Фараонов

Я вообще не понял, зачем он сказал мне про какую-то Мельницу. Учитывая его репутацию, ничего хорошего в этом месте меня ждать не могло. Он забил мне стрелку? Подшутил? Я узнал про эту самую Мельницу всего ничего — только как туда добраться. Улица Крымская находилась в самой неблагополучной части города — в поселке Молодежный. Видео напугало меня, но и кое-что прояснило: вот почему Санёк так взбесился. Он думал, что это всё из-за меня. Понятное дело, что после такого он будет злой. Это видео, гуляющее по рукам, мгновенно превратило его в посмешище. Над ним самим подшучивали чаще, чем он надо мной, просто раньше я этого не замечал. В итоге свалить вину на одного меня ему куда проще, чем лупить всех без разбора. Мне не хотелось говорить о Мельнице кому бы то ни было из школы, даже Васильеву. И так понятно, что он скажет. Я попытался посоветоваться с Лизой. «Тот пацан опять докопался. Сказал, чтоб я приехал к нему на район. А я не понимаю, ехать мне или нет. Надо же выяснить, в чем дело». «Мне кажется, лучше не ездить. Он какой-то неадекватный. И неизвестно, что ему надо. Не ходи, я бы на твоем месте точно не пошла. Или езжай с другом, с Никитой же ты хорошо общаешься. Но лучше не ехать и предупредить кого-нибудь, что тебе тот тип угрожает. А если он потом пристанет к тебе, проще не обращать внимания». Я вздохнул и отложил телефон. Мне не нравился её вариант. Он был логичный, безопасный и правильный. Я долго не отвечал. «Неужели ты собираешься ехать?» «Я не знаю». «Ты же говоришь, он угрожал тебе. Думаешь, он правда хочет с тобой просто поговорить?» Я вдруг понял, что на самом деле в глубине души так и думал. Я лелеял какое-то приятное предвкушение встречи, в чем сам себе признаться отказывался. Этот вопрос разбил мою глупую фантазию, будто мы с ним сядем за стойку какого-нибудь тихого бара, где играет мелодичный джаз, как в фильмах 60-х годов, где стены обиты деревом, а бармен носит галстук-бабочку и вертит бутылки. И как он мне рассказывает, что вышло недоразумение: Санёк всё не так понял насчет меня, я всё не так понял насчет Санька и него самого. А Санёк потом еще извинится передо мной. И мы с Фараоновым посмеемся и станем жить дружно в лучших традициях кота Леопольда. А Лиза будто заглянула ко мне в голову и всё испортила, так не вовремя раскритиковав мои несбыточные ожидания. «Да нет, не думаю, что просто поговорить. Но если не поехать, то будет еще хуже». «Ты же сам говорил про видео. Про то, что он псих. Раз он сказал ехать, значит ехать тем более нельзя! Пусть он разозлится, но в школе он ничего тебе не сделает. А там может сделать все, что угодно». «Ну да. Лучше будет не ехать». Ехать туда было, конечно, нельзя. Я несколько раз доставал сигарету из коробочки для циркуля и смотрел на неё. На табак, на бумагу и на фильтр с надписью Винстон. Так, будто сигарета могла предсказать будущее не хуже кофейной гущи. Будущее оставалось туманным и никаким предсказаниям не поддавалось. Унизят меня там еще раз? Побьют, наконец? Возможно. Это же могло случиться и так в любой день — Санёк не отставал от меня. Но сам факт, что у меня хранилась эта сигарета, толкал из дома, приглашал отыскать Мельницу и Фараонова в ней. Меня подстегивало любопытство и желание поговорить с ним ещё — когда я говорил с ним, у меня странным образом улетучивался весь страх. Хотя это и было чревато последствиями, потому что я всегда упускал момент, когда пора остановиться. Сигареты сбивали меня с толку. Наверное, если бы не сигареты — сначала эта, потом вторая, протянутая им — если бы я не помнил, с каким наслаждением он закрывал глаза, когда втягивал в лёгкие дым, я бы никуда не поехал. Но я помнил. Дома я долго стоял перед зеркалом, выбирая, в чем поехать. Оставаться в школьном было совсем не круто. Выбор был невелик: из рубашек, которые мне дарила бабушка, старых свитеров, из которых я вырос и рукава которых стали мне коротки, разноцветных футболок, которые мне показались слишком детскими для встречи с Фараоновым. Я остановился на неприметной серой футболке. Когда-то я носил её на футбол. И я выбирал её сам, когда покупал. Джинсы и темно-синяя ветровка сверху, как мне показалось, придавали моему отражению более взрослый и развязный вид. Я похмурился, глядя в зеркало. Пробовал опустить подбородок и смотреть суровым взглядом исподлобья. Потом задирал голову и, наоборот, старался смотреть презрительно сверху вниз. Черные провалы задранных ноздрей выглядели глупо и смешно, как свиной пятачок. Я раздраженно фыркнул на самого себя. Напугать так я смог бы разве что маму: она, увидев меня таким, решила бы, что я тронулся умом. Насчет обуви тоже пришлось подумать. Из приличного остались школьные ботинки, новенькие кроссовки и видавшие виды кеды, которые Фараонов снял с проводов. В них я раньше гулял. Что больше соответствует Фараонову? Выглядеть круто в старых кедах я не умел, а потому напялил яркие не ношенные серо-белые кроссовки с синей полоской на боку. Я не сомневался, что пожалею, но всё-таки собрался и поехал туда — на самую окраину города. Ехать пришлось на трамвае в посёлок Молодежный, который совершенно не оправдывал