Фараонов

— Ого! Веселые у тебя выходные были, — с ходу заключил Васильев, как только мы встретились с ним перед уроками в школьной раздевалке. — Очень, — я, сонный и угрюмый, завязывал шнурки на ботинках, еле шевеля пальцами. — Это с кем ты так? Не с Саньком же? — он успел повесить вещи и теперь стоял надо мной и ждал, пока я закончу. — Нет, не с ним. — А кто? Кто-то со школы?.. — несмело предположил он. — Нет, — сказал я резче, чем следовало. — Ладно. Давай быстрее, пять минут осталось, а нам еще на третий этаж подниматься, — он деловито посмотрел на запястье, увенчанное громоздкими наручными часами. Таких часов он раньше не носил. Видно, задумывалось, что часы эти сделают его более модным. Ясно почему — Семенов носил такие же спортивные часы, больше похожие на какой-то прорезиненный массажер. И на жилистой Семеновской руке они смотрелись и дерзко, и аккуратно, и мужественно — в общем, здорово. А Васильев, когда с важным видом оголил своё поэтически утонченное запястье, облепленное грудой резины с часовым механизмом, показался смешным. Все в нем начало выглядеть преувеличенно: преувеличенно большие часы, преувеличенная деловитость, преувеличенно худые конечности, преувеличенно длинные пальцы и преувеличенная ямка на подбородке — будто он стал живой карикатурой на себя самого. — У тебя новые часы? — спросил я, вешая куртку и пакет со сменкой на крючок. — Ага. Как тебе? Я побоялся, что если я скажу правду, то сильно расстрою его. Вероятно, он мечтал об этих часах по меньшей мере пару месяцев. — Ничего так. Мощно выглядят. — Да, — он просиял. Кажется, он услышал, как дрогнул мой голос, но обрадовался, приняв это за зависть. Мы пошли от раздевалки к лестнице. — Ну эти еще не самые мощные. Там были и побольше, но маме они не понравились. Она сказала, что от такой тяжести рука отсохнет. Эти ей тоже не понравились. Посмотрела бы на других. Все же сейчас так ходят. Как ни старался, я не смог представить часов еще более уродливых и громадных, чем эти. Не знаю, почему, но меня подобные вещи оставляли равнодушным. Может потому что слабый неудачник с худыми запястьями в крутых часах на моей памяти никогда ещё не становился сильнее, популярнее или мужественнее. Подражающий всегда останется неудачником. А если ты крут, то нацепи хоть тапки с корабликами — крутым и останешься. Я не успел ничего ответить, потому что зазвенел звонок, и мы помчались по лестнице, перемахивая через ступеньку, на третий этаж. Урок биологии тянулся подобно червям, о которых мы писали конспект. Я вспомнил про воображаемого червя, живущего у меня внутри. Аскариды — белые скользкие паразиты, которые живут в человеческом организме и вырастают до тридцати сантиметров в длину. В основном они живут в кишечнике, чем заслужили смешки от одноклассников. Девчонки фыркали, наморщив хорошенькие носы. А я завис на картинках с червяками. Конечно, по-настоящему никаких червей во мне не заводилось. Но вот если происходящее со мной сравнить с болезнью, то больше всего это походило на подселенного внутрь червяка. Маленький и юркий, как крысиный хвост, он ползал, питался моими страхами и ждал своего часа. Он ненавидел школу и ненавидел разговоры в классе. Кажется, в Мельнице ему понравилось больше всего. И он слегка гордился тем, как одноклассники поглядывают на мое разбитое лицо. Хотя другая моя часть стыдилась и желала спрятаться от чужих взглядов. На перемене Васильев первым делом продолжил расспросы: — Так ты расскажешь? Что с тобой случилось-то? — Да так, прогулялся вечером по Молодежному. — Ну, если после Молодежного, то это ещё ничего, я думал, там сразу убивают. Или кусают, и ты в полнолуние становишься сам пацаном с Молодежного. Нет у тебя на шее ничего? — посмеялся он, но от моей унылой физиономии продолжать ему расхотелось. — Нет, — только и ответил я. — А за что хоть тебя так? — Да особо ни за что. Денег хотели. — Ну нифига себе. Гопнули что ли? Нет, ну Молодежный это, конечно, жестко. А