Фараонов

Я сразу понял, что это именно его дом. Ничто на это прямо не указывало, но еще на лестничной клетке я был уверен, что Фараонов живет именно здесь, в этих стенах, расписанных маркерами. Под этим потолком, утыканным черными огарками спичек. На подоконнике стояла банка Нескафе полная бычков. Окно выходило в опустелый двор с торчащими трубами погребов и ржавым кругом песочницы. Мы поднялись на третий этаж, дверь он открыл своим ключом. Я замер перед дверью, не зная, стоит ли мне заходить, или он прикажет ждать снаружи. — Что встал? — чуть рассерженно процедил он, как будто те пять секунд, что ему пришлось ждать, сильно много решали в его жизни. Он закрыл дверь за мной, и мы оказались в полутемной прихожей. Я ожидал увидеть родителей — хотя бы одного из них — так было бы проще, перед родителями даже такой как Фараонов сразу свалился бы с пьедестала. Ну не можешь ты оставаться таким непрошибаемым перед человеком, который вытирал тебе сопли в детстве. Но ни запаха еды, ни теплого домашнего света, ни звуков уютной суеты — ничего такого за дверью не оказалось. Пустой полумрак. С улицы наползали сумерки. Пахло уличным дымом — где-то в квартире осталось открытым окно. А сквозь него проступал запах самой квартиры — неуловимый и не сравнимый с чем-то одним. Больше похожий на настроение. Мне почудились в нем подсолнечное масло и старая заплесневелая пыль, мамин крем для рук и больничная тоска. Фараонов протянул руку у меня над головой и включил свет. В квартире давно не делали ремонт, там было куда хуже, чем в моей, а у нас с мамой его делали в последний раз лет десять назад — и то не доделали. С порога взгляд сразу утыкался в дверной проем, который вел на кухню, виднелось окно, прикрытое занавеской. Слева прихожая оканчивалась комнатой, дверь в которую была плотно закрыта. В двери зияла вставка из стекла, она отливала замутненным светом, с обратной стороны её закрывали одеяла или простыни так, что невозможно было разглядеть, что творилось внутри. По ощущениям, там спал младенец. Это чувствовалось в воздухе — какая-то живая тишина, которую страшно потревожить. — Тихо, — как бы в подтверждение моих мыслей прошептал Фараонов. Я так удивился, что так же шепотом спросил: — Тут ребёнок? Он в это время снимал кроссовок и, глядя вниз, процедил: — Это младшей сестры. Я вспомнил одноклассницу Катю, и шутку Антона о том, что она его сестра. Эта небылица показалась мне чуть ли не истиной. Я представил, что Катя, или кто-то очень похожий на нее, живет здесь вместе с младенцем, спящем в комнате. — У твоей младшей сестры есть ребёнок? Он посмотрел на меня как на душевнобольного. — Ей пять. Я, озадаченный, принялся стягивать свои замызганные свежей грязью кроссовки. Под ними у меня надулся сочный волдырь. Но боли от него я уже не ощущал. Стоило посмотреть на пол, как на глаза попались несколько взлохмаченных кукол, раскиданных у порога. Так вот, в чем дело — Фараонов решил, что я обратил внимание на них, а не на закрытые двери. Куклы улыбались мне с пола. Возможно, в комнате спала сестра. Могла ли она там спать? Тут как раз за окном задребезжали рельсы, проголосил гудок, и мимо понесся поезд. По квартире отчетливо разносился стук колес. Невозможно поддерживать тишину, если окна выходят на железную дорогу. Я уже передумал насчет того, что в комнате мог кто-то спать, теперь эта мысль показалась абсолютно дурацкой, продиктованной ореолом жутковатых слухов вокруг него. Подумать только. Я у Фараонова дома. Что я должен был чувствовать? Вопреки ожиданиям, я не чувствовал ни страха, ни восторга, ни паники, ни азарта. Это не было круто, не было опасно или поразительно. Я