своего названия. Молодежный уже давно состарился. Его строили полвека назад. Изначально в дома селились заводские рабочие и молодые семьи. Осваивали новую необжитую часть города. Проложили узкие дороги, на которых с трудом может разминуться два автомобиля, и соединили трамвайными путями с центром города. Годы прошли, молодежь, заселившаяся в дома, повзрослела, а затем и состарилась. А их дети не оценили прелесть поселка и при любой возможности переселялись поближе к центру. Или хотя бы туда, куда можно добраться не на одном только трамвае. Так что большая часть населения молодежного — старики. Молодежный делился на небольшие районы — один хуже другого — Северный и Южный. Где-то там же был еще Радищевский посёлок, который считался тоже частью Молодежного. Чем они отличаются друг от друга, я не знал. Я даже не знал, в какой именно район направляюсь сейчас. Но репутацию неблагополучных имели все три в равной степени. Молодежным поселком пугали как местом, где можно сгинуть. Ходили байки о ребятах с Молодежного, которые за просто так отметелят любого, кто на них косо посмотрит. Конечно, слухи всегда драматичнее реальности. Я бывал несколько раз в Молодежном и с мамой, и один, когда покупал там учебники с рук по объявлению. Ничего страшного не встретил. Там просто грязнее и запущеннее, чем везде. Кроме стариков там остались те, кто по каким-то причинам не мог или не хотел перебраться в район поближе к центру. Большинство — неблагополучные семьи, с денежными трудностями и закостенелыми мыслями о том, что на насиженном месте теплее, чем на чужом, даже если твой дом оккупировали тараканы, а среди новостей на районе: прорыв канализации, чей-нибудь пожар или пьяный мордобой. Подрастающее поколение, дети из этих семей, пока сами не встали на ноги, как раз и были теми, кого стоит остерегаться. Фараонов совершенно не вписывался в обстановку нашей школы, но лучшего сочетания, чем он и этот одичалый район, и придумать нельзя. В пустом холодном трамвае сидели одни старики и старухи. Вагон мчался слишком быстро для своего возраста, то подпрыгивая, то раскачиваясь на рельсах в разные стороны, так что на поворотах казалось, мы перевернемся. За окном мелькали пятиэтажки и вросшие в землю частные дома. У ворот лежали дворовые собаки, асфальт кругом потрескался, а кое-где его вообще не было — вместо него были протоптанные тропинки, которые развезло от дождей, и они превратились в непролазное месиво. Где-то валялись доски, по которым ходили жители, чтобы не так сильно запачкаться. Еще кругом буйно росли деревья, кусты вымахали в человеческий рост. Тут за ними никто не следил, и даже стволы оставались не крашенными в белый. Когда я приехал, меня встретили девятиэтажки, пыльная обочина, мусорные баки и магазины с выцветшими вывесками и женскими именами вместо названий. Томная, напудренная до керамической корки на лице женщина на фиолетовом фоне улыбалась мне с плаката парикмахерской «Елена». Я быстро вышел на улицу Крымскую, она тянулась далеко, несколько кварталов. Новыми кроссовками я натер больную мозоль, пока исходил два раза эту улицу вдоль и поперек. До этого всю ночь лил дождь, и сегодня небо отливало холодной сталью. На асфальте местами оставались лужи, а земля и воздух напитались осенней влагой. Серые многоэтажки на фоне еще более серого неба, серые лица прохожих, серые деревья, обсиженные серыми комьями птиц, ветви, теряющие серую жухлую листву. И ядовито-фиолетовая «Елена». Ничего удивительного. Окраина города. Осень. Я выбрал лучшую одежду, чтобы слиться с окружающей средой. Не считая кроссовок. Мельницу я искал скорее интуитивно, плутая от дома к дому. И еле нашел. А долго искать пришлось потому, что никакой вывески там не было. Никаких кислотных цветов, никаких керамических женщин — только чёрная надпись баллончиком на стене «Мельница» и такая же черная и кривая стрелка, указывающая на подвальную дверь. Я сначала прошел мимо, как проходят мимо матерных слов на заборе, и только потом понял, что пришел-таки по адресу. Мельница находилась в подвале. Я распахнул дверь и спустился по ступенькам в туннельный полумрак. Дальше была ещё одна дверь, за которой мне открылась тесная душная комната с барной стойкой и столами вдоль стен. Это был бар. Или что-то, что пыталось подражать бару. В воздухе густо висел дым сигарет. Кругом сидели какие-то парни. Девушек почти не было. За столами резались в карты, гоготали и грызли чипсы. Этот бар оказался ужасно далек от того, что я себе напредставлял, и я успел пожалеть, что не послушал Лизу. Ещё не поздно было отступить. Я судорожно поискал глазами Фараонова. Не нашел. Меня не покидало чувство, что надо мной подшутили. В конце концов, это было бы справедливо. Я мялся в дверях. За барной стойкой зеленым светился пивной холодильник, стены были утыканы маленькими желтыми светильниками. Всё внутри показалось мне отталкивающим и опасным, на меня начали бросать косые взгляды местные посетители — бритые, с пьяными глазами и громкими неприятными голосами. Я не смог даже определить их возрастов, лица были смазанные, задымленные, а фигуры — тоще-бесформенные, скрытые темными спортивными