наконец, их слабину и неуверенность, замотал головой. — Всё ясно. Только попробуйте вякнуть что-то потом. Придурки, — они закинули на плечи портфели и вышли из столовой. Мы остались вдвоём с Васильевым в неприятной тишине, витающей над рядами столов. Изредка эту тишину коробили отдалённый лязг половников об алюминиевые стенки кастрюль и хихиканье поварих, раздающееся с кухни. Васильев мрачно посмотрел на меня. Я не менее мрачно глянул на него в ответ. — И что теперь? — спросил он. — Не знаю. Лучше бы ты молчал про Фараонова. — Эй, я вообще-то тебе помог. Думаешь они так просто бы отстали? И вообще, это ты бы лучше молчал. — А ты бы тогда купил это кроличье дерьмо. Нас окликнула повариха с кухни. Пора было снова накрывать на столы. Мы поспешили туда, не прекращая переговариваться. — Ну и купил бы, — надулся он. — С чего ты взял, что дерьмо? Они же нормальные парни. Блин. Теперь они думают, что мы просто испугались. Дураками нас считают. Мы взяли по подносу, и я составил на свой как обычно всего три тарелки. — А ты подружиться что ли собирался с ними вот таким способом? Да они сразу нас дураками считали, когда предложили это купить. Разводили нас как лохов, — на этих словах он заметно напрягся. Такое ощущение, что его вообще слабо интересовало, что там ему собирались продать. Он просто доверился тому, как это расхвалили старшеклассники, и думал вклиниться в их тусовку, купив пакетик буро-зеленых кругляшек. Будто бы это было хоть капельку круто. Я рассказал ему все, что услышал. От моего рассказа Васильев принял озадаченный и даже расстроенный вид. Он молча вышел с кухни, неся перед собой поднос с четырьмя тарелками. Поставить сверху пятую он, видимо, забыл. Я вслед за ним пошёл расставлять тарелки по столам. Потом мы снова столкнулись на кухне. Вид у него был уже менее унылый. — Даже не знаю, что хуже: быть лохом, которого развели десятиклассники, или наглухо с ними поссориться, — напряженно начал он, — вроде лохом быть привычно. А теперь, ну и дела… уже и лохом побыть не дают, — он нарочно закатил глаза, а потом улыбнулся мне, как будто я только что отмочил остроумную шутку. Напряжение вроде развеялось. Но оставалось что-то ещё. — А всё-таки не надо было про Фараонова, — как можно более небрежно сказал я, — они бы и так ушли. Вдруг они ему расскажут? Вдруг выставят, ну, знаешь, как-нибудь не так, переврут? — Да что они расскажут? Кому интересно, что у них не получилось продать пакетик зелёной фигни? Я пожал плечами. Васильев продолжал: — Они же из десятого, а он в одиннадцатом. Он их вообще слушать не будет. А они же не самоубийцы, чтобы к нему просто так подходить. Больше мы об этом не разговаривали. Я почувствовал, что самоубийца здесь, видимо, я.