поймал в себе ощущение, что всё логично и идет так, как должно. Будто жизнь все это время готовила мне сюрприз, а я и сам его предчувствовал. Как когда заранее нашел в шкафу подарок, спрятанный родителями к Новому году. И это было странно. А Фараонов тем временем надвинул на ноги бело-синие тапки с аппликацией кораблика и пошел направо по коридору в дальнюю комнату, жестом приказывая мне идти с ним. С ума сойти. Фараонов носил дома тапочки. Я уже сбился со счета, сколько потрясений со мной случилось за сегодняшний день. Знал ли Васильев, что у Фараонова тапочки с корабликами? Мне казалось, такое никому не могло прийти в голову. И в его квартире пока не видно ни трупов, ни грудных детей, ни нижнего белья директрисы. Только странная полуживая комната, из которой не доносилось ни единого звука. Если там кто-то был, то почему никак не отреагировал на наш приход? В дальней комнате стояло две кровати, телевизор, стол и шкаф. И еще ящик с игрушками, наполовину вываленными на пол: маленькие розовые стульчики для кукол и сами куклы, куча фигурок из киндеров, всякие лоскуты, ленточки и мягкие игрушки с истертыми боками. Я представил, как он привел бы сюда директрису. Нет, это было слишком несуразно. Фараонов открыл створку шкафа и зашуршал целлофановым пакетом, не глядя на меня он сказал: — Куртку на кровать. Я послушался. Он сел на кровать с жестяной коробкой из-под печенья, в которой лежали нитки. Попутно он протянул мне флакон с перекисью водорода и пластырь. — Сделай как следует. Ванная в коридоре слева. Я ушел поливаться перекисью и заклеивать пластырем ссадины. Отражение в зеркале выглядело ещё хуже, чем прежде: нос постепенно превращался в свеклу, причем и по форме, и по цвету, а может, и по содержанию, губа тоже сильно раздулась, а внутри нее как будто что-то дергалось и щекоталось изнутри, под глазом, точно нежный розовый бутон, наливался фингал. Из крана вяло текла холодная вода. Если покрутить ручку с красным кружочком — получалась холодная, а если с голубым — тоже холодная. Холодная, сколько ни крути. Так и пришлось умываться холодной. На полочке под зеркалом стоял простой граненый стакан с четырьмя щетками. Одна из щеток ссохлась и пожелтела, как окаменелость, у второй щетина примялась по центру и торчала на две стороны, как раскрытая книга, третья была маленькая и с динозавриками, четвертая была красного цвета и обыкновенная. Когда я вернулся, Фараонов уже вовсю занимался курткой. Он сидел, закинув ногу на ногу, покачивал синим тапком на свободной ступне и сшивал порванный шов. Я так и замер в дверях, сжимая в руке бутыль с перекисью, глядя на то, как бодро игла скачет в его руках. Потом я машинально опустился на край кровати — знакомое, но давным-давно позабытое чувство захлестнуло меня. Я и не заметил, в какой именно момент это произошло, но, когда опомнился, тягостная ностальгия уже медленно вползала мне в живот из глубин памяти. Блеск иглы, мелькающей в проворных пальцах, ткань, которая срастается прямо на глазах и становится цельным предметом одежды. Я любил наблюдать. И эта любовь напомнила о себе незаметно, отозвавшись знакомым теплом в руках непредсказуемого и опасного Фараонова. Его пальцы и игла в них гипнотизировали меня, хотя я всеми силами сопротивлялся этой ненужной сейчас детской ассоциации. — Слушай, — я хрипло прервал молчание, чтобы окончательно не впасть в детство, — а тут ведь часто такое бывает? Ну, драки в этом районе. — Да, — ответил он, не отвлекаясь от шитья. — А ты часто побитых сюда приводишь? — Нет, — ответил он так, будто хотел ударить меня своим ответом. Я притих, поняв, что перегнул палку. А он помолчал