куртками и трико. Они походили сразу и на пьяниц со стажем, и на дворовую шпану, которая собирается попить пива в укромном месте. Мне казалось, что здесь ошибка, и я промахнулся, приехав не в то место или не в то время. Тут ко мне подвалил гнусный наголо обритый парень в синей олимпийке. — Эй, слыш. Откудова ты тут нарисовался? Ты кто? — он дыхнул на меня перегаром. — Да я просто… — Что за прикид у тебя? Мажор что ли? — он кивнул вниз на сияющие новизной кроссовки. — А что не так? — Чего-то ты мутный. Откудова тут взялся? Чего ты тут высматриваешь? Пока он говорил, я заметил, что один передний зуб у него сколот наискось. Губы кривились в пьяной полуусмешке. На голове короткая, но заметная полоска шрама. И эти факты намекали на насыщенную жизнь, о которой я совершенно не желал узнавать подробнее. Но лицо все-таки не было лицом взрослого. На нем были веснушки вперемешку с прыщами. Уши на лысой голове сильно оттопыривались, будто два отдельных существа. Они прозрачно розовели, напоминая новорожденных крысенышей — одновременно и хрупких, и мерзких, и беззащитных. Брови и ресницы были белесыми, а из-под них нагло смотрели голубые глаза. Слишком ясные для такого глупого лица. И выражение он строил преувеличенно-надменное, как ребенок, который подражает взрослому. Я попытался говорить с ним миролюбиво. — Ничего я не высматриваю. Уже ухожу. — Куда ты теперь намылился? Ну-ка сюда иди, — он грубо схватил меня за плечо. — Двести рублей давай. — Да ладно. С чего это? — Я пива хочу — ты угощаешь сегодня, слыш. — При чем тут я? Разводи кого-нибудь другого. Нет у меня денег с собой, — у меня были двести рублей. Но такому отморозку я их отдавать не хотел ни за что. У всего есть предел. Он с улыбкой двинул мне в челюсть. Кулак пронесся как тяжелый снаряд, когда я совсем того не ждал. Где-то сзади за столами раздалась вспышка лошадиного смеха и так же быстро умолкла, никто не спешил ни разнимать нас, ни присоединяться. Когда у меня перестали сыпаться искры из глаз, я оглянулся на тех, кто сидел за столами — на лицах застыло такое выражение утомленного интереса, как будто они смотрят свою любимую комедию, заранее знают, какая шутка сейчас прозвучит и в какой момент стоит рассмеяться. — Так, а ну хватит! Драки на улице — сколько раз вам дебилам повторять? — из-за барной стойки выплыл толстый мужик в некогда белом, будто медицинском халате, о который он теперь вытирал мокрые руки и оставлял сизые пятна, — что за пацан-то? — Да ходил тут, вынюхивал что-то. — Ничего я не вынюхивал. Просто у меня тут что-то вроде… встречи. А этот сам ко мне пристал, — я глянул на лысого. Если это был бармен, то я надеялся, что он как-то уладит проблему. Я ведь всё-таки посетитель. Но, видимо, я всё неправильно понял. Или это место было очень далеко от нормального бара. Мужик смерил меня взглядом, каким смотрят на противно тявкающую декоративную собачонку. Он упер одну руку в бок, а другой потер блестящий лоб под липкими редкими волосами и сказал: — Да сколько ж можно? На кой черт тут не наши шастают. Чего надо? — Ничего, — я попытался стряхнуть с себя руку лысого. — Заткнись, понял? — огрызнулся лысый. — Ну, чего встал? Вытаскивай его тогда нахрен отсюда, — сказал бармен и ушел за стойку. Лысый вытолкал меня на улицу, чему сперва я обрадовался. Улица приветствовала меня свежей влагой в воздухе и нежной солнечной полоской, разрезающей серость неба. Но приветливость внешнего мира ни на что не могла повлиять. Лысый в покое меня не оставил, а вместо этого потащил за угол, где начинались гаражи, — помятые и ржавые, как пустые консервные банки. Он схватил меня за грудки и впечатал в кирпичную стену многоэтажки, которую мы обогнули. — Деньги давай, говорю! Чего, оглох что ли? Подстава. Я знал, что всё это подстава. Нельзя было ехать. Фараонова не было. И, кто знает, может это и к лучшему — не встретить здесь Фараонова. Я не хотел сдаваться. И только отчетливо покачал головой. Лысый ударил меня под дых так, что меня согнуло пополам. — Ну? Гони деньги или на коленях сейчас ползать будешь, понял? Я понял. Я так отчетливо всё понял, что злая красная вспышка застелила мне глаза. Меня достали. В голове пронеслась мысль о том, что это всё-таки Молодежный. А с парнями из Молодежного лучше не спорить. Но отрезвляющая мысль утонула в красном море. Хотелось бить, рвать, уничтожать. И я бросился на лысого, со всей дури зарядив ему кулаком между глаз, попутно наваливаясь всем весом и пытаясь сбить с ног. Тот не ожидал такого поворота, ругнулся и отошел на пару шагов назад. Я был готов к его ответной атаке. В кулаки прилила сила, глаза видели все четче, чем обычно: вот он стоит на серо-ржавом фоне из окон многоэтажки и гаражей, топчется с ноги на ногу, потирает ушибленную переносицу, на мизинце у него придурошный перстень, пальцы кривые, глаза дикие, цветом чуть светлее, чем олимпийка. А уши того и гляди по-мышиному запищат. Кажется, я только о том и мечтал, чтобы зарядить вот так какому-нибудь типу вроде него. В школе даже в самые скверные моменты я чувствовал себя скованным правилами. Кажется, сейчас вырвалось всё, что скопилось за то время, пока я не