Фараонов

Я зашел в свою комнату и сразу замерз. Мама убиралась тут, пока я был в школе, и оставила открытым окно — проветрить. К вечеру, когда я вернулся, из комнаты выдуло всё тепло и все запахи. Никогда не любил мамину генеральную уборку. Она, не спрашивая меня, мыла, перекладывала и выкидывала всё, что считала нужным. А наши с мамой представления о нужном и ненужном не всегда совпадали. Она как-то выкинула старый кассетный плеер, который мы покупали с папой. Точнее, не выкинула, а отдала каким-то нуждающимся. «Всё равно лежал у тебя без дела, а другой мальчик представь, как обрадуется». Я заочно злился на другого мальчика и не понимал, почему какой-то нуждающийся должен ходить с моим плеером, который подарил мне мой папа. Но что поделаешь? Генеральная уборка. Мама часто привлекала к ней и меня. Я не знал, что хуже: самому убираться в своей комнате и слушать потом замечания о том, как много пыли я оставил, как неаккуратно сложил вещи и какие некрасивые разводы остались на стеклах, или приходить домой после того, как она убралась сама и перебрала мои вещи. Мама считала, что оказывает мне огромное одолжение, вот так убираясь. И что без её вмешательства я быстро сделаю из комнаты свинарник и сам радостно в нем захрюкаю. Мне нечего было возразить. Я чувствовал себя виноватым. Наверняка, так бы оно и было. Я повиновался. После этой уборки я первым делом проверил ящик стола. Нашел коробочку от циркуля и сигарету. Всё было на месте. Туда мама не добралась. Мне теперь показалось ужасно глупым, что я сохранил эту сигарету как трофей. Мне дал её посторонний. Какой-то обнаглевший старшеклассник, с которым меня связывают лишь ссора с физичкой и детские враки. Я не был уверен, придется ли нам с ним даже увидеться снова. Так зачем мне хранить его сигарету? Как символ чего, бунтарства? Такая чушь. Я ушел в ванную и очень долго там намыливался, представляя, как бы мы с Лизой встретились. Как было бы здорово, если она приедет в город. Я так хотел побыть с ней, поговорить, как тогда. Погулять с ней по городу, показать свои любимые фильмы и игры. После душа за ужином мама как-то странно на меня смотрела. Как будто припрятала для меня особое угощение на десерт. Даже телевизор убавила и начала: — Слав, а ты что же мне не рассказал, что с девочкой дружишь? — спросила она высоким сюсюкающим голоском. Меня как током шибануло. Как? Как она догадалась? — С какой девочкой? — выдавил я из себя, изображая наивность. Я знал, что отрицать уже поздно, но другой защиты, кроме этого шаткого отрицания у меня не было. — Да хватит тебе стесняться, — она улыбнулась со снисходительным видом, как улыбаются ребенку, который показывает уродливую непойми-какую-живность, слепленную из пластилина, — Де-е-вочка, — протянула она, смакуя это слово и тянущиеся за ним хвосты ассоциаций. Я еле-еле взял себя в руки, чтобы не взорваться. — А как ты догадалась? — У тебя телефон запиликал, я смотрю, а там сообщение от какой-то Лизы. И прям такое всё ути-пути, что ты прям. — Ты читала мои сообщения? — А что? Не забывай, это я купила тебе телефон. Я оплачиваю все твои разговорчики. И я имею право знать, о чем переписывается мой сын. Я молчал. У меня не было ни единого аргумента в свою защиту — такого, чтобы она это поняла и приняла мою сторону. Я знал, что она все равно останется правой, как бы то ни было. Пикну — и начнется скандал. — Чего замолчал? Расскажи-ка мне уж, кто такая эта твоя Лиза. — Лиза. Мы с Лизой встречаемся. Она была в лагере. — И кто она такая? — Что значит, кто она такая? — А чего ты бесишься сразу? Нервный какой, вы посмотрите. Кто такая, спрашиваю. Чем занимается? Кто родители у неё? Чем может заниматься человек в пятнадцать лет? Доить коров? Ширяться героином? Быть королевой Англии? Неужели ответ не очевиден? Неужели мама хоть что-то поймет из ответа? — Ей пятнадцать. Она учится в школе. Живет в области, мама домохозяйка, а папа… я не знаю кто. — А-а-а, хорошо, — сказала она, как будто больше о людях знать и нечего. — А это, наверно, та светленькая девчонка с фотографии? — Да. — Вот как. Я прям как знала! Ну ты смотри, аккуратнее. — Что значит аккуратнее? — Аккуратнее значит аккуратнее. Подрастешь — поймешь. Она подняла глаза к телевизору, висящему под потолком и прибавила звук. На этом разговор был окончен. Стоило мне потом глянуть в сообщения самому, как все они до единого превратились в стыд и кошмар. Мне пришлось увидеть их мамиными глазами. О чем я думал, когда писал это? Неужели я такой глупый, и неужели мама должна об этом знать? Нет, с чтением переписок смириться уже было нельзя. Позволять ей наводить порядок не только в комнате, но и в остальной моей жизни? Да ни за что. Я без сожалений удалил всё, что мы с Лизой когда-либо писали друг другу. И решил, что теперь буду каждый день чистить сообщения. Но чувство, будто за мной следят и насмехаются, не отпускало. Три