Фараонов

Я зашел в класс минут за пять до начала первого урока и сонно плюхнулся за парту. Комната плавала в желтом прохладном свете раннего солнца. С третьего этажа открывался вид на футбольную площадку перед школой. Сейчас на ней было пусто. Деревья неподвижно протягивали пожелтевшие ветви к прозрачно-голубому небу. Слишком яркий свет резал глаза. Я никак не мог проснуться до конца. Голова была будто набита ватой. По утрам соображалось тяжело, мозги оставались в мягкой полудреме, тело двигалось само собой на автомате: умыться, одеться, дойти до школы. Я откликался только на простейшие команды, которые за годы учебы отложились в подсознании тоскливой, но жизненно необходимой привычкой. На первом уроке я всё время спал, сидя с открытыми глазами и смутной надеждой, что меня не вызовут отвечать, а учителю не взбредет в голову устроить контрольную с утра пораньше. Тот день у нас начинался сдвоенным английским. Сон обычно отступал как раз ко второму. Но возмутительно бодрый Васильев атаковал меня вопросами, не успел я достать принадлежности к уроку. Он встретил меня так, будто я вылез странно живым из жерла вулкана. — Ну, ну, ну, рассказывай! Как прошло? — он откинулся на спинку стула и в нетерпении быстро-быстро защелкал ручкой. Одноклассники создавали негромкий монотонный гул. Переговаривались несмело, будто онемели перед новым учебным днём, перед лицом чего-то громадного, угнетающего и неотвратимо высасывающего все силы, как гигантский паук-людоед. Я шарил рукой в портфеле и пытался сообразить, что за тетрадь надо достать. — Куда прошло? — переспросил я, отыскав какой-то учебник. Картинку на его обложке венчали сиреневые буквы, смысл которых уплывал на волнах полудремы. — Да блин! Как вчера с Фараоновым? Поговорил? — Васильев утвердительно стукнул ручкой по парте. — Тебе зачем сейчас алгебра? У нас английский. Слава Богу, английский! — он картинно задрал голову к Богу, будто тот всё это время прятался на потолке среди шариков-плафонов. — А, да… — я убрал учебник с сиреневой надписью «алгебра» и достал нужный, сверившись с теми, что лежали на партах у других. — Как бы да. Вроде. Говорил. — Так говорил, что аж физику прогулял? — он изучающе уставился мне в лицо, в поисках, наверное, отпечатка Фараоновского кулака. — Ты бы хоть предупредил. Я сказал, что тебе плохо стало, и ты поэтому ушел. Раз тебя так долго не было, то тебе реально, наверное, было плохо, — многозначительно усмехнулся он. — А физичка всё равно орать будет. Тебе дома хоть записку-то напишут? — Не знаю. С физикой так и так всё плохо. — Так что Фараонов? Как там ты говорил, денег ему кто-то должен? Зазвенел настырный звонок, дребезжа тысячами колокольчиков. Одновременно с этим в класс зашла учительница. У меня загудело в голове от вопросов и от предвкушения, что придется оправдываться за прогул по физике. Урок начался, я продолжил говорить шёпотом: — Денег… да. То есть, не совсем. В общем, сложно с Фараоновым разговаривать. Не получилось у меня ничего. У Васильева округлились глаза. — Как так?.. — прошептал он. Он смотрел на меня со смесью удивления и недоверия. Я не столько хотел посвящать его в подробности, сколько надеялся, что он поможет мне истолковать поведение Фараонова. Но мне пока не хватало слов, чтобы объясниться. А учительница пригрозила нас рассадить. В моей сонной голове не помещались и Фараонов, и английский так, чтобы думать о них одновременно. Пришлось выбирать. Я скованно пожал плечами и прошептал: — Ну, потом расскажу… Но на перемене продолжить разговор нам так и не дали. Весть о том, что я прогулял вчера урок из-за встречи с Фараоновым расползлась слишком быстро. — Тихонов, а ты что, живой что ли? — к нашей парте подошёл улыбающийся Семёнов. Улыбка не скрывала жадного любопытства. — А не должен быть? — отозвался я. — Восстал из мертвых, — вставил Васильев, не желавший уступать право первым услышать историю. — Ну, это ненадолго. Физичка вчера привет передавала, — Семёнов скупо посмотрел на Васильева, сидящего за партой, сверху вниз, с высоты своего спортивного телосложения, из-за кудрявых волос он казался еще выше. Васильев едва заметно втянул голову в плечи. Подошли Антон и Виталик, чьи фамилии я всё еще путал. Футболисты, но не такие успешные, как Семенов. Антон всегда демонстративно жевал жвачку. Он был ниже всех ростом, быстрее всех бегал и громче всех орал. Он носил футбольные бутсы прямо со школьными брюками — как бы намекая на то, насколько мало его волнует его малый рост и как уверенно он себя чувствует, не имея длинных ног, как у Семенова, но зато имея быстрые ноги, всегда обутые в бутсы. А Виталик был упитанный и довольный собой — больше клоун, чем футболист. В любом классе обязательно должен быть клоун. Девчонки его не любили. Он считал смешным говорить фразочками наподобие «Отсоси, потом проси». И он похрюкивал, когда смеялся. А смеялся он часто, смехом ритмичным и гулким, как автоматная очередь. Вот я и радовался, что в друзья мне достался Васильев — самый ненавязчивый из всех. Мы с ним вместе наблюдали с задней парты, как они кидаются, например, чьим-то блестящим пеналом, а девчонки лупят их учебниками и пытаются этот пенал отобрать. Васильев перекрикивал их ор, расписывая мне, как