и добавил: — остальные не такие как ты. Они не побегут к мамке жаловаться. — А я что, побегу что ли? — Я бы на твоем месте побежал, — он поднял глаза и коротко посмотрел на меня. Говорил он теперь утомленно, как о чем-то, что и так само собой разумеется как то, что за днём следует ночь. — Она ведь всё равно заметит, — пробурчал я и потрогал языком набухающую болячку на губе. — Ну естественно. Заметит. Я понял. Я мог говорить маме что угодно, но он сделал так, чтобы причин поднимать шум не осталось. Одно дело, когда ты заваливаешься домой полный страха и злости, весь в крови, избитый и изорванный, а совсем другое, если ты приходишь спокойный с парой обработанных и аккуратно заклеенных ссадин. Да потом, даже если захочешь, то все равно язык не повернется на кого-то жаловаться после того, как тебе так тщательно зашили куртку. Тут важно уже не то, что с тобой случилось, а чем закончилось. Как в плохом кино. Хорошая концовка способна сгладить самое гадкое впечатление. Мысли мои прервал сигнал сообщения из кармана куртки. Ни я, ни Фараонов не обратили на него внимания. Наверняка это писала Лиза. Я не отвечал ей уже по меньшей мере час, и она могла догадаться, что я все-таки пошел на эту встречу. И, скорее всего, она теперь боялась, что со мной приключилось нечто страшное, и ребята с Молодежного успели превратить меня в кровавую лужу. Хотя на самом деле обошлось без луж, но узнай она, что в действительности случилось, то решила бы, что была права. Убедилась бы, что правильно настаивала на том, чтобы я дал заднюю. И мне нужно было просить защиты у мамы, учителей, одноклассников — кого угодно, лишь бы не идти у Фараонова на поводу. Но я сидел здесь, на кровати с продавленными пружинами, изучал серые завитки на обоях, улавливал распухающим носом запах чахлой герани с подоконника, одним глазом любовался блеском иглы в проворных пальцах, пока второй тонул в болезненной мягкости фингала, и совсем не жалел, что оказался здесь. И я пока не хотел всё портить. Я знал: признаю её правоту — и тогда что-то обязательно испортится. Но в глубине души я уже слышал, как сообщения её голосом твердят мне: «я же говорила». Шов на спине снова сделался незаметным, и куртка приняла подобающий вид. Фараонов только принялся за карман, как телефон вдруг разразился звонком. Фараонов быстро протянул мне куртку, предоставив самому шарить по своим карманам. Звонок все голосил и голосил, казался несоразмерно громким в этой молчаливой квартире. Он разросся до гигантских размеров. — Выруби его! Я торопился, а оттого достал телефон, неуклюже путаясь в подкладке кармана. Да так, что Фараонов, кажется, тоже успел заметить имя звонившего на подсвеченном экране. Я замер, уставившись на черные пиксельные буквы. Лиза. Аппарат не унимался и дрожал нетерпением, надрывался в моей руке, всё звонил, звонил и звонил. Я не знал, что тут можно сказать, в каких словах с ней объясниться. Мы друг с другом так редко говорили по телефону, что я разволновался. Мне казалось неловкой жутью ей что-то сейчас объяснять, и втройне неловкой жутью — пытаться склеить такой разговор при Фараонове. — Ты оглох? — страшным голосом спросил Фараонов. Но я так и остался тупоголово цепенеть, не решаясь нажать ни зеленую, ни красную кнопку. Фараонов вдруг резко дернулся. Тапок с его ноги хлопнулся на пол. У меня выхватили телефон из рук, не успел я сообразить, что можно было хотя бы зажать динамик и приглушить звук. Он выключил его сам. Радикально. Он выдернул аккумулятор и со злости замахнулся, будто сейчас выкинет уже замолчавший телефон в раскрытую форточку. — Зачем так?.. — прошептал я в его затылок, заранее пугаясь