дня дежурства прошли, и мы с Васильевым вернулись к обычным будням. Я опасался, что те десятиклассники начнут задираться после случившегося. Но нет, им до нас не было дела. Если они и затаили обиду, то ничем её не выдали. А тем временем у моих одноклассников и других учеников в руках стали мелькать те подозрительные пакетики с буро-зеленым содержимым. Их продавали, покупали, дарили, прятали по карманам, передавали друг другу под партами. Стайки школьников высыпали содержимое на ладони, разглядывали, нюхали и пробовали запихнуть в рот, скрываясь в туалетах. Школа заразилась эпидемией под названием насвай. То и дело я натыкался на какого-нибудь ученика с оттопыренной нижней губой и дурацкой ухмылкой на лице, будто он посвящен в великую тайну. Все обсуждали, есть ли эффект и похож ли он на эффект от сигарет. Некоторым не везло, и их ловили учителя, но эпидемию было не остановить. Я мысленно посмеивался над их ведомостью и удивлялся тому, что дырявый план Санька пришел в действие и наверняка приносит доход. Васильева опять потянуло за остальными. Он сначала не хотел отставать от моды и еле удержался от того, чтобы присоединиться к «посвященным». Я смог снова его отговорить. Хотя это было уже после того, как он однажды подержал эти шарики под губой, и не проникся всеобщим экстазом. Особенно ярым противником насвая он стал после того, как кто-то сказал, что там в составе и правда есть куриное дерьмо. Так что не знаю, есть ли тут моя заслуга. Я старался поменьше думать про Фараонова и моё липовое дело, но в классе кто-нибудь вечно упоминал его фамилию, отчего я невольно вздрагивал и прислушивался. Сам не знаю, почему. Я не думал, что Санёк или тот белобрысый что-то ему передали, просто чем чаще натыкался на упоминания о нем, тем больше не по себе становилось. Я объяснял это просто: он раздолбай, к тому же имеет репутацию самого опасного и непобедимого пацана в школе. Наверное, все мальчишки втайне мечтали хоть ненадолго очутиться в его шкуре. Побыть плохим парнем. И я, видимо, не исключение. А потому смотреть на него со скрытым благоговением — не так уж зазорно. Но я презирал себя за то, что как маленький повелся на такую ерунду. Вот насвай меня не подкупил, а какая-то мнимая крутизна — да. Я как мог старался доказать в первую очередь себе, что это не так, и специально делал вид, будто меня не волнуют подробности. Но в итоге я не выдержал. Мы сидели на геометрии и решали самостоятельную. Свои задания я уже сделал, а Васильев всё кряхтел над задачей. С точными науками у него не складывалось. Об этом говорил даже его почерк. Из-под его ручки выплывали чудесные буквы: ровные, плавные и кругленькие. Они изгибались правильными дугами, а их закорючки вполне можно было выделить в отдельный вид искусства. Одна беда — такой почерк совершенно не подходил для цифр. Ни примеров столбиком, ни черновых вычислений, ни задач он не терпел. Особенно когда в трёхэтажное уравнение закрадывалась ошибка, и приходилось всё переправлять, оставляя жирные помарки, Васильев просто выл от досады. В рюкзаке он таскал калькулятор и не стеснялся пользоваться им на уроках до тех пор, пока учителя не замечали его и не отбирали. А потому считал он медленно, неуверенно и с огромной неохотой. Я помогал ему с решением. К всеобщему счастью, учительница вышла, и класс расслабился. Девчонки вслух сверяли ответы, парни списывали, положив тетради на парту соседа. Через несколько минут разговоры в классе стали громче и уже мало касались геометрии. Одноклассники то и дело прыскали со смеху. Я как-то увлекся, пока дорешивал задания Васильева, а когда поднял глаза, у первых парт разыгралась шуточная баталия. Растрепанная круглолицая отличница Катя гонялась за нашим главным футболистом Семёновым. Он — рослый и кудрявый — встал через парту от неё и издевательски посмеивался. Семёнов был всегда первый. В учебе, в спорте, в высоте и кудрявости никто не мог с ним тягаться. Он преуспевал во всем или почти во всем, ни с кем не ссорился, был всегда в теме, чего бы ни касался. — А тетрадка-то вот она, — сказал он, помахав перед собой тетрадью в безобразно-розовой обложке с сердцами. — Ну-ка сейчас почитаем твои секретики… — Отдай! — кричала Катя, вся красная, но не менее весёлая. — Только попробуй — ты труп! Убью тебя, — улыбалась она гневной, не замечающей ничего вокруг улыбкой. И схватила стул из-за свободной парты. Секунда — и стул мелькнул металлическими ножками у Кати над головой. Она шутливо замахнулась им на Семенова, который смеялся, зная, что она до него не достанет. Никто и не успел ничего понять, как раздалось невнятное: — Эээй осторож… — а потом глухой почти неслышный стук. Бам — стул ударил по голове пацана, который сидел на соседнем ряду, у Кати за спиной. Мгновение замерло. Катя так и стояла со стулом в руках. А пацан завыл и скорчился от боли. Резко все