он завалил босса в какой-нибудь игре. У меня были сомнения насчет Васильева: может, он на самом деле мечтал отбирать пеналы у девчонок, просто не смел. — Это же насколько нужно быть невезучим, чтобы в первый же месяц вляпаться в историю с Фараоновым, — сказал Антон, присаживаясь на краешек впереди стоящей парты. — А чего тебе этот Фараонов-то? — спросил Виталик. Я мотнул головой, ощутил на себе взгляды. Даже девчонки навострили уши, а многие потихоньку подходили к нам. Все ближайшие парты как-то незаметно оказались заполнены. Любопытные одноклассники повырастали вокруг как грибы после дождя. — А правда, что он встретил тебя в спортзале, а потом заставил уйти с уроков? — благоговейным голосом чуть слышно спросила Аня Чижова. Аня была рыжая, худая и скромная. Волосы у нее топорщились во все стороны и, собранные в неаккуратный хвост, подметали поясницу. На лице цвели веснушки. А ещё она носила белую рубашку с коротким рукавом и было видно, что щуплые предплечья тоже усыпаны веснушками. При взгляде на них мне невольно представлялось, что она сильно обгорела на солнце. Я скривился. Мой промах с Фараоновым совершенно не стоил такого внимания. — А что такого? Я с ним просто поговорил. С ним никто никогда не говорит что ли? Может, он и не делал бы ничего, если бы никто от него не шарахался, — говорил я с чувством, будто преподношу им самоочевидную истину, которую они сами не замечали в силу давней привычки. Было бы неплохо, если бы они прозрели и перестали смотреть на Фараонова как на стихийное бедствие. Но лица не озарились новой идеей. Ни Семёнов, ни Аня, ни Катя, ни Антон, ни Виталик, ни даже Никита Васильев не восприняли мои слова всерьез. Вместо понимания меня встретили такие недоумевающие улыбки, как будто я только что заявил, что земля плоская и держится на слонах. Они вдруг загалдели все разом: — О чём поговорил? О погоде что ли, блин? — Я как-то видел, как он «просто говорит» — и знаешь, не советую. — А в школу ты не вернулся, потому что разговор сильно интересный был? — Ой, да не строй ты из себя… — Да что не так-то? — спросил я. Семёнов с серьезным видом сообщил: — Не знаю. Ты же не говоришь, что. Он сказал тебе «пойдем выйдем», и ты вышел. А если так кому-то говорят, то этому кому-то должно потом быть очень и очень неприятно, — он комично протянул последнее слово. — Он не так сказал… — начал было я, но не стал его разубеждать. Я тут вдруг понял, что никто не знает ничего такого, о чем соврал я Васильеву или о чем соврал он десятиклассникам из столовой. Никто не знал, почему Фараонов искал меня. Либо этот слух просто не дошел до их ушей, либо такого слуха и не было вовсе. Но слухи быстро текли по коридорам, раз одноклассники уже сами рассказывали мне подробности нашей с Фараоновым встречи, хоть и перевранные. — Я спросил его про личный график, — ровным голосом сказал я. И почувствовал себя невероятно глупо. Когда рассказываешь такие вещи толпе людей, то звучат они еще более неубедительно. — Ты совсем ку-ку? — прыснул Антон. — Личный чего? — переспросил Виталик. — Свободное посещение… — ответила Катя. — А зачем оно тебе? — спросил Семенов. — И как, он что-то рассказал? — в словах Ани сквозили и удивление, и непонимание, но не насмешка. Она слишком плохо меня знала и слишком хорошо относилась, чтобы смеяться. — Посоветовал учиться по-нормальному, — ответил я. Семёнов переглянулся с Антоном и с сомнением сказал: — Он? По-нормальному? А он сам точно понимает, что значит, по-нормальному? — Нашел, у кого советов спрашивать. Его в школе-то не бывает. Не понимаю, чего он еще не отчислился, — рассуждала Катя. — А смысл ему уходить, если Людка его прикрывает. Я б тоже так учился, если с директрисой всё на мази, — сказал Антон. — Ага, и тоже подлизывал бы Людке? — хохотнул Виталик. — Не-не, лучше её дочке, — криво улыбнулся Антон, девчонки при этом закатили глаза, — это Фараонову старухи нравятся — пускай сам с Людкой того. Я бы даже за личный график не стал бы. Даже за пятёрки по всем предметам. Даже за сто баллов по всем экзаменам. — Ну за сто баллов я бы еще подумал… — Семёнов бросил ехидный взгляд на девчонок. — А тебе никто и не предлагает, дурак, — Катя несильно хлопнула его тетрадью по макушке. Васильев при виде этого смущенно отвел взгляд. — В смысле того? — я совсем ошалел от такой новости. — Он с ней вроде как спит, — улыбнулась Катя. На её больших щеках образовались ямочки. — Дрючит он её, — радостно заявил Виталик. — Вообще-то не факт, — осторожным голосом произнес Васильев. — Ой, ну может, и не спит, — сказала Катя, — но он с ней что-то мутит. Они там чаи гоняют в директорском кабинете. Тут и Аня активно закивала головой, выбившиеся из прически рыжие волоски запрыгали в такт движениям: — Да-да. А я видела, как она его встречала на крыльце вся такая довольная. Я раньше думала, что он её сын. А оказалось, что не сын. А почему тогда она его так встречает? — За просто так ему что ли всё можно? — сказал Антон. — Он стулом у неё в кабинете окно разбил, ты в курсе? — Да, в курсе, — ответил я. — Потом, наверное, отрабатывал. — Виталик вскочил и стал двигать тазом перед партой и стонать, — о да, детка, да! — это как бы не должно было оставить сомнений в том, что и как Фараонов