лица, с которым он повернется ко мне. Он повернулся абсолютно безмятежным. Только в блеске его зрачка я уловил что-то новое. Осколок безумия, пробирающий до мурашек. Он невозмутимо отложил телефон подальше, будто взял его в заложники на время, забрал у меня куртку, закинул ногу на ногу и снова взялся за нитки. Только плечи его поднимались и опускались чуть резче обычного. И нога, с которой слетел тапок, осталась голой. Нет, он не был до конца спокоен. Я пытался углядеть, что же именно в нем изменилось. Пытался подметить более человечную реакцию, чем равнодушие, которое он старался демонстрировать. Я буравил его взглядом. Наверно, он это почувствовал. — Я просил тебя не шуметь, — немного погодя сказал он, прокалывая иглой ткань, — если не хочешь вылететь туда, — он кивнул на форточку. Я проглотил здоровенный комок злобы, обиды и смутного чувства, что меня предали, которое совершенно зря выросло из иллюзии, будто я гость в этом доме. Я не был гостем, я был случайным прохожим, пленником или вторженцем — но никак не тем, кого здесь хоть каплю уважают, с кем считаются. Я тихонько и невесело рассмеялся в кулак. Мне всё это вдруг показалось таким детским, игрушечным, смешным. И все его выходки, и его самопровозглашенная власть над всем и вся, и то, как старательно при всём при этом он зашивает мою куртку, как петелька за петелькой закругляется нитка. Он бросил в мою сторону твердый, но какой-то пустой взгляд. Моя разбитая губа, кажется, снова закровоточила от смеха и попыток его сдержать. Я давился и задыхался, старался не пустить свой клокочущий голос наружу. Вот он какой — Фараонов. Человек-действие. Я, кажется, даже почувствовал нечто сродни тому, что было тогда на физике, когда меня выгнали, и я стрельнул у него сигарету. На этот раз мне и вправду захотелось покурить. Оттого я и смеялся. — Дерьмовое у тебя чувство юмора. Меня его слова не успокоили и не напугали. Я продолжал в том же духе. А он воткнул иглу в ткань, освободил руки и замер, дырявя меня взглядом, похожим на сверло. Темные брови сдвинулись к переносице, глаза цвета холодной мути впивались мне в кожу, губы истончились и напряглись как перед атакой. Пришлось успокаиваться. От такого взгляда, возможно, могла завять герань на подоконнике, если долго на неё так смотреть. Может, потому она и стояла чахлая. И я, кажется, тоже начал увядать. — Заткнулся? Ну и расскажи, что такого смешного, — сказал он с тем же выражением лица. — Ничего. — Ничего? — Ничего. Он снова взялся за иглу. Мы молчали. Я уже не знал, что думать, просто ждал, когда же это кончится. Молчание стало куда более враждебным, чем в начале. Взгляд мой блуждал по полу, елозил по истрепанному, посеревшему от времени линолеуму. В конце концов, Фараонов поднялся с кровати и без слов передал мне зашитую куртку. Не сказать, что она выглядела, как новая, но шов тянулся аккуратный, не бросался в глаза. И не подумаешь, что сшивали его на коленке. Карман тоже не выдавал свое рваное прошлое, пока не приглядишься. — Спасибо, — кисло сказал я. Фараонов собрал нитки, иголки и ножницы обратно в металлическую коробку из-под печенья. — За что? Я не нашел, что ответить. Мне хотелось как-то отметить своё присутствие в этом доме. Стало обидно, что я уйду отсюда и сам потом буду с недоверием смотреть на собственное воспоминание об этой квартире. Закинуть бы монетку куда-нибудь на шкаф, куда никто не заглядывает, чтобы однажды сюда вернуться. Вот только зачем? Мне ведь не стало тут ни уютно, ни весело, ни интересно. Неприветливо закрытые двери, драные косяки, растрепанные куклы по полу. И Фараонов не стал для меня понятнее. В квартире полно