ожили. — Ой, блин, прости, — протянула Катя. — Что-то ты жестоко, Кать, — встревоженный Семёнов огибал парту, подходя к пострадавшему. Розовая в сердечках тетрадка ненужно шлёпнулась на пустую столешницу. Я видел, как из зажмуренных глаз по скуластому лицу побежали слёзы, пострадавший сопел, отрывисто всхлипывал и прижимал ладонь к голове. — Прости-прости-прости! Ты как, Антон? Может, в медпункт? — Катя умоляюще склонилась над ним. Он не отвечал, а продолжал икать и задыхаться, и потирать светлую макушку, вокруг сгрудились одноклассники. Васильев выскочил из-за парты, я тоже подошел поближе. Многоликий взгляд класса — взгляд единого существа — с тревогой, сочувствием и любопытством обратился на него. — Крови нет? — спросил Васильев. Пострадавший отнял руки от головы и посмотрел на ладони. — Нет, — наконец произнес он. — Да нормально я, — и все выдохнули. Он всё ещё дрожал в тихой истерике, но уже скорее смеялся, чем плакал. — Прости-прости-прости, пожалуйста! — запричитала Катя. Она выглядела так, словно это её ударили по голове, да причем не один раз — всё ещё взлохмаченная после беготни с Семёновым и резко обескровленная страхом. Чувство вины бьёт похлеще стула. — Да уж, Кать, ты даешь… — пострадавший снова подал голос, — ты это… случайно не сестра Фараонова? Класс прыснул со смеху. Уж не знаю, была ли его шутка на самом деле смешной или нет. — Да, Катька сестра Фараонова! Внебрачная! Вон волосы такого же цвета… — Семёнов уцепился за эту шутку и вконец разорвал напряжение. — Ну хватит, — всё ещё извиняющимся тоном проговорила Катя, — холодное бы приложить. Даже не знаю что… — Приложи своё бесчувственное сердце, — посмеиваясь, посоветовал Семёнов, — напала на Антоху ни за что, ни про что. Все снова развеселились и стали расходиться по местам. — Да уж… — проговорил Васильев, — что сделать, чтобы она обратила на тебя внимание? Получить от неё стулом по голове, — заключил он. Я усмехнулся, представив, как в первую же встречу вручаю Лизе стул. Мы вернулись за парту. Чем больше я думал, тем сильнее мрачнел. Во мне зарождалось какое-то недовольство. Опять Фараонов, опять я не до конца понял, с какой стати его упомянули. Все вокруг знали больше, чем я. Мне не хотелось, чтобы они так шутили. И я пристал к Васильеву с расспросами. — Слушай, при чем тут Фараонов? — Чего? — Васильев будто только что очнулся ото сна и непонимающими глазами уставился на меня. — А что не так? — Он что, стульями кого-то бил? — я раздражался. — Вроде как да. — Что? Правда что ли? — А ты не знаешь? Да он псих. Короче, там в позапрошлом году скандал был. Он в директорском кабинете окно разбил. Стул в окно выкинул. Это они с директрисой так поговорили, блин. Мне кажется, он промахнулся, хотел в нее попасть, но попал в окно. Чуть не убил Людку. — И его не выгнали после такого? Он пожал плечами. — А ему вроде как всё можно. Директриса о нем печется с самого начала. Она тоже сумасшедшая тетка такое терпеть. А он, наверное, после того раза к ней подлизываться стал, чтобы его не исключили. У них теперь какие-то мутки там непонятные. — Да ладно. Как можно подлизаться, если чуть не убил директора? — Откуда я знаю? Может, не убил бы, конечно. Может, это у них нормально — так ссориться. Учителя жаловались, что не хотят такого ученика на уроках терпеть. Он и класснуху нашу прямым текстом послал, а она после этого в класс его отказалась пускать. Ну и перевели его в итоге на личный график. Теперь вроде не такой психованный. А раньше он как бешеный был. На всех кидался за просто так. Чуть что — и всем хана. — Как это — всем хана? Он всех бил что ли без разбора? — Ну, так. Не совсем. Шуточки какие-то устраивал тупые. Кто-то ему не понравится — он толкнет, заставит делать что-нибудь дурацкое. Раньше такое постоянно было. Посылал всех. Курил в туалетах. А теперь хоть и не ходит, но, наверное, хочет, чтобы его здесь все равно помнили и боялись. — Да его же в таком случае вся школа ненавидеть должна. Взяли бы и толпой на него наехали. — Блин, да где толпу взять? На него наезжать, может, кто-то и пытался, не знаю. Там вроде и мелочи. Вроде и не за что наезжать. То заставлял кого-нибудь себе за сигаретами сбегать. Кого-то из своих с лестницы толкнул. Лещей прописывал. Один раз заставил пацана шнурки связать и ходить так по школе. — Да уж, какое унижение — умереть можно, — рассмеялся я, — грозный Фараонов связывает ученикам шнурки! — А все и смеялись. Фараонов чисто поиздевался. Только тому пацану не смешно было. Он там падал несколько раз. По лестнице со связанными шнурками неудобно подниматься. Вот он и прыгал, как дебил. При учителях прям, а они не понимали, что это за такое. Орали на него. А остальные просто смотрели и всё. Никто никогда на него толпой не собирался. А так чтобы прям бить кого-то реально — не было такого вроде. Может, со старшими и было, не знаю. Так-то только издевался, сволочь. И хорошо, что