делает с директрисой. Катя стала шлепать его тетрадкой по пузу, что его только раззадорило, и он залился хрюкающим смехом. — Так он что, не психанул вчера даже? Даже по башке тебе не настучал? — с надеждой спросил Семенов. — Нет, — ответил я. — Фу, скукота, — заключил он. — Скажи спасибо, что он тебя вообще стал слушать, — сказал Васильев. Я опустил взгляд, повертел в пальцах ручку и произнес: — Ладно, раз уж он такой психованный, то почему все молчат? Что, никто не пробовал его на место поставить? — А он что, не на месте? — с издевкой сказала Катя, — по-моему, как раз на месте. Вообще если его не трогать, то ничего он тебе и не сделает. А просто так зачем с ним связываться? — А я б ему прописал в табло, Мудозвонову этому, — мечтательно произнёс Антон, глядя куда-то на облака за окном. — Ой, да, конечно, прописал бы ты, — Катя посмотрела на него как на дурака. — А что? Ты сомневаешься? — он придурошно изобразил как бы боевую стойку, делая перед собой пассы руками — удааааар Змеи! — выкрикнул он и цапнул Катю за плечо. — Отстань, придурок! — она дернулась в сторону. — Дохлого удава удар у тебя. У Фараонова уж точно покруче будет. Виталик заржал. — Ааа, я понял. Ты, может, Людкино место хочешь занять? — Ага, сейчас прям! — фыркнула она. — Так и мечтаю с уголовником каким-нибудь замутить. — А что в нем такого… — начал я, медленно подбирая слова, — …уголовного? — Рожа, — усмехнулся Семёнов. — Он странный по школе ходил, — подключилась Аня, кажется, только она и хотела мне нормально отвечать, — Злой. Кидался на всех. Даже учителя нам про него рассказывали, что не знают, как с ним быть. И что он из Молодежного — и этим всё сказано. Там гопники одни. И он какой-то неуравновешенный. Катя подхватила мысль: — Да уж, если бы он встретил физичку в подворотне, то, наверно, на самом деле бы грохнул её. Она тоже, блин, дура, раз не боится. — Да зассала она, видно же было. Почему, думаешь, она его отпустила? — сказал Семенов. Нас прервал звонок на урок, и все нехотя разошлись по своим местам. Позже в столовой, пока вокруг мельтешили галдящие ученики, мы с Васильевым уселись за уединенный стол у окна. У нас было по стакану чуть тёплого приторного чая и по булке со сладкой начинкой из фруктово-неопознаваемого джема. Джем был слишком жидкий и вытекал с другой стороны, когда пытаешься откусить булку. У меня вечно всё текло. А Васильев каким-то чудом умудрялся оставить и стол, и руки чистыми. — Ну вот, свиничаешь тут. А сам еще на первоклашек жаловался, — посмеялся он. — Тут и так всё липкое. Хуже уже не будет. Он допил свой переслащенный чай, сильно запрокинув голову, а потом произнес: — Так это… ты, может, расскажешь нормально, что там было вчера? Настроение у меня было препаршивое. Я не хотел рассказывать ему в какую глупую ситуацию сам же себя поставил. Но мне нужен был совет или пророчество — что-нибудь. Какой-нибудь лучик света или пятно тьмы среди серого неведения. Я хотел понять, с какой стати Фараонов вообще позвал меня в спортзал, а потому задал ответный вопрос: — А ты рассказывал кому-то про то, что я хотел к Фараонову подойти? — Нет. Кому мне рассказывать? — Вообще никому не говорил? — Нет. Снова врать мне не хотелось. Я никогда столько не врал, как за последние дни. Я подумал, что раз вывалил правду Фараонову, то почему же не признаться и Васильеву. Ведь мы с ним хорошо общаемся в конце концов и бить меня он точно не станет. Но что-то не сходилось. Если я пошел к Фараонову, тогда как у меня никакого дела не было, то Васильев спросит, зачем. И к чему было врать с самого начала? И тут я сам терялся. Это Васильев еще не знал, как я побежал стрелять у него сигарету после физики. — Так что там за дело у тебя было? — спросил он. — Да не было никакого дела, — ответил я, раздраженный на самого себя. — А почему тогда он тебя позвал в спортзал? Как же та история про твоего друга?.. — Понятия не имею. — Зачем же ты пошел туда, раз так? — Не знаю. Захотелось. Васильев озадаченно смотрел на меня, но не похоже было, что он станет напирать или требовать правды. Скорее он склонялся к тому, чтобы замять всё сомнительное и непонятное. — Ну, это странно… — кисло отозвался он. — Ты скажи лучше, что по-твоему самого плохого может Фараонов сделать? — Самого плохого? Да мало ли, смотря кому. — Кому-нибудь типа меня. Если сильно его взбесить. — Я бы уже выбирал другую школу… — посмеялся он. А потом наткнулся на мой взгляд, и улыбка его рассеялась. — Ты что сделал-то? Я молчал, отпил невкусный чай, взвешивал слова, которые стоит или не стоит говорить. — Соврал, что мне нужен личный график. Фараонов сразу понял, что я вру. Да хрен знает, зачем я вообще это сделал! — ответил я на немой, никем не заданный вопрос, и несильно постучал себя ладонями по лбу. Васильев посмотрел на меня испуганно-сочувственным выражением, будто я у него на глазах по глупости схватился за горячую сковороду. — А правда. Зачем? — переспросил он. Я молчал, уставившись на капли джема, размазанные по столешнице. — Ты извини, конечно, но у тебя, может, крыша съехала? — аккуратно поинтересовался он тоном терпеливого психиатра. — Фараонов так же сказал. — Да? — Васильев на секунду, кажется, загордился собой. — И всё? Больше он ничего тебе не