старых затертых вещей, но как будто ни одна из них не принадлежала ему. И всё же у этого дома было что-то такое, что он мог бы мне еще дать. Или у меня, что я мог бы дать этому дому. Мы вышли в коридор. Только там он отдал мне обе половинки моего телефона. — Дорогу помнишь? — что-то изменилось в его тоне. Лицо не выражало волнения, а вот голос как будто бы дрогнул. Неужели и он чувствовал себя не в своей тарелке? Фараонов посмотрел на меня, сузив глаза и сжав кулаки. — Да, — ответил я уверенно, хотя подозревал, что соврал и на этот раз. Никто не сказал слов прощания. Я просто вышел, будто выбрался из логова зверя. Домой я зашел крадучись. Со спутанными мыслями. В голове у меня засела какая-то неправильная, неразумная досада, что телефон остался цел. Мама не встретила меня у порога, из кухни доносились голоса. Она была не одна. Пахло покупной едой. Свет я не зажёг, разуться в темноте не составило труда, не считая того, что я наступил на чьи-то башмаки, стоящие посреди порога — там, где мы с мамой обувь не оставляем. Я понадеялся в этой темноте сослаться на то, что хочу спать, ускользнуть к себе. — Слав, здравствуй, — из кухни выплыла довольная физиономия маминой подруги Анжелы. За ней вышла мама, веселая и, видно, наговорившаяся досыта: — Привет, разувайся скорее, пойдем за стол, там тетя Анжела с тетей Наташей салатов принесли. — Привет, — ответил я сразу им обеим и пока не показавшейся тете Наташе. — Свет-то включи, а то что ты в потемках там копаешься, — сказала мама. — И так нормально, — отозвался я грубее, чем хотел бы. Я кожей почувствовал, как мама напряглась, а её веселость встала под сомнение. Вовсе не такого сына она хотела бы демонстрировать подругам. Но что я мог поделать? Настроение просило завалиться в свою комнату прямо так, не раздеваясь, а приличия требовали каких-то нечеловеческих усилий: быть милым, смеющимся и дружелюбным. Поддерживать разговор, рассказывать о себе что-нибудь интересное или забавное и непременно связанное с выдающимися успехами — вроде как я не простой сын, а такой, каким можно гордиться. В последнее время успешно я разве что в проблемы влипал. Вот побывал у Фараонова дома. Это можно считать успехом? Я знаю, чего хотела мама: чтобы я если не влился в их женскую компанию, то хотя бы не портил вечер и предоставил бы ей шанс самой состряпать образ хорошего сына напоказ. Лишь бы я его не разрушал. А я тут со своими настроениями. — Я это, — мой тон сделался чуть мягче, — не хочу есть. Лучше уроки делать пойду. Голова болит что-то. Мама молчала. А вот Анжела взмахнула своими волосищами, забранными в тугой черный хвост, и принялась зазывать меня за стол так, будто бы я был её кавалером: — Ой-ой, какой серьезный. Ну смотри, а то тебе ничего не достанется. А тут конфетки. С коньяком, между прочим. Хочешь? Сегодня можно, мама разрешит. — Проголодается — придет, — мама, видно, хотела скорее вернуться обратно в ту атмосферу, которую я нарушил. И я был ей за это благодарен. Значит, можно было расслабиться, по крайней мере, на сегодня. Никаких неудобных вопросов. Никакого вранья. Нет, рассказывать небылицы о том, как получил болячки, синяки и почему испортил вещи — обычное дело. Но только когда знаешь, как сам к ним относишься. Когда знаешь, что именно правда, её легко и удобно скрывать. А здесь я не знал. И потому хаос в моей голове и требовал покоя. Завалюсь спать, и будь, что будет. Я утомленно шел по коридору. Предвкушал встречу с кроватью и тихонько радовался, что улизнул от шуточек Анжелы, маминых нереализованных надежд и приторного голоса тети Наташи. Как вдруг по вытянутому как кишка коридору разлился свет, а путь