что ты там делал? Гулять что ли пошел туда? Я бы гулять там не стал. Ну ты что, уснул что ли? А, ладно, не хочешь — не говори. Васильев как обычно утром был до тошноты бодр, а я клевал распухшим носом. Мама намазала меня на ночь какой-то вонючей мазью от синяков. Лицо наутро выглядеть лучше не стало, зато меня теперь преследовал этот сладковато-химозный запах. Все на меня пялились и шептались за своими партами. Независимо от моих слов официальная версия сложилась такова, что меня отделали десятиклассники с Саньком во главе. Ко мне подошел Семёнов и со скучающей позой, но любопытными глазами стал допытывать, что к чему. И даже когда я объяснил, что Санёк тут ни при чем, мне все равно никто не поверил. Или не захотел поверить. Туманная информация хуже усваивается, сколь правдива она бы ни была. А вот очевидная связь, которая напрашивается сама собой, пусть и ложная, подхватывается и разносится сплетниками на ура. Учителя как-то тоже вдруг стали в курсе. И классная руководительница отвела меня на серьезный разговор с просьбой указать виновника — у них ведь приличная школа, а измордованным ходить как-то неправильно. Это подрывает дисциплину. Портит имидж. А я поражался двуличности школьной администрации. Разбитое лицо — это неправильно. Вот то ли дело незаметный насвай, который месяц гулял по рукам. То ли дело пацан с Молодежного, посылающий весь школьный распорядок ко всем чертям и способный превратить любого здесь в фарш. Я не выступал за покой и порядок, просто выходило как-то несправедливо. Из-за меня поднялся такой шум, а он мог делать, что угодно. Чувствовал я себя актером плохого кино. Я мямлил и мямлил. И ни слова не сказал про Мельницу и компанию, которую там увидел. Васильеву я сумел втолковать что-то о пьяном парне, который хотел отнять у меня двести рублей, но говорил я так нехотя и вяло, что тот, кажется, надулся. Остальные сочли, что я просто какой-то странный. Слова учителей летели мимо моих ушей. Вместо того, чтобы впитывать знания, я шел навстречу чему-то роковому, сам еще не понял, чему. Если представить, что весь класс стоял бы на промерзшей реке, то моя льдина дала трещину и отделилась, унося меня течением в неведомую даль. Одноклассники болтали, смеялись, а я смотрел сквозь них. Знал ли кто-то из школы о Мельнице? Звал ли туда Фараонов кого-то еще? Был ли кто-то в его квартире и нюхал ли, как пахнут комнаты? Разговаривая так нечетко и уклончиво, я сам сглупил, когда отмахнулся от классной руководительницы и сказал, что подрался случайно на улице. Тогда как одноклассники твердили про Санька. Она слышала обе версии. Потом она позвонила маме, чего я совсем не ждал. И, конечно, ничего ни у кого не сошлось, потому что мама заявила, что я упал на футболе. Вскоре и сам Санёк узнал, что он разбил мне лицо, и был крайне ошарашен этим фактом. Нас обоих отправили к директору. Потому что в приличной школе директор с трепетом уделяет внимание каждому случаю, когда ученики серьезно конфликтуют между собой. Директор обязан разобраться во всем досконально и не допустить повторения ситуации. Он обязан разрешить все мирным путем, потому что школа — наш второй дом. И все желают тут жить дружно. Примерно так начала Людмила Николаевна свою речь, когда я зашел в директорское логово. Санёк уже сидел там, понурив голову и бросая на меня красноречивые взгляды, говорившие, что одно неверное слово — и мне конец. Я его не боялся. Я боялся, что мне так никто и не поверит, и придется выдать правду. А в пересказе это звучало бы до того глупо, путано и наивно, что я сам бы себе не поверил. Что бы я сказал? Я поехал вечером в поселок Молодежный, в Мельницу, о которой обмолвился Фараонов. Поехал, чтобы встретиться там с Фараоновым, который непонятно откуда узнал про несуществующее дело. Чтобы он, быть может, рассказал бы мне, почему ко мне прицепился Санёк, чтобы если Фараонов имеет ко мне претензии, то лучше бы высказал их сам, а не через Санька. А за