сделал? — загробным голосом проговорил он. — Ничего. Просто ушел. Ничего не сказал, — про сигарету я умолчал. Не потому что мне казалось это стыдным или неважным. Наоборот, то, что он всё-таки дал мне сигарету и прикурил после всего, что услышал, ощущалось ценностью, которую стоило хранить у себя и не показывать другим. Она казалась мне той самой призрачной ниточкой надежды на какой-то иной исход. Неизвестно только, какой. — Я бы на твоем месте всё-таки написал завещание, — ухмыльнулся Васильев. Я закусил губу и уставился вниз, на ботинки. — Отлично. Завещаю всё тебе, друг мой, — без улыбки отозвался я. — Вот спасибо, — он довольно кивнул. — А так ты просто не высовывайся больше, да и всё. Я с лёгкостью последовал совету Васильева — в следующие дни просто скромно существовал, сливаясь с тёмной массой учеников в школьных коридорах. Но, как я понял потом, не высовываться было уже поздно. Несколько дней спустя я узнал, что бывает, если совать свой нос, куда не следует. А к Диме Фараонову его совать не следовало — уж точно. Оценки мои держались стабильно на уровне хороших, не считая физики, которую мне никак не удавалось вытянуть. Ещё и прогул сказывался. За него меня давно отчитала класснуха, но всё обошлось, потому что я сказал маме, что плохо себя почувстовал, поэтому и ушел. Она нехотя приняла мою сторону, но сказала, чтобы больше я её так не подставлял. Я действительно больше не привлекал к себе ничьего внимания. Мы с Васильевым и так были в самом низу классной иерархии. Он хоть и произвел поначалу впечатление рьяного футболиста, на деле оказался слабым и слишком вялым для спорта. Он всего лишь желал не выглядеть белой вороной на фоне более популярных одноклассников, а потому делал вид, что разделяет их увлечение, которое он с радостью променял бы, скажем, на участие в каком-нибудь литературном кружке. Разумеется, при условии, что участники такого кружка пользовались бы тем же авторитетом, что и футболисты. С появлением меня, он, видно, совсем плюнул на футбол и забросил тренировки. Я видел, как у него в конце тетради записаны ровными строчками какие-то стихи. То ли собственного сочинения, то ли чужие. Его почерк просто создан для стихов. И я смутно догадывался, что посвящал он их Кате, которая на него даже не смотрела. Что не мешало его ушам краснеть всякий раз, когда Катя, смеясь, гонялась за Семёновым и в шутку лупила его тетрадкой по кучерявой макушке. По школе прошло очередное потрясение — новомодный насвай вдруг пропал. Стайки шушукающихся пропали из туалетов и из-под лестниц. Я почти не видел пакетиков с зеленым содержимым — их не стало, как не стало и зеленых плевков на полу. Насвай в школе и месяца не продержался. После физкультуры в раздевалке стояла умопомрачительная смесь запаха пота и носков. Пацаны вовсю брызгались дезодорантами и делали только хуже. Пяти минут хватало, чтобы началась резь в глазах, и рвотные позывы. Запах въелся в крашенные голубой краской стены и в лавки. Благо в нашем классе было не так уж много парней. Я тогда вышел из раздевалки первый, подошел один к дверям кабинета, где был следующий урок и стал копаться в портфеле, ища, куда подевалась тетрадь, которую мне давала Аня Чижова. И тут ко мне подлетел тот десятиклассник из столовой, Санёк, и со словами, что я трепло, толкнул меня так, что я отлетел в стену. Это слово — трепло — благодаря нему я быстро сообразил, в чем тут дело: Фараонов то ли натравил его на меня, то ли всем рассказал о моем глупом вранье. Я и не думал, что он всерьез возьмется за меня. А зря. Вот я и получил. Он не ограничился одной лишь подначкой. На следующий день по дороге из школы меня догнали двое. Второго пацана я даже не знал. Они налетели сзади, впихнули мне за шиворот смятую бумажку и убежали вперёд, гогоча, как два полоумных гуся. Пришлось остановиться и выправлять рубашку из брюк, чтобы достать эту гадость. Я даже не посмотрел, что это была за бумажка, а сразу зашвырнул её подальше со злости. На этот раз ни мамина стряпня, ни сообщение от Лизы не помогали мне отделаться от скверных мыслей. Я попал. Встрял по-крупному, как только мог встрять новый ученик в этой английской школе. И сколько бы я ни надеялся, что про меня забудут на следующий же день, про меня не забыли. В столовой меня норовили толкнуть, опрокинуть на меня поднос с чем-нибудь жирным или закинуть мне в чай пожеванную жвачку или огрызок котлеты. Всё происходило так быстро и до того глупо, что я терялся и не знал, чем им ответить. Ночью я строил грандиозные планы о том, как давать отпор, но на деле всё выходило не по плану. Я задумывал сильные и остроумные ответы на подколки — а в нужный момент терялся, голос мой звучал хило и как-то ничтожно. Становилось только хуже. День, второй, третий, в конце концов неделя прошла, а Санек так и не думал отставать. Ему должно было уже надоесть, но почему-то не надоедало. Видимо, Фараонов еще не соизволил приказать им остановиться. Я не знал, как себя вести. С одной стороны, изгоем я не стал — в классе у нас оставалось спокойно и безопасно. Всё дело в том, что Семенов с Катей, способные задать настроение всему классу, не поддерживали никакие издевательства. Семенов был выше этого, каким-то более интеллигентным и