в комнату мне резко преградила открывшаяся дверь туалета. Оттуда вышла тетя Наташа. — Ой, Слав, прости, не ударила тебя? — Нет, — я замотал головой и попытался уйти из этого раздражающе-проницательного пятна света в спасительную темноту своей комнаты. Но конечно, она заметила. Моё лицо словно бы осветил здоровенный фонарь. — Ой, а что с тобой случилось? Слава! Мама видела? — Да, — я отмахнулся. — Видела что? — встревоженная мама подоспела из кухни. Черт дернул эту тетю Наташу засесть в туалете именно сейчас. Она стояла передо мной до противного участливая. Кто-то щелкнул выключателем, и большой свет резанул мне по глазам. Мамины руки повернули меня к себе. — Это что ещё? Ты что, подрался с ребятами? Вы ведь в футбол играли! — Ну не подрался. Просто упал. — Как так упал? Как можно так упасть и разодрать себе пол-лица? — Ничего не пол-лица. Споткнулся о мяч, а мне случайно по лицу заехали. Из-за маминого плеча высунулась Анжела. — Ой, красавец какой! — Это где вы так играли? С кем? На стадионе у семьдесят шестой? — строго спросила мама. — Ага. Ну там ребята… ты их не знаешь. Пришлось домой идти к одному там… пластырь вот дали. — Да хватит что ли, мальчишкам положено. Шрамы — они украшают. Может, из-за девчонки какой-нибудь подрался, а ты тут привязалась, — вмешалась Анжела. Явно немного пьяная и явно видевшая мои болячки не более, чем поводом для веселья. А мама точно не считала, что мальчишкам положены шрамы, или что она зря привязалась. — Не понимаю я таких игр. Что это такое началось?! Я знал природу её тревоги. Сквозь нее проступало нечто большее, чем простое раздражение. — Ничего не началось. Упал я неудачно. — Дай посмотреть, может, там что-то серьезное. — Да ничего страшного, мне, видишь, помогли. Пластырь вот дали… Уже и не больно совсем. — Брось ты, заживет, — проверещала Анжела. — На них как на собаках все заживает. Мама колебалась. Я умудрился-таки испортить ей вечер. Но салаты зазывающе пахли из кухни, а Анжела сумела превратить всё в балаган, так что мама сдалась. — Ладно, иди. Но если где-то заболит или плохо станет, скажи мне. Обязательно! Мы с тобой еще поговорим. Мы оба понимали, о чем она думает и чего боится, но названия ее страху в этой квартире никто никогда не давал. Нельзя было произносить этого вслух. Иначе страх мог показаться глупым и надуманным, а мы оба прекрасно знали, что он таковым не является. Ведь я сегодня и в самом деле посмотрел в лицо её самому страшному кошмару, он блеснул острым металлом в руке лысого. Наверно, будь ее воля, она бы перестала выпускать меня на улицу, но она и не могла этого сделать. Она ненавидела показывать, что она с чем-то не справляется, а оттого запреты показали бы обратное, показали бы слишком ярко то, что она хотела скрыть. Она растила сына одна, не вышла замуж во второй раз и ни с кем даже не сошлась. Она обязана быть сильной. И все видели ее сильной. Сильные не трясутся над каждой болячкой. А я видел, что от моих синяков у нее губы задрожали. Подробности подняли бы то, чего она боялась, а потому было проще всё это замолчать. Я чувствовал, что она не станет держать меня под строгим присмотром, но в тайне надеется, что я останусь сидеть дома возле нее. Стал бы я сварщиком как отец — и в душе ее настал бы покой. И я ушел. Упал на кровать. Попытался уснуть прямо так, но не смог. Пришлось вытаскивать телефон с кучей непрочитанных сообщений. Читать я их не стал, только мельком взглянул — как я и думал, все от Лизы. Я просто написал, что всё со мной нормально и что беспокоиться незачем, что я и тот парень — мы просто поговорили. Я знал, что она не поверит, но ей нечего будет возразить.