чувствовал себя свободным ответить. Лысый кинулся на меня, а я выставил вовремя руки для защиты и оттолкнул его. Но он сделал подсечку, и я рухнул, проехавшись спиной по стене. Позвоночник и затылок заныли от количества пересчитанных кирпичей. Послышался звук рвущейся ткани. Я, сидя на земле, захватил лысого ногами так, что тот тоже упал. Падал он медленнее и занял более выгодное положение, чтобы бить. Вспышка, темнота. И жар вокруг. Вспышка, нечем дышать — он ударил меня по лицу еще несколько раз. Один раз так сильно задел нос, что, кажется, зря я недооценил его перстень. Из носа тут же потекло. Я, задыхаясь, силился извернуться и ударить, ударить, ударить. Его лицо нависло близко, я сжал кулак, но на меня посмотрело это беззащитное ухо, и мне отчего-то стало жалко его повредить. Я ударил снизу по подбородку, так, что лысый что-то себе прикусил. Ему пришлось сплюнуть. Правда, сплюнул он мне на живот. Его красноватая слюна, расползающаяся пятном по футболке, привела меня в бешенство. Я почти сумел спихнуть его. Но следующим движением лысый достал складной ножик из внутреннего кармана. Короткое лезвие выстрелило со щелчком, похожее на плоский железный клык, и нацелилось мне под дых. Дело было плохо. Оно сулило уже настоящую опасность, о которой я успел забыть, пока адреналин кружил мне голову. Ко мне пришла мысль, которую я старательно не пускал к себе, когда решался поехать сюда. Но она всё время стучалась ко мне с задворок сознания. Я подумал о папе. О том, какой страшной смертью он умер. О том, что он умер примерно вот так. Какой-то отморозок просто ткнул его ножом в живот, раз, второй и третий. Было ли ему страшно в тот момент, или он не успел ничего понять? В детстве я думал, что папа ничего не боится, раз он сначала часами сидит в страшном костюме сварщика под фонтаном искр, а потом улыбается, как ни в чем не бывало, и покупает нам с мамой торт без особого повода. Нет такой беды, на которую он посмотрит без улыбки. У него было два состояния: мастер на все руки и алкоголик, хотя ему больше нравилось название «душа компании». В первом он был предельно сосредоточен, серьезен, с глубокими морщинами между бровей. Таким он был на работе или когда мастерил что-то дома. Смастерить он мог что угодно. Начиная от табуретки и пары меховых тапочек, заканчивая деревенской избой. В детстве мне особенно нравилось смотреть, как он шьет меховые шапки из норковых шкурок, которых сам же привозил с охоты. Он тер мне щеки этим мехом, я смеялся. А в конце работы отдавал мне пушистые обрезки, которые я превращал в стаю ручных медвежат для моей армии солдатиков. Папа вырос в глухой деревне в многодетной семье и дефиците. Все предметы дома — или собственного производства, или такие старые и столько раз починенные, что уже язык бы не повернулся назвать их покупными. Принцип такой: если нужна вещь — сделай её сам. Папа только так и жил. Второе его состояние — душа компании. Он играл на гармошке и пел. Он выпивал водки, и лицо его краснело, он выдавал громогласные песни про ямщика и раскудрявый клен. Казалось, он так умело жил, что я в свои девять лет отказался поверить в его смерть. А умер он в подворотне. Его убил подросток. Меня затрясло от мысли, что я умру так же. И произойдет это прямо сейчас. Пойду по стопам отца, но не так, как того хотела мама. Я сдался и замер. А потом медленно, так, чтобы лысый мог следить за движениями, полез в карман. — Всё, хватит, — я протянул ему две сотенные купюры, запачкав их кровью. Кровь текла по подбородку, заливалась в рот. Горячая и соленая. Я даже не знал, чья она. А если моя, то откуда конкретно она течет. Саднило все лицо и все тело сразу. — Вовремя, мудила! Этого мало. Теперь давай все, что есть! — он вдруг резанул ножом мне по карману, откуда я доставал деньги. Из меня как из разбитой свинки-копилки посыпалась мелочь — несколько монет, звякнув, упали на асфальт. Я поблагодарил серое безучастное небо и добрую солнечную полосу на нем за то, что он не порезал другой карман, в котором лежал телефон. Вдруг со стороны улицы раздались чьи-то быстрые шаги: — Эй! — я знал этот голос. Голос Фараонова. Он показался в светлом проеме подворотни. Лысый мельком оглянулся, но появление свидетеля не заставило его поменять свои планы. У него был нож и тот, кто едва не теряет сознание от вида этого ножа. Он вовсю упивался моим ужасом. — Че ты, че ты, а? Че ты еще там затарил? Думаешь, я тебе ебало не раскрою? — шипел лысый мне в лицо. В уголке губ у него блестело немного крови. Он всё-таки прикусил губу от моего удара. Я не сводил глаз с Фараонова. Сейчас он это прекратит. Вот сейчас. — Денег снял? — с ходу спросил Фараонов. Он подошел к нам и просто встал рядом с лысым. — Ага, — нехотя ответил лысый, явно недовольный тем, что сюда пришел кто-то еще, помешал ему. — Ну и вали тогда отсюда, — сказал он лысому. — Да с какого это? Я этому мудиле покажу, сука, щас. — Отчаливай. Этот мудила — мой клиент. Лысый жадно оскалился: — Да нихера. — Э, — Фараонов дернул его за плечо. — Да отъебись ты, — лысый скинул с себя руку Фараонова. — Что ты, блять, сказал? Фараонов в секунду подлетел к лысому и сбил