не ходит сейчас. Всё-таки зловещий смысл во всем этом был. Фараонов добивался своего, даже не размахивая кулаками. Ему и без того тут подчинялись. Он умел задавить морально. По-моему, лучше бы бил. Вечером дома мне никак не давала покоя мысль об этой странной шутке. Я прокрался в коридор, надел школьные ботинки и попробовал связать на них шнурки. На ботинках они короткие, тонкие — расстояние остаётся совсем маленьким, даже если немного расшнуровать башмак. Завязав некрепкий узел, я сделал узкий шажок. Потом походил как пингвин взад и вперёд. Вроде и ничего — передвигаться можно. Медленно, правда, и смешной переваливающейся с ноги на ногу походкой. А вот если лестница… Я прыгнул, представляя, как взбираюсь на ступеньку. Получилось плохо. Долго так по школе не погуляешь, и ощущал я себя глупее некуда. — Слав! Ты чего это тут делаешь? — сонная мама выглянула из комнаты, откуда тихо гудел телевизор. — А? Да ничего… На стене за мамой мерцали то голубым, то белым пятна света от экрана. Она перевела красноречивый взгляд вниз. — Куда собрался? — Никуда. Проверить кое-что хотел, — виновато потупился я, присаживаясь на корточки, чтобы развязать узел. Мама подошла, от неё пахло кремом для рук. Она машинально покрутила кольцо на пальце. Невзрачное, но, дорогое во всех смыслах обручальное кольцо она не снимала никогда. — Не валяй дурака, — сказала она тихим, пробирающим до нутра голосом. Она смотрела сверху вниз, — завтра рано вставать. Я молча скинул ботинки. Но она всё ещё стояла неподвижно. — Да всё, ложусь я. Спокойной ночи. — Не заставляй меня нервничать, пожалуйста, — голос её звучал тихим шелестом. Вяло сложив руки на груди, она смотрела в пустоту и обращалась будто вовсе не ко мне. Мне стало неприятно и отчего-то совестно. Днём мама всегда выглядела уверенной и властной. Прямая осанка, пышное каре из черных волос и острый взгляд, в глубине которого таилось осуждение. Даже когда она пересказывала чушь, услышанную по телевизору, звучала так, словно объясняет самую очевидную истину, которую ты по глупости своей не усвоил с пеленок. Чужим людям она всё время улыбалась. От неё исходило радушие, не всегда настоящее. А сейчас в тусклом желтом свете сорокаватной лампочки она казалась не сильной, как всегда, а бледной и беззащитной, как отражение луны в мутной воде. После разговора остался какой-то горький привкус. В школе Васильев наивно спрашивал меня, не собираюсь ли я подойти к Фараонову по поводу своего «дела», но я, сделав важный вид, отвечал, что переговорил с другом. И в крайнем случае Фараонов сам меня найдёт, но, скорее всего, они уже и без меня уладили свои дела. Я был уверен, что скоро Васильев просто забудет об этом. Но, видимо, я слишком хорошо притворялся и делал чересчур серьезное лицо, потому что в один прекрасный день он подлетел ко мне на перемене со словами: — Фараонов в спортзале! — Ммм, — протянул я, — и что? — у меня непроизвольно защекотало где-то в желудке. — Вообще-то он тебя ждёт! — Меня?! — Ну да, ты же говорил, что у тебя к нему дело. Вот он теперь и ждёт. — Точно меня? Откуда ты знаешь? — Вон там только что был его одноклассник, — он кивнул на дверь, — Фараонов послал за тобой. За парнем из девятого «Б», у которого к нему дело. Всё сходится. Если у Васильева что-то сходилось, то у меня — ни черта подобного. — Ладно. Ты со мной не ходи, — сказал я, — один пойду. Я побежал в спортзал. А сам тихо надеялся, что всё это чья-нибудь дурацкая шутка. Неужели Васильев распустил слух. Но тогда я должен был бы об этом узнать. Даже если Фараонову сказали про меня, что я представился каким-то там знакомым через третьи руки, разве стал бы он об этом волноваться? А может, он и не меня ждал? Может, у какого-нибудь Семенова есть для него настоящее дело, и мне лучше не рисковать, а поискать настоящего виновника событий. Но нет. Нервное любопытство гнало меня вверх по школьной лестнице к крашеным дверям раздевалки. От бега я запыхался и тяжело дышал. Над спортзалом эхом носились выкрики. Старшеклассники играли в баскетбол. Мяч шлёпал об пол, и звук резиновых ударов множился, отражаясь от стен и высоченных потолков. Собрались зрители. Учитель ушел. Физрук всегда разрешал одиннадцатиклассникам поиграть в баскетбол, пока зал свободен. Я долго мялся в дверях, но в конце концов пошел к ним. Шаги мои были неуверенные, а взгляд блуждал от лица к лицу, от пиджака к пиджаку, от ботинок к ботинкам. Я резко крутил головой туда-сюда, всё никак не мог найти среди них Фараонова. Я искал его среди зрителей. — Эй, мальчик, ты потерялся? — посмеялся толстый старшеклассник из толпы. Я сжал зубы и кинул на него неприязненный взгляд. — Ну и лицо… Ты, может, туалет ищешь? Тут спортзал, а туалет напротив, — продолжил он под гогот друзей, жутко довольный своим остроумием. Я чувствовал, как лицо загорается от злости. И вдруг я наткнулся глазами на игрока в