этим ли я ехал? И виноват ли я, что ко мне прицепился пьяный Фараоновский приятель? В итоге директрисе я рассказывал только это: нарвался на типа, который хотел отнять деньги, я не отдал, получил по лицу. Но проблема этим не исчерпалась, потому что наши с Саньком пререкания зачем-то всплыли на поверхность. — Так, вы утверждаете, что не он вас побил. Но ребята говорят, что он к вам приставал, это ведь правда? — она сидела за столом, чересчур жизнерадостная и официальная. Её белокурые волосы, не доходящие до плеч, лежали воздушными волнами. Светлый кремовый пиджак и такого же цвета юбка облегали стройную для её лет сорока фигуру. И на лице её сохранялась живость, присущая людям с острым умом. Мне не нравилась мысль о том, что она наверняка дотошна и в самом деле захочет разобрать ситуацию по полочкам, вместо того, чтобы просто накричать на нас двоих. Обращение на «вы» мне тоже не понравилось. Не зря все её прозвали Людкой. Кличка не унижала её, но сбрасывала с пьедестала официоза, на который она сама себя ставила. — Не приставал, — сказал я. Я разглядывал окно позади директорского стола. То самое окно, которое разбил Фараонов. Ни следа брошенного стула я там, к сожалению, не разглядел. Ни царапинки на белоснежности подоконника. Только два цветочных горшка: аккуратненький кактус и уродливый разлапистый алое — они всем своим домашним видом врали, что всё в этом кабинете всегда было спокойно. А не бросить ли стул и мне тоже? Уж тогда-то я точно не стану жертвой. Тогда и обо мне будут ходить страшные слухи. Я так и смотрел директрисе за спину, всё больше отстраняясь от разговора. Так и видел, как хватаю стул и кидаю его в каком-то сантиметре от её белой налаченной прически. И они с Саньком бледнеют, оглушенные дребезжаньем осколков. И они вскакивают, пятятся от меня, в панике выпучивают глаза. А в моей голове была бы лишь блаженная пустота. Я стал бы таким, как он. Я не смог придумать, какие на самом деле должны быть мысли у тебя в голове, когда разбиваешь окно. Какие мысли были у него? Как он остался безнаказанным? Я-то уж точно, разбив окно, разбил бы и своё светлое будущее — потому что для меня это не могло закончиться личным графиком. Это закончилось бы скандалом, приводом в милицию или психиатру, исключением. Конечно, я не такой. И настоящих причин бить стекла нет. Но мне было приятно думать эту мысль как тайное противоядие против этого стыдного разговора. Знали бы они, что творится у меня в голове, сразу бы поняли, что я не так прост, как им казалось. Так я себя утешал. Так я поднимался в собственных глазах до человека, с чьим мнением необходимо считаться. — Александр, а вы что скажете? Были у вас какие-то разногласия? — Нет, — процедил Санёк. — Как это нет, если ученики утверждают, что вы вели себя агрессивно по отношению к Вячеславу. — Да кто говорит? Откуда это взялось? — Александр, я спрашиваю и жду, что мне ответят честно. Фактов достаточно, нет смысла врать сейчас. — Не вру я… — он прятал глаза, смотрел в пол. Дураку понятно, что он врал. А уж Людка ни на секунду ему не поверила. — Вы понимаете, в каком вы положении? Это ваша не единственная провинность. Если вы еще и будете продолжать врать… — она театрально вздохнула. Вздох ее состоял из наигранного сожаления. — Я имею все основания разорвать договор между школой и вашими родителями. Вы не соблюдаете устав. А учебный год только начался. — В смысле не единственная? Когда я нарушал порядок? — он побледнел, выпучил глаза и как-то странно задергался. — Не надо сейчас строить из себя. Так будете вы на этот раз говорить, что случилось на самом деле или нет? Уж поверьте, признаться будет лучше, — говорила она спокойным и мягким голосом. От этого недосказанный смысл слов делался жестоким и страшным. — Ну… было пару раз. Но несерьезно! Только так, чуть-чуть поддразнивал его и всё. Чтобы не лез, куда не просят. — Как именно? Вы дрались? — Нет. Толкал, в туалете запирал… — Вячеслав, это