его с ног. Потом заломил ему руку, перекрутив её за спиной. И отбросил его на землю. Тот рухнул на колени и рассеянно оглядел двор, будто по ошибке забрел в чужой и только сейчас это понял. Фараонов наступил ему сверху на спину своим белым потрескавшимся кроссовком, придавив к земле. Я тем временем привалился к стене и попытался на ощупь определить, что у меня с лицом. Утер нос тыльной стороной ладони и увидел на руке размазанную полоску крови. Я дернулся, чтобы встать, но Фараонов строго посмотрел на меня, и я осел обратно. — Я тебе сказал валить, — в голосе не прозвучало никакой определенной эмоции, но голос был настолько громкий и непоколебимый, что не подчиниться ему означало бы нарушить естественный ход вещей. — Да какого?.. — лысый дернулся, но в итоге так и остался на земле. — Сколько снял? — Хорош, Фараон, — прокряхтел он. Фараонов наступил сильнее. Так, что лысый прогнулся. Мне показалось, что он мог бы просто распрямиться и выйти из этого унизительного положения, стоило только чуть-чуть воспротивиться. Но лысый уже расхотел сопротивляться. — Сколько снял, спрашиваю? — Фараонов кивнул на меня, и мне показалось, что справедливость восторжествовала. Мой мучитель наказан. Правда я сразу скис, понимая, что моё положение еще более жалкое, чем у того, кто под подошвой. — Две сотки, — нехотя ответил лысый. — Вот и давай две сотки. Фараонов опустил ногу на асфальт и позволил лысому подняться. К ладоням у того прилипли черные зернышки грязи, на синей олимпийке сидел пыльный след подошвы. — Да че ты начинаешь? — он отряхивал руки и штаны. — Попутал ты. Мой клиент, говорю, — Фараонов говорил какими-то плотными острыми словами, будто рассекал ими пьяное замешательство лысого. А я засомневался, на чьей всё-таки он стороне. И мою ли справедливость защищает. Лысый оглядел меня с отвращением, будто дохлого голубя. Едва он двинулся с места, как Фараонов остановил его, хлопнув рукой по плечу так, что тот вздрогнул: — Стоп. Деньги давай. Лысый помедлил, но потом нехотя протянул ему мои несчастные, заляпанные красными пятнами деньги. Фараонов сжал их в кулаке со словами. — Всё. Уебывай. Воцарилась тишина. Фараонов сунул мои деньги к себе в карман. Лысый ушел, не глядя на меня. По тому, каким собственническим движением Фараонов прикарманил мои деньги, я понял, что зря поверил в свое спасение. Он вовсе не собирался меня спасать. Я понял, что мои неприятности на этом не закончились, а только начинаются. — Чего расселся? Поднимайся, давай. Я поднялся, шатаясь, сплюнул изо рта соленую красную слюну. Готовый ко всему, я распрямился и ждал. — Нахрена ты сюда притащился? — Ты ведь сам сказал, — голос мой звучал гнусаво, потому что дышать через нос не получалось. — Что я, мать твою, сказал? — Что решать всё здесь. — А у тебя блять есть вопросы? Решать, чтобы их? Про сраные кроссовки? Ты совсем конченый? Я молчал. Смотрел, как сжимаются Фараоновские кулаки. Мне подумалось, что его олимпийка неспроста именно черного цвета. На черном легче скрыть следы чужой крови. Но кулаки разжались. Я посмотрел в небесную серость. Солнечная полоска рассеялась. Над нами плыло тяжелое грязное облако. Мне захотелось отрешиться от всего и уплыть вместе с ним куда-нибудь подальше, пролиться дождем где-то в Африке и никогда больше не сделать ни одной глупости. А здесь, под его взглядом, лучшим решением было провалиться под землю. Но и этого я не мог. Пришлось отвечать самое первое, но далеко не самое лучшее из того, что пришло в голову. — Может и конченый. Но было бы еще хуже, если бы я не пришел. Я хочу понять, что за история с Саньком. — Разве не понятно? Твои проблемы никого тут не колышут. Мешает Санек — так иди бить морду Саньку. — А ты разве не собирался наказать меня за то, что я соврал тебе про личный график? — я опять пожалел, что сказал ему слишком много. Но я уже пришел на встречу с ним, а значит, должен был унести отсюда хоть какие-то ответы. — Если бы мне нужно было разбить тебе нос, я сделал бы это сразу. Я испуганно таращился на него. Мысль, что сегодня меня тут убьют, не отпускала. Но сделалась не такой страшной как в начале. Убьют, значит так тому и быть. Фараонов подошел близко и оглядел меня взглядом профессионала — неизвестно только, в какой именно области, но взгляд был самый проницательный и при этом бездушный. Так смотрят сантехники на течь в трубе, доктора на подозрительную опухоль. Я не вынес этого рентгеновского взгляда и обхватил себя за локти. Он подошел ко мне ближе, холодно посмотрел в лицо и потянулся рукой. Я машинально увернулся от его ладони как от ядовитой змеи. — Да стой ты, — он всё равно дотянулся до лица, — нос, глаз и губа. Это всё? — его средний палец легко прошелся по спинке носа от переносицы до кончика. Туда и обратно, — не сломал, — заключил Фараонов. Я чуть не умер на месте. От страха, от стыда или не знаю, от чего еще. — Наверно. И карман, — я пошевелил пятерней сквозь свежую дырку в кармане и рассмеялся без намека на веселье. — Дома кипиш поднимут? Я ещё раз оглядел грязные ладони и рваную куртку. И представил, как бледнеет мамино лицо. — Не знаю… Наверное. Он достал пачку синего Винстона из