джинсах и черной олимпийке. Я нашел Фараонова. Он вместе с остальными игроками пытался отбить мяч у противника. И ничто его не волновало, кроме этой игры. И как к нему подойти? Что сказать? И надо ли? Мне лучше было уйти, раз он всё равно оказался занят, но я стоял. Никак не мог отлепить взгляд от их борьбы за мяч. Я сам не заметил, как стал болеть за команду Фараонова. Стал наблюдать за тем, кто как играет. И двигается ли кто-то лучше, чем он. У меня никак не получалось это определить. Был там и двухметровый пацан, легко достающий в прыжке до кольца, и другие проворные ребята. Но Фараонов чем-то отличался. Он не прыгал высоко, не доставал рукой до кольца, не двигался быстрее других. Игра его не была мастерской. Но зато он с легкостью попадал мячом в кольцо чуть ли не с середины площадки. Движения его казались не столько спортивными, сколько опасными, пробивными. Он был на сто процентов уверен в каждом своем шаге. А потом он взбесился. Я проморгал момент, с чего всё началось. Как оказалось, пацан из команды противников нечестно забил в кольцо Фараоновской команды. Все орали, что он бежал с мячом, а потому очко не в счет. Другие орали, что все честно и что вообще физрука тут нет, а, значит, пробежка не считается. И все галдели и галдели до тех пор, пока Фараонов, до этого молча наблюдавший за развитием событий, вдруг раскатисто заявил: — Не по правилам играем? Значит, я в вышибалы буду! — и со всей силы пнул с ноги этот тяжелый баскетбольный мяч прямо в орущего нарушителя правил. А расстояния между ними было от силы метров пять. С отвратительным шлепком твердая резина врезалась тому в грудь. Он согнулся пополам от удара. — Проиграл ты, мудила. Все затихли. Только таращили глаза. — Да я не… — начал было он. — Правильно. Нихрена ты не забивал, усек? Или дальше в вышибалы играть будем, хочешь? Ответа не было. По лицу было видно, что он всё понял, но ненавидит это понимание. А на лицах Фараоновской команды было нечто вроде опасливого уважения. Никто не решался ничего сказать. — Ну? Чего встали? Играем, вашу мать, — он подобрал мяч и пасанул товарищу по команде, а сам ушел с площадки. — А ты? — раздался вопрос ему в спину. — Наигрался, — ответил он и наткнулся на меня взглядом. Вот тут-то я от души пожалел, что не ушел. Забылся и решил, что меня он не заметит. Он подошел и встал напротив, сложив на груди руки и перекрестив ноги в знакомых очень потрепанных кроссовках. Шнурки с прошлого раза стали ещё грязнее. Пальцами он постукивал себя повыше локтя, как будто хотел этим движением поторопить события. — Ага, пришел, — сказал он, словно бы встретил старого знакомого, которого видеть не хотел, — как там тебя зовут? — дыхание его еще сбивалось, щеки краснели пятнами. — Слава. — Фамилия? — Тихонов. — В чем дело? — В смысле? — я потупил взгляд в коричневый прорезиненный пол. — Ты болтал, что у тебя ко мне дело. Его тон был такой грубый и взрослый, что я почувствовал, как уменьшаюсь под его напором, а голос мой превращается в слабое воробьиное чириканье. Тут я не скажу ничего вразумительного и, вероятнее всего, только разозлю его — вот, что я понял. Кровь отхлынула у меня от лица. Откуда-то снаружи зазвенел звонок на урок, словно из другого мира и тут же утонул в шуме баскетбола. Я должен был идти в класс. — А, да я это… — любой вариант прозвучал бы глупо. От толпы уже начали раздаваться смешки и кивки в нашу сторону. Хорошо, что баскетбол не закончился со звонком, и многие были увлечены игрой. — Пошли выйдем, — я придал голосу уверенности и посмотрел в сторону двери. У меня было чувство, что меня сейчас изобьют, настучат мячом по голове, изваляют на прорезиненном полу. Не хотелось, чтобы у моего позора было так много свидетелей. Я затравленно глянул на старшеклассников. Фараонов, кажется, поймал этот мой взгляд и кивнул в знак того, чтобы я пошёл за ним. Мы вышли в коридор. Там висела тяжелая учебная тишина — все уже разошлись по кабинетам. Стоять и разговаривать в коридоре во время уроков казалось очень нелегальным занятием. — Так что? Какие-то проблемы? — спросил он, а голос его эхом отразился от крашенных в голубой стен. Весь коридор доверху заполнился его непоколебимой уверенностью в себе так, что мне стало нечем дышать. — Нет. — А дело? — Я не уверен, что… тебе точно именно я нужен? Может, меня перепутали с кем-то, потому что дело, ну… — За идиота меня держишь? Хватит мяться. Отвечай, что за дело. — Да там фигня, а не дело… Я вообще не знаю, кто и зачем тебе про меня сказал. Это кто-то из десятиклассников сказал?.. Все-таки оно совсем не важное, — я надеялся, что он сам не захочет терять со мной время и отстанет, ведь ничего стоящего я сказать не мог. Но он не отставал. — Я знаю, а откуда — тебя не касается. Была причина у тебя сказать, что есть дело, отвечай теперь за слова свои. Или ты пиздабол? — он угрожающе шагнул ко мне. Расстояние