правда? Что-нибудь еще вспомните? — Правда. Но вроде нет, — под её взглядом пришлось сдаться, — мелочи… бумажки за шиворотом. Кеды на проводах. — Но я его не трогал! Не бил это точно! — выпалил Санек. — Не бил, — я кивнул. Давно я не чувствовал себя более жалким. Даже под кулаками лысого я не казался себе таким слизняком, как здесь, в директорском кабинете. Просто несчастный затравленный неудачник, которому только и остается, что лепетать о пережитых унижениях. — А где это случилось, если не в школе? — спросила она меня уже не таким мягким тоном. — На улице. — Где на улице? — Ну, вообще далеко. В другом районе. В Молодежном. — Понятно. Вячеслав, выйдите ненадолго, подождите снаружи. Я вышел. Табличка на двери пугала строгим шрифтом и надписью «директор». Кажется, она только для того и висела, чтобы пугать. В той школе меня ни разу не вызывали к директору. А теперь вроде я и не был в чем-то виноват, чтобы трястись перед этой дверью. Но чувствовал я себя, наверное, ещё хуже, чем провинившийся Санёк. Лучше бы так, как он. Лучше бы вызвали, потому что ты оборзел и обидел кого-то, чем потому что обидели тебя. Но ещё лучше оборзеть настолько, чтобы тебя не вызывали вообще. Лучше, когда Людка с улыбкой провожает тебя к себе как давнего друга. Санёк вышел, глядя в пол, но скорее озадаченный, чем подавленный. И бледность его прошла. Он посмотрел на меня и процедил сквозь зубы: — Заходи. Показалось, что он смотрит не очень-то враждебно. Я зашел, уже не совсем понимая, что еще от меня тут хотят. — Ну вот, я думаю, проблема между тобой и Александром исчерпана. Если вдруг тебя опять будут поддевать, не бойся подойти к учителям или даже ко мне, — мне не понравилось, что со мной она вдруг перестала говорить на вы, как бы искусственно создавая тем самым атмосферу глубокого доверия по сравнению с ей же устроенным официозом. — Ага. — Как тебе в нашей школе? Не считая этой ситуации. Освоился? — Нормально. Привык почти. — Учителя хорошо о тебе отзываются. Правда, говорят, иногда в облаках витаешь. — Наверное, — пробормотал я, желая поскорее прекратить этот цирк. Вот зачем надо было делать вид, что она справляется у учителей, как идут мои дела? Она час назад и имени моего не помнила. — Ничего. В классе твоем хорошие ребята, способные, спортивные. Вольешься скоро в коллектив — и все будет хорошо, — она отвернулась, достала какой-то листок и сказала: — но всё-таки. Я надеюсь, то, что с тобой случилось в Молодежном — просто несчастный случай. Думаю, ты и сам прекрасно понимаешь, что не стоит ученику такой школы, как наша, лишний раз искать приключений в нехороших районах и нехороших компаниях. Правда? — А… Как же!.. — вырвалось у меня. Но я тут же остановил себя. — Да-да. Я понимаю. Случайно это вышло. Она сделала вид, что проигнорировала мой выпад. Только черканула что-то себе на листочке. — Тебе, как новенькому, сейчас главное сосредоточиться на учебе и брать пример с лучших наших ребят. Мы друг друга поняли? — Да. — Это точно? — Да. Меня отпустили. Вернулся я в класс еще более мрачным, чем уходил. Но никто, кроме Васильева, уже особенно не хотел вникать в подробности того, что со мной только что было. — Ну что? — спросил он, как только я сел за парту. — Да ничего. Или Санёк оставит меня в покое, или начнет приставать еще сильнее. — Да куда уж сильнее. А после той истории с насваем ему точно надо сидеть тихо. Его там отчитали? — Вроде того. Но не за это, — я наставил палец на свое лицо, — а за всё то. Ну, ты понимаешь. Причем я ни на что не жаловался. Класснуха, наверное, Людке рассказала. Людка начала допытываться. Санёк сам потом признался, что лез ко мне. — Ого, вот это тебе подфартило. Если бы ты не сходил в Молодежный, то Санёк так бы и продолжал. А теперь всё. За дело получил. Счастливый конец, можешь жить долго и счастливо, спать спокойно и всё такое, — он хихикнул. — Ага, ну и что дальше-то? — В каком смысле? — Что бывает после счастливого конца? — А