заднего кармана и закурил. Теплая жидкость текла у меня по подбородку, но уже медленнее, щекочущие капли тихо ползли за шиворот. Куртка была все это время расстегнута или расстегнулась во время драки, так что серая футболка под ней походила теперь на одеяние мясника. Замызганная бурыми пятнами на животе и с подтеками сверху, будто я кого-то сожрал живьем. О том, что дома скажет мама, я не думал, как и том, как вести себя с Фараоновым. Я жил секундой, мгновением. Я совсем не знал, чего ждать и к чему вообще весь этот разговор. Он вдруг в перерывах между затяжками полез в карман джинсов. Он достал две купюры по сто рублей и протянул их мне. Это были не те двести рублей, которые отдал ему лысый. Те он спрятал в задний карман, а эти достал из переднего. На тех была кровь, на этих — нет. Я потянулся, но он резко убрал деньги, словно хотел меня только подразнить ими: — Руки вытри сначала. Я обтер ладони о футболку, он отдал деньги, я сунул их в карман джинсов. — Куртку снимай. Я снял. Меня мутило. Я не очень хорошо понимал, что и почему происходит, и прислонился к стене. Ветер остудил мне тело. По лицу вроде совсем перестало течь. Фараонов докурил. И выбросил окурок с видом, будто он только что совещался с сигаретой, и они вместе приняли какое-то решение. Он объявил: — Ты пойдешь со мной сейчас. Только попробуй свинтить. — Зачем? — Надо. — Я не хочу никуда идти. Мне и так хватило, — сказал я. — А ты чего ждал? Ты должен был понимать, куда идешь. А раз пришел, мог сесть и вести себя так, чтобы тебя не трогали. Но ты не справился. — То есть если бы я с наглой рожей сидел там, никто бы не пристал? — Да. Мне стало смешно. Что он говорит? Зачем? — Ну конечно! — зло сказал я. — Все бы так и обрадовались, что я зашел. А ты. Ты ведь знал, что я приду? — вопрос не был основан ни на чем. Он родился на каком-то животном уровне, опередил мысль. А мысль сокрушалась, что позволила такой глупости вырваться на свет. — Да, знал, — ответил Фараонов. Ответил, будто плеснул кипятком мне в лицо. Я медленно моргал и пытался разглядеть, в чем тут подвох. Ко мне вернулся голос, и я включил новое осознание в картину происходящего. — Это ведь всё подстава была? Ты это всё специально… ты знал, что так будет, если я приду? — Знал. Конечно, знал. — Так это специально. — Ты ведь тоже думал, что ничего хорошего не выйдет, если ты придёшь? — Ну да. Думал. — И всё равно ты пришёл. — Пришёл. Повисла тупиковая пауза. Он молча смотрел на меня так, что я не мог понять, что именно хотел всем этим сказать. — Идем, — он круто развернулся и пошел в сторону тротуара. — Да куда, блин, идем? — Я сказал тебе идти, значит, ты идешь, — тон его голоса не терпел возражений. Мы вышли из подворотни опять на заплёванную улицу. Фараонов направился к Мельнице. — Слушай, ты вернул мне деньги, спасибо. А дальше я сам как-нибудь, — я остановился. В кармане куртки, которую я держал в руках, засигналил телефон. Пришло смс. Я не стал на него отвлекаться. — Тебя слабо отделали? Добавки хочешь? — В том-то и дело, что не хочу. — Тогда ты идешь в Мельницу. — Подожди! Я никому не скажу ничего. Скажу, что упал… или, не знаю. Что не запомнил, с кем подрался. Я лучше что-нибудь придумаю, — продолжил я, стараясь надавить на самую суть проблемы, — в смысле, не стану я никому про это рассказывать. — Иди. Больше повторять не стану, — отрезал он, перегородив путь к отступлению. Я медленно повиновался, на ходу придумывая отговорки, чтобы все-таки туда не идти: — Ну, может… — Заткнись, — он взял меня за плечо и буквально втолкнул в подвальную дверь Мельницы так, что я едва не пересчитал носом ступеньки. Мы вошли в мрачный седой от дыма зал. Я искал глазами лысого, но не нашел — он, видимо, не стал возвращаться в Мельницу. И это было просто замечательно. Фараонов указал на маленькую дверь слева от барной стойки. Куртка снова завибрировала от нового сообщения. — Умойся. Я опасливо прошел мимо столов с шумными пацанами, которые голосили, смеялись развязным смехом и в целом походили на стаю дворовых псов. За дверью, куда меня отправил Фараонов, находился туалет — маленький, грязный, с тугой задвижкой на двери и заляпанным зеркалом. Я ужаснулся, поймав в отражении свой взгляд. Он был диким и словно бы чужим на фоне грязного лица. Под носом и на щеках красные разводы. На подбородке запекалась кровь, еще немного сочилось из губы. Переносица расцвела свежей раной. И на челюсти набухал синяк, который виднелся, только когда я запрокинул голову. Я открыл кран и подставил ладони под теплую ласкающую воду. На раковине в мыльнице из отрезанного дна пластиковой бутылки торчал огрызок мыла, который и в руки-то взять было страшно. Я прикинул, что противнее: умыться с этим мылом или оставить моё кровавое лицо в зеркале таким, какое оно есть. И решил, что противнее этого лица нет ничего. Мыльная пена от моих грязных ладоней стала серо-оранжевой, будто я успел проржаветь в этом захолустном районе. Я умылся, пятна с лица пропали, ранки намокли и опять слабо засочились. Приличного вида я так и не добился. Мельком я глянул на экран телефона — смс были от Лизы. Мне не хотелось их читать, пока я здесь. Я