вытянутой руки не оставило шанса убежать. Спиной я уперся в стену, пока инстинктивно пятился назад. Отступать некуда. — Ну, я… А это… Когда учился в семьдесят шестой, у меня там друг был. И он сказал, что знает тебя. Но может он наврал, не знаю. Он хотел попросить твой номер телефона. Его зовут… — У меня в семьдесят шестой знакомых нет, — отрезал он. И просверлил меня взглядом насквозь. Судя по недовольному лицу в моём нутре не оказалось ничего ценного. — Наверное, он всё-таки наврал, — я напряженно дёрнул плечами и с тревогой оглядел пустой коридор. — Это и есть твоё «дело»? Ты за каким хреном всем подряд треплешься, что у тебя дело, если его нет? — Но я же не знал, — я испугался. У меня не было никакой внятной мысли. И отвечать ему было нечего. Но ему нужен был ответ. Другой. Настоящее дело. — Ты знал, что нет у тебя никакого дела. — Есть, — хрипло ответил я, — я просто думал… просто спросить хотел. Но не знаю… Может, не стоит. — Спрашивай, — он с вызовом посмотрел мне в глаза как будто от моего вопроса сейчас зависит вся моя дальнейшая жизнь. Нужно было что-то простое, что-то нейтральное. Оправдать «дело», но ни в коем случае не разозлить Фараонова сильнее. Закосить под дурачка. И тут я придумал, как мне тогда показалось, отличный вопрос, который меня на самом деле интересовал всё это время. Вопрос, который мог бы оглушить его своей наивностью и простотой. — Да. Я вот что хотел спросить. Как ты договорился, чтобы в школу не ходить каждый день? Хочу, как ты учиться. Ну, в смысле, по личному графику. Вот хотел узнать, что для этого надо. Он помолчал. Потом заговорил: — Я похож на секретаршу? — его тон никак нельзя было назвать озадаченным или раздраженным. Он говорил без малейшего намека на человеческую эмоцию. — Нет-нет, — поспешил исправиться я, — я не то имел в виду. Не то, что скажет секретарша. А просто мнение. Как это с твоей стороны? Стоит ли оно того? Я тут недавно, в этой школе, и поэтому подумал, что ты лучше знаешь, стоит ли… По пустому коридору прокатилось мерзкое пиликанье. Пищал Фараоновский карман. Он нахмурился и достал из джинсов старенький видавший виды телефон — глянул на экран и нахмурился ещё сильнее. — Я не думал всерьёз с этим подходить к тебе. Но раз уж кто-то сказал про дело, то вот оно. Я никого другого не знаю, кто так же бы учился, — продолжил я. — Пошли отсюда. У меня уже нет времени. — Куда? — Если тебе так интересна моя учеба, то договорим по дороге. Если бы я сознался, что дело моё липовое, а точнее его нет вообще, и что он ждал меня в спортзале просто так, то он, наверное, убил бы меня на месте. Поэтому я решил вжиться в только что придуманную роль. Кажется, Фараонову пришелся по душе мой вопрос. По крайней мере ни намека на агрессию я не заметил. А потому я продолжил: — Мне бы только сменку из раздевалки забрать. — Забирай. Я кивнул, чувствуя укол совести. Уроки у меня ещё не закончились и, кажется, он об этом догадывался. Минут десять как шла физика. Я должен был остаться, должен был сказать, что не могу сейчас уйти и больше не иметь с Фараоновым дела, но прежде чем до меня дошел настоящий смысл моих действий, я уже несся мимо отличников, улыбающихся с доски почета, мимо залапанного пальцами расписания через входные двери прочь из школы. Он подождал меня на ступеньках. А только я вышел, как он направился к воротам. И я с ним. Мы шли по тротуару вдоль малолюдной дороги, где изредка проезжали машины, гудя моторами. Солнце жарко светило в глаза, сухая трава заполонила обочину желтыми косматыми комьями. Вокруг высились серые блоки многоэтажек, которые не давали ветру разгуляться и окончательно прогнать лето со дворов. Говорить мне что-то расхотелось. — Спрашивай, — сказал он, доставая пачку сигарет из заднего кармана джинсов. Я побаивался. И прогул по физике тяготил камнем на шее. Я подумал отправить смс Васильеву, предупредить, но почему-то не хотел делать этого сейчас. Что бы сказал Васильев, если бы увидел меня? Фараонов казался похожим на большого дикого пса. Не показывай страх, не делай резких движений — он и не укусит. Я нервно сглотнул и положился на судьбу. — Много времени освобождается на личном графике? Удобно так учиться или нет? Учителя, наверно, недовольны, вон физичка в тот раз орала. — Мне удобно. Если кто-то недоволен — это его проблема. Физичка нахер может идти, — отвечал он, не глядя на меня. — Да, физичка вообще какая-то ненормальная. Я еще месяца не проучился в этой школе, а она уже задолбала. В тот раз выгнала меня за то, что я к доске не пошел. В день, когда ты ей бумажки принёс. А я-то надеялся уцепиться за тему и сойтись на ненависти к физичке. Но зря я ждал, что он так просто со мной разговорится. Он будто и не слышал моей фразы. Пришлось возвращаться к тому, с чего начали: — Так это… там дают задания, и надо их делать вовремя, да? Наподобие контрольных, но ты делаешь их дома? — Да. — Это