что? Титры. — А с людьми? — Да ты что? Это же шутка была. Люди живут счастливо до старости. Или что-то в этом духе. Ты что прицепился? — Ничего. Забей, — сказал я. И подумал, что никакого покоя быть не может. Счастливый конец — это обман. Конец всегда один. И может подстеречь тебя в любой подворотне, когда ты верил, что можешь жить долго и счастливо и спать спокойно. На уроке английского ко мне на парту приземлилась бумажка. Она прилетела со стороны окна. «Как настроение?» — вопрошала она. Похоже на издёвку. Я повернулся с желанием харкнуть в лицо тому, кто это написал. Аня Чижова, до этого пристально глядящая на меня, вдруг отвела взгляд. А потом смущенно и опасливо улыбнулась мне, как будто я должен был сейчас вершить суд, а она хотела, чтоб я вынес приговор в её пользу. Я снова глянул в записку. Аня, наверное, нервничала, когда выцарапывала её. Буквы плясали с нарочитой небрежностью. Что она хотела узнать на самом деле? «Настроение, как будто у меня разбито лицо, и все на него пялятся, а что?» — ответил я. Я видел, как она раскраснелась и беззвучно засмеялась в кулачок. «Просто интересно. Больно было?» «Не очень». На том тема исчерпала себя, и записки вроде бы кончились. Но на физике послание от Чижовой снова оказалось у меня на столе. Васильев с завистью поглядывал на эти послания. Хорошо, хоть это не Катя мне их писала, а то бы он, наверное, отказался со мной сидеть. «Скучаешь?» «Урок скучный. Немного». «Я тоже. А ты знаешь, что у нас скоро дискотека в школе будет?» «Не знал. А когда?» «Через две недели. Ты хочешь пойти на дискотеку?» «Не знаю. Не люблю танцы». «А почему? Мне бы хотелось, чтобы ты пришел. Я хожу на бальные танцы. Заметила, что у тебя фигура танцевальная». «Танцы — это не моё. А ты, думаю, ты танцуешь хорошо. Насчет дискотеки я подумаю». «Спасибо. А кого бы ты пригласил на медленный танец на дискотеке?» Я, мягко говоря, не ждал такого. Я думал, ей просто любопытно узнать, какую-нибудь подробность про то, как я побывал у директора или кто разукрасил мне лицо. Но такое — я засомневался, не шутит ли она. Оглянулся — она смотрела в окно, наверняка, предчувствуя, что я оглянусь. Она не хотела встретиться со мной глазами. Зачем она так пишет и почему именно сейчас, когда я особенно жалок, и вид у меня, как у дворового пропойцы. На шутку это не тянуло. Слишком усиленно она прятала глаза, слишком часто оглядывалась на окно. Я наблюдал лишь её длинные растрепанные волосы цвета проволоки, собранные в хвост. Уши её розовели на фоне бледности кожи. Понятно, почему я. Она была не из крутых девчонок, а из вечных середнячков. Носила одну и ту же блузку каждый день — посеревшую от стирок — и юбку, которая заканчивалась там, где начиналась непривлекательность — чуть ниже колена. Я догадался, что она не любит футбол. И не любит Васильева, который притворялся, будто любит его. А мне только что при загадочных обстоятельствах разбили лицо, я не радел за футбол и тоже не из крутых. Меня она особенно не привлекала ничем, кроме веснушек на предплечьях. И медленные танцы я хотел бы танцевать или с Лизой, или ни с кем. Но что-то неприятно укололо меня изнутри, когда я подумал о Лизе. Какая-то беспричинная обида. Да, я обижался, что она не поддержала меня с походом в Мельницу. И что она считает, будто мне надо прятаться и убегать от таких, как Фараонов. Я не винил её прямо. Но и общались мы в последние дни как-то натянуто. Я рассказал вкратце о случившемся и, естественно, она решила, что я сделал большую глупость. Я и сам не понимал своих поступков. Но её непонимание было обиднее, чем свое собственное. А теперь записка, намекающая на медленные танцы с Аней Чижовой. Лиза расстроилась, что я пошел в Мельницу. Аня Чижова не знала про Мельницу. Лиза ужаснулась побоям. Аню Чижову впечатлили побои. Лиза советовала просить помощи. Аня Чижова не советовала ничего. Лиза спорила со мной. Аня Чижова хотела меня понять. Нет, я не сделал никакого выбора. Просто