не сказал ей, что не послушал её советов и всё равно поехал сюда. Теперь она явно догадывалась, что что-то неладно. Рассказывать что бы то ни было о своей поездке было не время — я сам еще не понял, стоило ли оно того. Я вышел почти в порядке, держа у переносицы кусок туалетной бумаги. А вот с одеждой случилось что-то непоправимое. Футболка пропиталась кровью, испачкалась грязью. Я попытался кое-как оттереть хотя бы плевок лысого, но вышло плохо — я только сделал себе огромное мокрое пятно посередине. А что творилось с курткой, мне и подумать было страшно — я развернул её и в шоке свернул обратно. Она особо не испачкалась, но порвалась ровно по шву, так что проглядывала белая подкладка. Видимо, это случилось, когда я съехал спиной по стене. Куртку я пока не надевал. Я вышел в зал, но не собирался подходить к Фараонову и компании до тех пор, пока он сам меня не подозвал. Фараонов что-то негромко втолковывал своим, когда я подошел, а потом окинул меня пронизывающим взглядом, от которого стало прохладно и сказал: — Раздевайся. Меня прошиб холодный пот. — Это еще зачем? — обреченно спросил я. Парни засмеялись, но сам Фараонов даже не улыбнулся. — Футболку снимай, — с этими словами он швырнул мне чью-то чужую тёмно-бордовую футболку и посмотрел на хмурого худого парня, сидящего в углу. — Откуда?.. — начал я. — А мы тут с трени как раз, — ответил мне кто-то. — Малому скажи спасибо, — какой-то пацан кивнул на того хмурого, сидевшего в углу. Я понял замысел Фараонова. Он не хотел, чтобы я пришел домой с лицом жертвы уличного насилия. И наверняка это всё было не ради меня. Это ради лысого, которого могли наказать за такие дела. Я нехотя стянул с себя футболку и оказался с голым торсом, что должно было быть неприлично для бара, но это точно был притон, а не бар. Для притона — в самый раз. Фараонов быстрым взглядом полоснул мне по телу — явно искал, нет ли ещё увечий. Неужели он даже это продумал? Он не дал мне переодеться в туалете — нет, я должен был сделать это при всех. На меня изучающе смотрела целая свора пацанов. Чужая футболка оказалась по размеру. Но от неё страшно несло потом и сигаретами. — Ну вот, как раз, — поддакнул один из парней. Фараонов оценивающе оглядывал меня и заметил, как я комкаю куртку за спиной. — Карман сможешь зашить? Я кивнул, готовый зашить всё что угодно, хоть даже собственный рот, лишь бы убраться из этого цирка уродов поскорее. — Тогда одевайся и вали отсюда, — скомандовал он. Я развернулся до смерти довольный, что отделался, и, на ходу застегивая порванную куртку, стал пробираться к выходу между столов. Вот всё и закончилось. Как вдруг услышал сильный разъяренный голос за спиной: — Блять, а это что еще? — Лысый красава, — заржал кто-то. Я прибавил шаг, надеясь, что ко мне эти фразы не относятся. Фараонов догнал меня у самого выхода. — Тихонов, стоять. Я вздрогнул от звука своей фамилии. Когда он успел её запомнить? Я остановился и оглянулся. Лицо у него было жуть, какое недовольное. — План отменяется. Теперь ты идешь за мной. — Куда? — Узнаешь. Сначала я молча вышел за ним из Мельницы и некоторое время просто шел рядом, пока дорога все равно вела нас к остановке, но потом Фараонов повернул совсем не на ту улицу, где ходил трамвай, и идти за ним дальше мне было не по пути. — Куда теперь идем? Остановка там, — я знал, что всё равно в итоге он не позволит мне уйти, пока сам того не захочет. Но факт этого дурацкого неведения, этого положения, которое я не понимал. То, что Фараонов будто бы пытается мне помочь, но на самом деле выгораживает лысого, действовали мне на нервы. — Я разве сказал тебе идти на остановку? Ты идешь за мной. — А я попаду сегодня домой вообще? Он глубоко вдохнул, шумно выдохнул и сказал: — Нет, если будешь задавать слишком много вопросов. — Слушай, я могу соврать, что-нибудь. Что подрался с одноклассником… — И кто тебе поверит? Я не стал спорить. Я уже приготовился бесследно исчезнуть в этом гнилом районе. На улице зажигались первые сумеречные фонари. В окнах встречных домов теплился свет. Улица с многоэтажками осталась за поворотом. Теперь вдоль дороги стояли низкие частные домики вперемешку с трёх-, двух- и пятиэтажными жилыми домами, построенными, наверно, когда мой дед ещё ходил пешком под стол. Машины здесь ездили редко, улицы полнились детскими криками и отдаленным гулом проезжающих поездов. Мы шли молча, пока в какой-то момент он не позволил разговору возникнуть. — Что ты там хотел порешать. Рассказывай. — Так это… ты же все-таки зачем-то сказал мне про Мельницу. Зачем? — Ты сам хотел. Сам получил. Чего ещё? — А зачем ты натравил на меня Санька? Он думает, что это я рассказал тебе про насвай. — А ты не лучше этого урода Санька. Все вокруг виноваты, только не ты сам. — Вот уж нет! Моя уверенность подтаивала. Так легко и очевидно было верить, что во всех моих бедах виноват Фараонов и его идиотские интриги. Но что, если я правда ошибся и просто принял на веру первое попавшееся объяснение, насчет которого и думать особо не пришлось. А если это правда не он? Санёк со злости мог тоже выбрать себе в козлы отпущения кого угодно. Я задумался. Впрочем, он