мягкосердечным, а интересы его лежали в совершенно другой плоскости. А вот в коридорах мне доставалось. Как я ни храбрился, как ни уворачивался, как ни старался заехать кому-нибудь по челюсти — ничего не менялось. Несколько раз я ударил этого пустоголового Санька в ответ, после чего меня встретили в коридоре и затолкали в женский туалет. Их было трое, а со мной был только Васильев, которого как ветром сдувало, только на горизонте показывались они. Его они не трогали. Сначала меня сбили с ног, и я чуть не растянулся на кафельном полу, но удержался, ухватившись за скользкую от мыльного налёта раковину. Они тем временем выбежали и захлопнули дверь снаружи, я толкался в неё, но она не поддавалась. К щекам приливала жаркая ярость, я бесился и бился, и бился в неё, проклиная Фараонова и его идиотские методы наказания. Но больше всего я презирал тех парней, потому что они пресмыкались перед ним. Быть униженным такими слабаками, а не самим Фараоновым, — хуже всего. Я выбился из сил, выдохся окончательно и присел на пол, покрытый холодным и местами мокрым кафелем. Из крана капала вода. Раковина была в серых и желтых разводах от налета. Налёт мыльный был, а мыла не было. Я боялся, что вот-вот заплачу, и тер кулаками глаза изо всех сил. Я представил, как просижу тут до самого вечера. Школа закроется, а я останусь тут нюхать мочу и спать на грязном сколотом кафеле. С той стороны двери кто-то подошел. Я услышал звук шагов и голоса. Дверь прижали, судя по щелчку, отодвинули задвижку, и она открылась. За ней стоял Васильев с Семёновым. Последнего я увидеть никак не ожидал. Семёнов цыкнул. Я предстал перед ними во всей безнадежности своей позы. — Мда. Не знаю, что ты наделал и в чем провинился, но это отстой, — проговорил он, — и я больше в этом участвовать не стану, даже не надейтесь, — сказал он, обращаясь уже к Васильеву. — Ничего я не сделал, — угрюмо отозвался я, поднимаясь с пола. — Им-то уж точно ничего. Во всём был виноват Фараонов — это точно. Умудрился наказать меня, даже не ходя в школу. Каждый раз, получая по голове портфелем, я пытался представить, что это он отдает приказ меня ударить. Один раз получить от Фараонова было бы куда легче, чем на протяжении дней, а может, и недель ходить, озираясь, по коридорам, как загнанная мышь. Это лучше всяких бумажек в неожиданных местах и поисков портфеля под лестницей. Я не привык к такому. Я всегда стремился решать проблемы миром, потому что не верил в мордобой. Но, видимо, некоторые просто не знали другого способа доказать свою правоту. Сила — аргумент для таких, как Фараонов. Кулаками можно заткнуть, запугать, заставить. Но силой нельзя убедить по-настоящему. Принуждение не действует на тех, кто не принимает их правила игры, на тех, кто сам никого не принуждает. Побежденный обязательно затаит обиду и подложит тебе потом свинью, когда ты меньше всего к этому готов. А разве можно жить, зная, что у тебя есть такие ненавистники? Так и с ума можно сойти в ожидании расплаты. Как-то я шёл из школы, довольный, что в тот день никому не попался на глаза. Как вдруг сзади послышался топот и, не успел я оглянуться, как бежавший сзади толкнул меня со спины так, что я едва удержался на ногах. — С дороги, урод! — проорал он и отбежал вперед, неимоверно довольный собой. Это был Санёк. И он был один. Именно поэтому я решил-таки добиться от Санька какого-нибудь диалога сейчас, пока он один и не сможет скрыться за дружков. Тут уже я за ним побежал и толкнул в спину, как он это сделал со мной. — Урод ты! — выпалил он, удивленно отмахнувшись с таким видом, будто пнул дерево и не ожидал, что оно вдруг оживет и пнёт его в ответ. Я схватил его за рукав пиджака: — Стой! Объясни, в чем дело? Почему вы ко мне пристали? — Почему вы ко мне пристали, — пропищал он, пародируя мой голос. — Почему, я тебя спрашиваю. Что такого я сделал? — Отвали, козлина! — Ответь! Это из-за Фараонова? — Ты совсем тупой? — Так из-за Фараонова? — Из-за чего же еще? — Санёк остановился и злобно посмотрел на меня. — Что он тебе сказал? — я не узнал свой голос. Кажется, на лбу даже выступил пот от того, что Фараонов и правда мог сказать что-то про меня. Я одновременно и верил в это как в единственное разумное объяснение происходящему. И не верил, потому что с чего бы Фараонову распаляться на такие мелочи как пожеванные жвачки в моем чае. — В каком смысле, что сказал? — Ну про меня. Что-то ведь он сказал? Санёк смотрел на меня как полоумный на таблицу Менделеева: — Ага, конечно! Сказал, что ты лох педальный. — А серьезно? — А серьезно я тебя урою за то, что против меня что-то вякнул. — Я? Когда это такое было? — Когда ты к Фараонову подмазаться решил. Сначала кудахтал как мамаша, ой-ой-ой, не покупайте это дерьмо. А потом ему слил про меня. Только ты не на того нарвался. — Ничего я не делал. Вся школа знала, что ты продаешь. Почему сразу я? — Только ты с ним говорил перед этим. Он толкнул меня в грудь и пошел прочь. Я остался в смешанных чувствах стоять и переваривать услышанное. Всё оказалось еще сложнее, чем я думал. Из каких таких побуждений Фараонов борется с насваем в школе, я так и не понял. Чем это ему помешали пакетики с зелеными шариками? Я решил, что дело во влиянии, — он не захотел, чтобы