вывел на бумажке: «Может быть, тебя», — и передал Ане. Я уверил себя, что надо её обнадежить, лишь бы не обидеть её трепетные чувства, которые она так отважно сегодня собрала в кулак, чтобы решиться написать мне. Меня порадовало её внезапное внимание посреди дня, похожего на тину, в котором я сам себе казался маленьким неразумным головастиком. Но в груди пританцовывало тихое злорадство. Оно ехидно улыбнулось моим ртом, послало насмешку невидимой и слишком прозорливой Лизе. Как я ей отомстил! А потом сладкое злорадство улетучилось. На его место пришло чувство вины. Оно въелось в лёгкие и чуть не задушило меня насмерть. Аня написала: «Ты мне нравишься». Я не смог ничего ответить. А потом всё сделалось ещё хуже. Васильева вызвали к доске, где он, как обычно на физике, не смог даже правильно записать условие. Физичка — озверевшая и злорадствующая, ощупывала глазами класс в поисках новой жертвы. Не иначе как мое злорадство перепрыгнуло к ней. Как раз в самый неподходящий момент на глаза ей попалась наша записка, которую физичка с удовольствием отняла. Отчитывала она меня долго. Не выгнала. Записку положила на свой учительский стол, откуда её в конце урока стянул Антон, сидящий за первой партой. Мне пришлось краснеть, но не так сильно, как Чижовой. Антон громко декламировал дурным голосом каждое наше слово под дружные аккомпанементы смеха, пока я не подошел и не выхватил у него несчастный листок и не порвал его на миллион кусков. Антон поднял руки в знак примирения. Ну да, все же просто играют. Аня, наверное, расплакалась бы, если бы все вокруг не смеялись. А она привыкла не отбиваться от большинства. Даже если приходится смеяться над собственными чувствами. В конце концов нас окрестили любовниками. А Чижову назвали шалуньей. Беззлобно. Я всерьез задумался над тем, чтобы оборзеть и начать обижать. — Ты, блин, сегодня трижды везучий! — Васильев хлопнул меня по плечу, когда мы вышли из класса. — Издеваешься что ли? — Нет, ну смотри. Санька наказали — это раз, Чижова тебе стала кидать любовные записки — два, а теперь весь класс узнал, что она к тебе неравнодушна — три. Если секрет успеха в том, чтобы тебе разбили лицо, то так и быть. Я готов. — Санек может разозлиться от этого еще сильнее. А Чижова мне не нравится. — Ну и что? Отвечал ты ей, как будто вы скоро замутите. — У меня есть девушка. А Чижова… я просто не хотел ее обидеть. Она мне не нравится в таком смысле. Но так-то она вроде хорошая. — Откуда у тебя девушка взялась?! — он, кажется, даже рассердился. Он-то считал меня за своего — за почетного члена клуба неудачников по части отношений. Это лучшим в классе положены девочки, а нам нет. Только вот в семьдесят шестой я не был аутсайдером, как здесь, а в лагере тем более. Туда понаехало много пригородных ребят, а потому я, как городской, выделялся. — Мы летом были вместе в лагере. Теперь переписываемся. — Ааа, блин, в лагере, — протянул он с завистью. — Да, мне друг тоже как-то рассказывал такое про лагерь. Ну, там как-то проще замутить. И что вы уже того? — Что? Нет. Нет-нет. Нет! — Фух, ну хоть так. А то я уже подумал, что слишком много о тебе не знаю. Друг у меня во дворе рассказывал, чем он в лагере занимался, вот я и подумал. Конечно, я думал о ней в том самом смысле, в каком думают о девушках. Я мог тысячу раз себе это представлять. Но я знал, что в реальности, окажись я перед ней в таком уязвимом и стыдном состоянии, я бы не смог сделать всё так, как хотелось. Поэтому фантазии мои даже не посягали на то, чтобы воплотиться в реальность в обозримом будущем. Мои мысли о Лизе были больше умствованием, чем прорывом страсти, и начинались с любопытства и праздного вопроса: а что, если? — Лиза не такая. И живет она километров за двести отсюда. В поселке. — Ну все равно. Теперь будет две девушки, значит! — посмеялся он. — А ты что бы стал делать, если бы Аня тебе такое написала? — Ну, Аня… да не знаю. Она нормальная. Но слишком рыжая. И какая-то