ведь не очень сложно? Куча времени, наверное, останется вместо того, чтобы сидеть на уроках? Вот я тоже так хочу, — я чувствовал, что неприлично навязываюсь тому, кому до меня нет дела, но уже не мог себя остановить. — Не так просто, как ты думаешь. Никто не будет тебя жалеть. Учись лучше, как учишься, — сказал он. И, помолчав, добавил, — тебе всё равно его так просто не одобрят. — А что надо сделать, чтобы одобрили? — Договориться с директором, — тут я вспомнил о слухах про него и директрису. Он невозмутимо закурил сам, а потом и мне протянул сигарету. Я страшно обрадовался, но курить, конечно, не стал. Я уже и забыл, что никакой личный график мне не нужен, и искренне хотел вынести что-нибудь полезное из его слов. Как будто они и правда могли как-то повлиять на мое будущее. Он тяжело выдохнул дым. — Я не понял. Тебе зачем это? — без малейшего интереса спросил он. Меня возмутила его отстранённость. Я так и не получил своё. Совсем ничего не узнал о нем из этого разговора. И раз уж волей нелепых обстоятельств мы шли и худо-бедно разговаривали, то почему бы не постараться наконец-то выяснить, что за зверь такой этот Фараонов. Разгадки были так близко, а любознательный червь внутри меня извивался кольцами и требовал, чтобы я выяснил больше, несмотря на страх. Фараонов отвечал так сухо и односложно. А мне захотелось, чтобы он показал свой характер. И чтобы он принял меня не за безликого новенького, а за кого-то более достойного. Я как-то подрасслабился, ведь разговор шёл легко, и я попытался притвориться эдаким бунтарем. — А я из дома уйти хочу! — выпалил я первое, что пришло на ум, — достало всё. Родители достали. Соберу вещи и уйду. Буду один жить… — слова выходили так резво, что я даже сам в них поверил. — Серьёзно? Я вертел сигарету в пальцах. — А что? Ну может не совсем уйду… У отца гараж стоит пустой. Туда все вещи перевезу и жить буду самостоятельно. На первое время пойдет. А там может работу найду или займусь еще чем-нибудь поинтереснее. На море бы, например, уехал. Да, накоплю денег и уеду на море. — Ты идиот? — спросил он, не сводя с меня неподвижных глаз. Голос у него был твёрдый. Меня накрыл ужас. Он уже даже не смотрел в мою сторону. Как будто он шёл один. А я только и ждал его реакции. Его было не пронять. Равнодушие показалось обиднее удара. Кажется, он мало того, что не посчитал меня за своего, так ещё и решил, что я законченный придурок. С придурками разговор короткий. Дорога ширилась, по пути стало попадаться больше ларьков и магазинов. Остановка была уже близко, у меня началась паника. От растерянности и смущения захотелось провалиться сквозь землю. Он пошел вперед. Я замер, понимая, что так и останусь идиотом в его глазах. И этого будет уже не исправить. Отчаянно хотелось отмотать время назад, чтобы даже не допустить этого тупого разговора. Я злился. На себя, и на него. Зачем я пошёл с ним? Почему, если ему не понравились мои слова, он не мог просто что-то сказать? А это молчание сбивает с толку, обезоруживает. Тут хочешь не хочешь наговоришь бреда, потому что непонятно, то ли тебя так внимательно слушают, то ли ждут, когда ты заткнёшься. Почему-то я внутренне не согласился с таким раскладом. Мне захотелось, чтобы он думал обо мне иначе. А теперь, когда хрупкое «нормально» пошло трещинами, я понял, что в любом случае уже нарвался на проблемы. Будь, что будет, решил я и выкрикнул ему в спину: — Подожди! — крикнул я. Он оглянулся. — Это всё неправда. Я придумал это. Ни в какой гараж я не пойду. И вообще личный график мне тоже не нужен. Я всё наврал. Я не знал, что он сделает. Никак не мог предсказать его поведение. Мне захотелось, чтобы раз уж не получилось войти к нему в доверие, то хотя бы запомниться ему. Я бы скорее согласился получить мячом в живот, чем не удостоиться даже гневного взгляда. Я прищурился и отпрянул назад, готовясь получить в лицо. — Интересно. У тебя крыша поехала? — без тени заинтересованности проговорил он и воткнул в меня взгляд, полный осознания собственного превосходства. Я не смог вынести этого взгляда и отвел глаза. Мне стало стыдно. — Курить-то будешь? — всё так же твёрдо, говорил он, глядя неподвижными глазами. — А? Да я это… у меня нет с собой… — я повертел сигарету между пальцами. Почему это он вдруг вспомнил про сигарету вместо того, чтобы отлупить меня за враньё, я не понял, но это мне было на руку. Он чиркнул колёсиком зажигалки и, прикрывая ладонью огонёк, поднёс его ко мне. Я кое-как прикурил. С ощущением ирреальности происходящего. Никак не рассчитывал, что так скоро смогу попробовать его сигареты. Он курил их с жадным наслаждением. Казалось, сейчас они подарят и мне терпкий вкус взрослости и свободы. Я втянул дыма в лёгкие. И закашлялся так, что думал задохнусь. Дым был горький, тяжелый, смолистый. Как будто кто-то поджег вонючие палки. Крепкие сигареты, набитые дешевым