другие властвовали над школой. А может, он просто попробовал насвай, и ему не понравилось. На всякий случай я прокрутил в голове ещё раз весь разговор с Фараоновым, опасаясь, что и правда мог растеряться и ляпнуть что-то про Санька, но нет. Насвай — последнее, о чем я стал бы с ним говорить. Да и мало ли кто ему рассказал. Фараонов мог запросто своими глазами увидеть и эти пакетики, и школьников с оттопыренной губой, после чего вычислить распространителя. Глупо думать, что такое можно не заметить. Но Санёк казался достаточно глупым, чтобы поверить, будто кто-то один виноват в том, что его вычислили. И раз он всё-таки говорил с Фараоновым, значит, он-то и натолкнул его на мысль, что стукач — я. Всё сходилось. Фараонов специально настроил Санька против меня. Да, он не сказал им прямо доставать меня, а просто натравил другим способом. Он как-то узнал про насвай, отнял его у них и сказал, что это я виноват, потому что сдал их. Может, по его мнению, он пользуется моими же средствами — мелким враньем и заставляет его обернуться против меня. Но от этого было не легче. Санёк получил удобную мишень, чтобы выплеснуть злобу. Нужен же виновный, вот он и сделал меня мальчиком для битья. В другой раз я не нашел в раздевалке своего пакета с физкультурной формой. И если штаны и футболка валялись здесь же, затоптанные, в углу, то кеды исчезли бесследно. Поискав их с десяток минут, я плюнул на это дело и, злой как черт, пошел домой без них. Я успокаивал себя тем, что они все равно уже истрепались: черная ткань выцвела пятнами, а в белую резину въелась грязь, так что они из черно-белых превратились в белесо-серые. Подошва треснула на месте сгиба. Дома у меня были новые кроссовки на замену. И все равно я проклинал этих тупоголовых шутников. А по пути из школы меня ждал сюрприз — кеды оказались на улице недалеко от школьных ворот. Они висели на проводе, протянутом между домами. Эти идиоты связали шнурки и закинули кеды наверх. Выходка отдавала плагиатом. Я долго стоял и смотрел на эту картину, а кеды смотрели на меня свысока посеревшими прорезиненными носами и чуть покачивались на ветру. Они висели совсем не высоко, но я не представлял, как их достать без помощи лестницы. Мимо меня кучками шагали ученики, смеясь о чем-то своем. Косые лучи солнца отражались бликами в окнах многоэтажек. Деревья равнодушно роняли под ноги сухую желтую листву. А я стоял, не понимая, как быть. Выждав с четверть часа, чтобы не выставить себя на посмешище перед кучей учеников, которые после уроков шли этой дорогой, я выбрал на обочине камень побольше и швырнул в свою несчастную обувь. Не попал. На земле больше камней не нашлось, и я отошел поискать их. Мне попалась какая-то раздолбанная котельная, от которой я отковырял несколько увесистых кусков красного кирпича. И нашел еще щебенки рядом. Так и стал швырять камень за камнем, надеясь как-нибудь получить свою обувь назад. Несколько раз камни попадали-таки в цель, и тогда кеды сердито раскачивались во все стороны, но падать не собирались. Половина же камней летела мимо. А проходящие мимо бабки сверлили меня недобрыми взглядами и восклицали, что я так прохожих поубиваю камнями. А я был бы и не прочь. До того я взмок и взбесился. Стало жарко. Я слышал, как кто-то хихикает, проходя мимо меня, какие-то младшеклассники, но мне уже было наплевать. Я увлекся своим бестолковым занятием, хотя понимал, что уйду домой без кед. И вдруг я заметил, как из школьных ворот выходит Фараонов. Я сначала испугался. Сначала подумал, что лучше не попадаться ему на глаза. Я огляделся, думая, куда бы спрятаться. Но потом посмотрел на свой портфель, который давно скинул на землю, чтобы не мешал. На куртку, брошенную поверх портфеля, от которой пришлось избавиться, чтобы не захлебнуться собственным потом. Представил, как я сейчас всё это напяливаю впопыхах, и куда-то бегу. А куртка испачкалась, потому что края её лежали почти на земле. И портфель грязный. Я устал уже от одной мысли о бегстве. Да и зачем вот так скрываться, будто вор с места преступления, тогда как настоящие преступники вольготно тут разгуливают и задирают лицемерные носы. Нет уж. Деваться было некуда, пришлось встретить его прямо так. Во мне бурлила злость. В голове мелькнуло, что пусть лучше меня покалечат — плевать — лишь бы высказать ему всё, что накипело. Может, он перестанет-таки строить это своё надменное слишком взрослое лицо? Школьные хулиганы — тоже мне короли. На самом деле туповатые выскочки, у которых не хватает ума подумать о последствиях, зато хватает наглости портить другим жизнь и пытаться установить свои дурацкие порядки. Фараонов обычный — такой же как Санёк, просто немного старше, — пользующийся незаслуженными привилегиями. Он внушает трепет лишь потому, что он непонятнее всех остальных, потому что он не бывает в школе. И творит свои гнусности не как все — на виду, а где-то в укромном месте. Я смотрел, как он подходит ближе и думал, почему он вечно так спокоен. Он устраивает неприятности, а потом смотрит на все так, будто ничего необычного не происходит. Мне захотелось крикнуть ему. Камни оттягивали мне руки, и я хотел запустить в него камнем. Но я промолчал, исподлобья глядя на него. Он заметил мой взгляд, замедлил