вся никакая. — А если бы Катя? — поддразнил я. Васильев нервно улыбнулся, пряча глаза. — Она бы такого никогда не написала. Как думаешь, что она про меня бы сказала, если спросить её? — Что у тебя часы, как у Семенова, но ты не Семенов, а потому не в её вкусе. — Тихо, чего так громко, — шикнул он, хотя услышать нас могли только младшеклассники, толпившиеся у кабинета. Наши уже ушли. Мы вечно выходили из класса последними, потому что Васильеву обязательно надо было собирать все ручки и линейки в пенал. Он засовывал каждую в специальную петельку, и делал это настолько же тщательно, насколько и медленно, — Ну конечно. А чего часы? Я такие захотел еще до того, как Семенов их носить начал. Так что, думаешь, с Катей у меня шансов никаких нет? Я развел руками. — Шансы всегда есть. Ты фильмов что ли не смотрел? Сам же говоришь, счастливый конец, все дела, — я попытался его подбодрить, сам не веря своим словам. — Можно вон, как Чижова, записку написать. — Неа. Никогда в жизни я бы не написал ей никакой записки. Вот за это Чижову уважаю. Он заметно скис. Я до сих пор так и не понял, почему вдруг такой как он вздыхает по Кате — громкоголосой спортивной девчонке, чья лодыжка в обхвате больше, чем его две. — А почему именно Катя? Я как-то не могу себе представить, как бы вы общались, что бы делали вместе. Почему, например, тебе не нравится кто попроще. Теперь он раскраснелся. Хоть что-то общее у них было — Катя тоже легко краснела. — Ну, мы-то с первого класса вместе учимся. Сидели в начальной школе за одной партой. От нее пахло вкусно всегда. И она такая… не то, что Чижова. Катя если смеется, то смеется, если злится, так злится. Чижова вот наоборот — бледная какая-то, хоть и рыжая. Чем больше он говорил, тем безнадежнее казалась его влюбленность. — Но есть же другие. По-моему, чем вот так молчать, уж лучше написать. Или сразу стулом по голове. — Эх. Легко тебе говорить. Так мы высидели все пять уроков. Но домой не хотелось. После того, как классная позвонила маме и развенчала версию про синяки, появившиеся на футболе, радушного семейного ужина ждать не приходилось. На этот раз назревал скандал — несомненно. Я специально оттягивал приход домой, а потому прошатался после уроков с Васильевым по магазинам сколько мог. Мы сначала искали какую-то ручку с особым стержнем, а то он жаловался, что все обыкновенные перестают у него писать, стоит ему дойти до низа страницы, хотя стержень оставался полным. Мы даже окрестили эту странность болезнью гусиного жира на руках. Потом мы шатались по торговому центру в отделе с дисками и приставками. Прикидывали, какие из последних вышедших игр пойдут на наших компьютерах. Компьютер Васильева, как оказалось, тянул много больше, чем мой. Но темы для разговоров быстро иссякли, дальше медлить было некуда. Рассеянный и нервный, я поехал домой, мысленно репетируя оправдания. Мамино негодование кинулось на меня с порога. — Слава, иди руки помой и подойди сюда. Я медленно-медленно стаскивал куртку. Потом так же медленно мыл руки. Так, что никакие реальные аскариды мне не грозили. На кухне мама не стала ходить вокруг да около, а сразу спросила в лоб: — Значит, ты решил мне врать? — Нет. На столешнице лежала свежекупленная пачка пельменей. Мама, видно, недавно вернулась с работы и не успела еще сварить их. — А что это тогда? Как, скажи, пожалуйста, я должна реагировать, что думать, если мне звонит твоя учительница и говорит, что тебя то ли избили в школе, то ли ты подрался на улице, и ни слова ни про какой футбол. Уж по-моему, ты заврался. — Просто времени не было все рассказать. Гости у нас были. — А потом? На следующий день. Что, язык отсох? Я же тебя спрашивала. Ты мне, значит, про футбол, им — про драку, а я потом как дура оправдываюсь. Мол, нет, я знаю, где бывает мой сын. А выходит, что нифига не знаю! Мало того, что шляешься черт знает где, так потом еще врешь в лицо и не краснеешь. Ты почему так себя ведешь? — Ни почему. Ничего