не сказал, что этого не делал. — Ну? — он недобро зыркнул на меня. — Хочешь сказать, ты тут ни при чем. — А ты что, пришел сюда, чтобы обвинить меня? — Нет, я пришел, потому что у меня не было выбора. Разве ты бы оставил меня в покое? — Опять врёшь. — Чего это я вру? Зачем бы еще мне приходить? — Ты ждал наказания за вранье. Ты сам решил, что заслуживаешь его. Санёк ни при чем. Ты сам и наказал себя. — И что было бы, если бы я не пришел? — Ты не стоял бы сейчас здесь, — в голосе его послышалась смертельная усталость. Так что все мои опасения, будто он строил хитроумные планы, лишь бы меня проучить, показались детскими и невероятно глупыми. А как насчет Мельницы, ведь он рассчитывал, что я приду? Мозг отказывался это понимать. Но и отказывался этому удивляться. — Ну и как я натравил его на тебя? — спросил он будто бы от скуки. — Ты сказал Саньку, что я тебе его сдал, — сказал я, уже сам себе не веря. Но никакой более логичной версии у меня не было. — А что если нет? — Не может быть. Ну и как ты узнал про дело? Он точно сказал тебе, что я хотел с тобой поговорить! Только он мог рассказать, больше никто не знал. Почему, если не поэтому, ты позвал меня в спортзал? — Мне, конечно, следовало молчать рядом с ним. Я и не собирался снова его провоцировать. Но стоило мне открыть рот, как мне до трясучки хотелось его расшевелить и, может, даже бросить вызов всему его до одурения неправильному внутри, но непрошибаемо твердому снаружи поведению. И слова мои получались нервными на фоне его спокойных. Я хватался за шанс высказаться, как будто назавтра у меня отнимется голос, и я больше никогда не смогу полноценно объясняться. — Если бы ты следил за языком и не трепался, то ничего бы и не было. — Я сказал об этом только своему другу, когда мы… — Когда вы дежурили на входе. Он спросил тебя, зачем ты так палишь. А ты ответил, что у тебя дело есть. — Как? — пораженно выдохнул я. — Ты не мог этого слышать. Да ты даже не смотрел на нас. Охранник тебе сказал? — Слышать не мог. А вот смотреть — смотрел. Ты тогда руку протянул, подумал, что я хочу с тобой поздороваться. А я мимо прошел. Уж конечно, ты хотел сквозь землю провалиться. И друг твой всё видел. Мне интересно стало узнать, как ты выкрутишься. И увидел я, как ты втираешь ему про дело. — По губам увидел? — уточнил я. — По губам. В голосе я слышал правду. Он вовсе не издевался надо мной. Этой правдой он решил выбить меня из колеи. Никогда в жизни я не встречал человека, умеющего читать по губам. Даже не представлял, где и при каких обстоятельствах такому можно научиться. Для каких таких шпионских дел ему это надо? — И ты понял каждое слово? — Не каждое. Общий смысл. — И ты запомнил такую мелочь. — Нет никакой проблемы в том, чтобы что-то запомнить. Проблема — выкинуть потом это из головы. — Ты ведь знал, что я вру. Зачем ты позвал меня в спортзал? — Чтобы тебе трепаться расхотелось. — А вышло все наоборот. — В этом весь прикол. Неужели он на самом деле уже тогда видел меня насквозь? А я как дурак нафантазировал себе неправильную реальность. Приплел лишних людей, несуществующие наказания, сговоры против себя. А ничего не было. — Вот блин. Значит, я вообще зря сюда приперся. — Ты сюда приперся, потому что захотел. Ты и сам прекрасно знал, что я никого ни с кем не стравливал, — с этим я не смог не согласиться и замолчал, чтобы подумать обо всем этом заново. Но думать пока не удавалось, я старался запомнить дорогу — в этом сейчас крылось больше пользы. Из примет: старая ржавая бензоколонка, голубой вагончик-ларек с пивом, шоколадками и сигаретами, обшарпанная детская площадка с едким скрипом качелей, визжащими на всю округу. От частных домов веяло осенним дымом — где-то жгли влажные опавшие листья. Зазвонил телефон. Я уже подумал, что это Лиза не выдержала неизвестности, но на экране высветилось «Мама». Давно я не оставался на улице допоздна. Крики детей на улице пришлись кстати. «Я? А я это, на площадке, в футбол с ребятами играем. Да нет, на старой. Просто меня позвали. Да, я помню. Да, приду не поздно. Пока». Фараонов не смотрел как я разговариваю, но я знал, что он вслушивается и схватывает каждое слово. Не так, будто ему интересны чужие разговоры. А просто потому что он по умолчанию должен знать все. Только оказавшись с ним рядом, уже чувствуешь, что он контролирует непосильно много: будто каждое движение, каждый шорох происходит лишь потому, что он это позволяет. Фараонов позволил мне идти — поэтому я шел. Он позволил мне ответить на телефон, но знал все, что было в разговоре. И с его молчаливого согласия я соврал о футболе. Иначе он бы не дал мне этого сделать. Долго плутать нам не пришлось. В конце концов, мы пришли во двор — один из тысяч, какие бывают в нашей стране. Его можно было спутать со всеми остальными дворами. Из необычного лишь то, что дома были невысокие, трехэтажные. И то, что прямо за ними пролегли железнодорожные пути. Допотопные, осыпающиеся трёхэтажки встретили нас такими же удрученными взглядами окон, как глаза стариков и старух, сидящих у подъезда на лавочке. Мы зашли в подъезд по кодовому замку и поднялись на третий этаж. Это был его дом.