шаг и остановился рядом: — Что? — с вызовом сказал он, так, будто камень собирался бросить он. — Да ничего, — я швырнул очередной кусок щебенки, который полетел мимо и себе под нос пробубнил, — спасибо за развлечение. Я думал, он не услышит последнее, но он резко шагнул в мою сторону и произнес: — Ну-ка подробнее. — О чем подробнее? — Говори уже, а. Я испугался, но не так, чтобы очень. А еще во мне опять заиграл азарт. Будь, что будет, — уже плевать. Пусть бы он разобрался со мной прямо здесь и сейчас. — Ладно-ладно. Спасибо, что мои кеды висят вон там. Ты доволен? Да, я глупо поступил, ну и что? Что, убьешь меня теперь за то, что я соврал? Он подошел вплотную и открыто посмотрел мне в глаза. — Да запросто. — А сразу нельзя все решить? — Я не понял, ты что решать собрался? Я несколько затих, пора было остановиться и умолкнуть. Но я не увидел в лице Фараонова ничего, что намекнуло бы на какую-нибудь эмоцию. Если у Санька и его дружков всегда на лбу было написано их маленькое кровожадное ликование или ненависть, или удивление, то у Фараонова не было ничего. Я не мог даже как следует испугаться его. И я продолжил: — Мне надоело это терпеть — вот что. Если ты хочешь что-то сказать, то скажи. Знаешь, я понимаю и без вот этого всего! Неужели нельзя просто сказать, что я неправ? Ну врезал бы мне сам — и всё. А ты подсылаешь каких-то придурков. — Единственный придурок здесь ты. Будешь мне указывать, что делать? — Ясно! — я нервно рассмеялся. Он повернулся спиной и вроде как намеревался уйти. Но остановился и сказал: — С чего ты взял, что это из-за меня? — А? — Какая связь между мной и твоими ботинками? — Это сделал Санек из десятого. Он сам подтвердил, что из-за тебя. Я был до того измотан бесконечными унижениями в коридорах, что уже рад был сдаться ему. Он молча развернулся и ушёл. Я мысленно послал ему в спину проклятья и вернулся к своему бестолковому швырянию камней. Не успел я прикинуть, чем мне грозит эта новая выходка, как Фараонов вернулся. В руках у него были две половины красного кирпича. Наверное, как и я, отковырял их от котельной. Я замер, не мигая. — Отойди, — скомандовал он. Я отошел, опасаясь, что он сейчас он ненароком раскроит мне череп. А он кинул свои кирпичи к моим камням. Взял кусок щебенки, широко размахнулся, кинул и попал в подошву. Но лучше не стало. Кеды только качались. — Я так уже попадал, так не получается. — Умолкни. Не мешай. Он кинул еще несколько камней поменьше, меняя положение руки и место, с которого кидал. Он попадал, но сбить кеды не получалось. Я уже слабо понимал, что и почему происходит. Потом он вроде как что-то для себя понял, взял те красные кирпичи, размахнулся и бросил одну половину в кеды. Сломанный кирпич плашмя угодил в подошву, ударив её снизу так, что один башмак подлетел вверх и чуть не перекинулся через провод, но в итоге просто повис совсем близко к проводу, в то время как второй опустился и стал болтаться ниже. Кирпич упал на асфальт. Фараонов долго приглядывался, что-то примерял, заходил то с одной, то с другой стороны и бросил второй обломок кирпича, который снова угодил точно в подошву верхнего кеда. Пугающе точно. Кеды, перекрутившись через верх, слетели с провода. На асфальт передо мной грохнулся кирпич и разлетелся фейерверком крошек. Следом упали кеды. — Ого, — вырвалось у меня. — Забирай свои ботинки и вали, чтоб я тебя больше не видел. — Подожди, ты мне так и не ответил. Ты подговорил Санька или нет? — Значит так. Все что ты рассказываешь — полная херня, — он сделал шаг и поднял с земли связанные кеды. — Думаешь, я попросил бы кого-то втихаря вешать твои кроссовки на провода? Серьёзно? Стал бы кого-то подсылать? Так по-твоему я разбираюсь? Он подошел ко мне вплотную. Я сглотнул и сделал шаг назад. Камни попадали из моих рук и со стуком покатились по асфальту. Кажется, пора было съежиться, забрать кеды и свалить, пока не поздно. Он молча наблюдал, какой эффект произведут его слова. И явно ждал эффекта именно такого — что я теперь убегу и рта больше не раскрою. Но тот вопрос, который я задавал Васильеву — что Фараонов может мне сделать — ответ на него был так близко. Я теперь понял, что спрашивал не из страха, и даже не из любопытства, а потому что мне нужно было противопоставить Фараонова себе, удостовериться, что я не буду пресмыкаться перед таким, как он, иначе я не смог бы уважать самого себя. Фараонов был для меня вызовом. Его злость — не то же самое, что злость всяких Саньков. И я хотел знать, что он будет делать, если его угроза не сработает. Что буду делать я, если он нападет. — По-моему, так, — с вызовом ответил я. Он продолжал: — Рот свой закрой. — Или что? — Или я тебе его заткну. — Ну давай, а что ты мне можешь сделать? Ещё шаг вперед, а я замер, как под дулом пистолета. Он медлил, давал мне предостаточно времени, чтобы сказать что-нибудь получше, выхватить у него из рук кеды, положить их в портфель и уйти. Но я старался не шевелиться и смотреть на него не менее твердо, чем он на меня. Конечно, он знал, что я специально его провоцирую. Но и просто так оставлять меня было уже поздно. Не успел я ухватить выражение его лица, как он перекинул один башмак мне вокруг шеи. Шнурки опоясали мне горло. Он