табаком. — Значит, ты ещё и не куришь? — вопрос прозвучал, как приговор. — Не курю, — сквозь дым прокашлял я. — И второй раз берешь у меня сигарету. Хочешь, чтобы тебе ноги сломали? Я замотал головой как сумасшедший. Остатки тяжелого дыма забултыхались где-то внутри, отдаваясь болью в затылок. Он шумно выдохнул. Казалось, я почти смог его озадачить. Ничем хорошим это обернуться не обещало. У меня холодными пупырышками покрылась спина, когда я представил, что если он всё же не сломает мне ноги, то я до скончания века теперь буду прыгать по школе со связанными шнурками. Он больше ничего не сказал. Круто развернулся и пошёл к светофору. То ли так совпало, то ли он всё рассчитал, то ли светофор повиновался его воле — ему тут же загорелся зелёный — Фараонов, не медля, шёл прочь от меня. Через толпу к трамваю, который тоже моментально подошёл. А я, пристыженно выбросив сигарету, побрёл на свою маршрутку. Наверное, я еще мог вернуться на физику, но сидеть там после произошедшего было бы настоящей пыткой. На смску от Васильева: «Ты где?» — я не ответил. Теперь надо мной будто повисла чёрная туча, готовая вот-вот разразиться молниями, чтобы покарать меня. Пока что она лишь незримо следовала за мной. Но было ясно — рано или поздно стихия меня настигнет. Сидя в обтёртом трясучем салоне газели, я глотал воздух, залетающий с улицы сквозь приоткрытое окно, и радовался, что наконец еду домой. Там мне ничего не грозило. А Фараонов появляется в школе слишком редко, чтобы снова тратить время на такого как я — этим я себя успокаивал. Но было что-то еще. Мысль о том, что всё замнётся, и мы с ним больше не перекинемся даже парой слов, мне почему-то тоже совсем не нравилась. Таким я и вернулся домой: растерянным и тревожным. Сжевал три бутерброда вместо супа, оставленного мамой в холодильнике, посмотрел фильм про нашествие плохо загримированных зомби. После чего пришла мама, отчитала за сухомятку и за то, что я ленивый и безответственный — не удосужился погреть себе суп. А всё это летело куда-то мимо меня. Будто я вдруг стал нематериальным и такие приземленные вещи как еда или зомби по телевизору не могли меня достать. Я растерялся, рассеялся в воздухе. Превратился в неосязаемое облако дыма. Тяжелого и густого. От меня, наверно, даже пахло жжёными ветками, стоило только принюхаться. Перед сном, лёжа под одеялом, я отправил привычное сообщение. Лиза была рядом, хоть и далеко. «Я пошла сегодня в магазин, а у меня там украли телефон. Мужик какой-то просто выхватил его из рук и убежал. Но его через полчаса поймали. Он то ли наркоман какой-то, то ли или пьяный был. Повезло еще, что продать не успел. А то бы не смогла тебе написать. А как твои дела?» Я посочувствовал ей, но не был уверен, стоит ли что-то рассказывать про себя. Всё же я ответил: «У меня дела пока что нормально. Я тут познакомился с одним парнем из старших. Странный какой-то он. Про него много слухов ходит. Даже не знаю, что думать». «Нельзя же судить о человеке по слухам. Лучше пообщаться и выяснить самому. Хорошо, если у тебя начинают появляться друзья в новой школе. Как его зовут?» «Да нет, ты не поняла, он мне не друг, а наоборот. Из-за него могут быть проблемы. Говорят, он неадекватный совсем. Может быть не лучше того, кто твой телефон украл. Его зовут Дима». «Ой, а что у тебя с ним случилось? Конечно, с такими лучше не связываться. Не думала, что в вашей школе могут такие учиться. Если он цепляться будет, то лучше про это сразу рассказать учителям или старшим. У нас в школе тоже такие есть, но они ничего плохого не делают, потому что есть старшие, которые за нас заступаются». Меня такой расклад еще больше вывел из себя. Я представил, как пойду жаловаться на Фараонова, и даже смешно стало. «С какой стати мне жаловаться? Я сегодня с ним разговаривал. И ничего. Я сам повел себя с ним глупо. Соврал ему. Боюсь, он теперь убьет меня, но тут я сам буду виноват» «Прости, я что-то совсем не понимаю. Ты сам к нему подошел? То ты пишешь о нем как о нормальном парне, то говоришь, что он убьет тебя, я запуталась». Я тоже запутался. Но нужно было определиться с точкой зрения. Хотя бы для Лизы — чтобы она видела меня всё же чуть лучше, чем я был. И я определился: «Он докопался до меня просто так. Ничего, в итоге я выкрутился. Ненормальный он, короче». На режущем глаз экране высветилось новое сообщение: «Значит, ты всё правильно сделал. Я тебя поддерживаю. И очень-очень скучаю. Спокойной ночи». Я улыбнулся, но тут же одернул себя и удалил все сегодняшние сообщения. Отложил телефон и завернулся посильнее в одеяло. Всё-таки Лизино короткое послание вновь материализовало меня. Я, кажется, ожил. Лиза, далёкая, и сама почти нереальная, сделала то, чего не сделали ни бутерброды, ни фильм, ни мама — прогнала мысли о тучах и клубах дыма. А может, только оттеснила их в тёмный угол, где они затаились, поджидая своего часа.