крест-накрест держал кеды и сдавливал всё сильнее. Голова у меня за секунду налилась кровью и по ощущениям распухла как перезрелый помидор. Но я всё ещё мог двигать руками-ногами. Паника была близко, и если бы я запаниковал, то не устоял бы на месте, стал бы дергаться и наверняка бы выпутался. А я всё-таки не двигался. Напряг мышцы шеи. Подумаешь, собачий кайф. Подумаешь, у нас в лагере так развлекались. Ни вдохнуть, ни кашлянуть как следует не получалось. Мне даже стало приятно, что он наконец дал мне узнать о себе хоть что-то. — Ты нарываешься. В который раз уже. Зубов много лишних? Я замотал головой, пытаясь прокряхтеть слово «нет». — Какого хрена тебе от меня понадобилось? — продолжал он. — Ничего не надо. Просто узнать. — Узнать что? Я не ответил. — Узнал теперь? — Только то, что и так ясно. Он давил и давил. Я инстинктивно ухватился руками за шнурки. Это было всё-таки унизительнее и жестче, чем в лагере с полотенцем. Перед глазами заклубились сумерки и туманы. Очень хотелось закрыть глаза, обмякнуть и уплыть в туманную даль. Но тогда бы он победил. — Тебе… всё равно… придется меня… отпустить, — прошептал я. Он ещё сильнее сдавил мне горло. Я не смог дышать совсем. Я плотно стиснул зубы, чтобы лучше напрячь мышцы на шее. Пусть он старше, пусть сильнее, пусть одурел от своей безнаказанности, но морально растоптать меня у него не выйдет. Пусть топчет кого угодно, только не меня. Я никогда не поддамся такому, как он. Даже если придется помучиться. Так я решил. Я уперся в тупой уверенности стоять до последнего и бесстрашно смотреть ему прямо в лицо. Я смотрел. Держал глаза широко раскрытыми. Не моргать и не дышать, не моргать и не дышать. Глаза заслезились. В них началась страшная огненная резь. Легким не хватало кислорода. Вздохнуть мешала удавка. Моргнуть мешала гордость. Моргнуть или умереть? Умереть, но не моргнуть. И тут будто по сигналу невидимого таймера он ослабил давление. Я вдохнул. Сумерки и туманы рассеялись и запрыгали черными точками. Он отдернул руки, будто вдруг смутился. А потом толкнул меня в грудь, стремясь повалить на землю. Я отшатнулся, но устоял на ногах. И поднял на него всё тот же озлобленный взгляд. У меня получилось. Я не сдался. Он бросил кеды мне под ноги. — Чего тебе надо от меня? — он спросил так, будто это я его сейчас душил. — Поговорить. — Что? Остались, сука, претензии? — рот у него искривился в улыбке-оскале, обнажив крупные зубы. Но он скрывал этим выражением лица какое-то замешательство. Я видел это в не по возрасту тяжелой складке, вдруг образовавшейся меж его бровей. Замешательство заставило его самого отшатнуться назад. Я не воображал о себе лишнего: не меня он испугался. Выглядело так, будто если он и боялся, то своих тараканов, а не моих. — А по-человечески решить нельзя? — ответил я примирительным тоном. — Решить? — он сузил глаза и пренебрежительно усмехнулся, — серьезно? Решать что-то со мной собрался? — Собрался, если надо. — Ну, приходи в Молодежный тогда. Решать, — его тон изменился, он как будто поддразнивал, и я не смог уловить, серьезно ли он предлагает мне прийти туда или смеется надо мной. — А что? Мельница на Крымской. В пятницу с семи я там. Дерзай. Он развернулся, чтобы уйти. — Погоди. Это… а что за Мельница? Он помедлил с ответом. Он достал из кармана телефон и чуть заметно сдвинул брови. — Мельница — это… — он сделал паузу, будто забыл нужное слово, — бар. На Крымской, — он развернулся и ушел, отряхивая ладони одну о другую от белой кирпичной пыли. Я запихнул кеды в пакет с формой, и плевать, что всё там теперь испачкается, кое-как отряхнул куртку и рюкзак и поплелся на остановку, замедляя шаг, чтобы не нагнать Фараонова. Правда ходил он быстро и едва ли дал бы мне это сделать. На следующий день в школе ничего не изменилось. После того, как ко мне в очередной раз Санек незаметно подошел со спины и дал подзатыльник в коридоре, Васильев решил поднять мне настроение и показал видео, которое ходило по телефонам. Снимали издалека, на плохую камеру. Все было размыто, но и так я с первых секунд узнал Фараонова в человеке, стоящем спиной к камере. Его уверенная поза и неуловимые движения выдавали в нем хозяина положения даже сквозь искаженные пиксели. А вот второго героя ролика там можно было только угадать. Это был мой мучитель Санёк. Слышались обрывки разговора. Громче всего звучал голос Фараонова и шум ветра в динамике. — …че, допрыгался, бизнесмен херов? Санёк с опущенной головой промямлил что-то невнятное, как будто извинялся. — Такого больше не будет… — Не будет. Конечно не будет, — Фараонов протянул руку, — дай-ка сюда. Давай всё, что есть. Санек повытаскивал что-то неопределенное из портфеля. Потом он выставил ладони. Фараонов что-то поколдовал над ними. И раздался сильный голос: — Жри. — Я же сказал, я больше не буду… За кадром кряхтение. Руки снимальщика тряслись, потому что очевидно он прятался. — Жри, я сказал. — Пожалуйста, не надо… Санёк поднёс ладонь ко рту. С десяток секунд будто бы ничего и не происходило, оба словно замерли, расплываясь квадратиками на экране. А потом Санёк стал кашлять и кряхтеть, и плеваться и еще бог знает что. Видео закончилось. Его снимали незадолго до того, как Санёк начал ко мне приставать.