страшного же не случилось. — Ничего страшного? А что, по-твоему, страшное? Когда башку совсем разобьют? До тех пор молчать собрался? Да только вот поздно уже будет, когда разобьют! Мне нечего было ни возразить, ни ответить. Я остекленевшим взглядом следил за тем, как переливается тонкая золотая цепочка с крестиком у мамы на шее. — Ну и? Что ты молчишь? Оглох? Я с тобой разговариваю! Отвечай, где ты был. Что за драка? Кто к тебе пристает? Что за хулиганы у вас там в школе, на футболе или где? Или мне опять учительнице звонить и от неё все последние новости про тебя узнавать? Будешь в молчанку играть — я завтра же приду в школу и сама разберусь. — Да никто ко мне не пристает. Я со всем уже сам разобрался. Мне не пять лет. Тогда в пятницу у меня просто денег хотели отнять. А я не дал. Вот и всё. На столешнице около раковины таяли замороженные пельмени. Мама расхаживала по кухне, активно жестикулировала, а ее пышные черные волосы тряслись от каждого движения. Я стоял, оперевшись о столешницу. На скатерти прощупывались крошки, я катал их под пальцами до тех пор, пока они не превращались в пыль. Потом нащупывал новые, измельчал их тоже и так по кругу. — Вот не надо мне говорить, какие мы взрослые. Кто это сделал? Где это случилось? — Рядом с футбольным полем. Уже после того, как погулял, по дороге на остановку. Подошел пьяный какой-то парень. Незнакомый. Сказал дать ему двести рублей. Ну, я отказался. А он кинулся на меня, я отбился. Он отстал в итоге, — на этом, кажется, я исчерпал запас терпения, крошек не осталось, и я тер уже просто пальцы о скатерть, заставляя их нагреваться, и потихоньку закипал от маминого крика. — Кошмар какой-то! Каких только придурков по улицам не ходит. Но ты-то поумнее, ты-то знаешь, что может случиться, мог бы быть повнимательнее. Как его звали и как он выглядел ты, конечно, не в курсе, да? По горячим следам можно было найти его. — Откуда я могу быть в курсе? Темно было. Да и вообще, успокойся. Негде его искать все равно. Ты что, на улице караулить бы стала? И тем более, он же не сделал ничего такого ужасного. Ну, я ведь тоже его побил слегка… так что… — Может, и стала бы. А ты тоже хорош: придурок пьяный к тебе пристал, таких за километр обходить надо, а ты и сам в драку полез. За себя постоять — это правильно, но во всем меру надо знать. Пьяный попался — кто знает, что на уме. С головой-то дружишь вообще? Отдал бы ему эти несчастные двести рублей, пусть подавится. А ты взял и сам, как хулиган какой-то… Как же достали эти поучения. От таких слов мне захотелось лишь сделать все наперекор. Если сожаления о драке с лысым у меня и были, то теперь не осталось ни малейших. Если раньше я был вроде против мордобоя, то в этой ссоре я стал тем, кто обеими руками за. Ссоры никогда не дают сохранить нейтралитет. Либо ты за черное, либо за белое. Даже если обычно ты за серое, то в ссоре, когда твой оппонент выбрал белое, ничего не остается, кроме как защищать черное. И вот ты уже невольно становишься его рьяным сторонником. Скорее всего, если бы мама ругалась за то, что, к примеру, я не могу постоять за себя и избегаю драк, то я бы с жаром рассказывал, какое это зло — драки. — Ты описываешь, как должно вести себя какое-то чмо. Я таким быть не собираюсь. И как мне вести себя, по-твоему, надо было? Я что, Нострадамус, чтобы знать, где будет придурок, а где нет. Или мне нужно было не драться, а на помощь звать. Кричать: «Караул! Милиция! Грабят!» Давай я сам буду решать, как вести себя с придурками. — Прекрати паясничать! Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю. Хочешь сгинуть в какой-нибудь подворотне, как твой папа? Ты этого добиваешься? Неужели, она припомнила папу. Неужели сейчас. — При чем тут он? — Да притом! Умные на чужих ошибках учатся. У тебя перед глазами пример был. Сколько ему сказано было: не ходи ночами пьяный, плохо это кончится. Нет, на всё он наплевал. Вот и результат. И ты такой же. — Я не такой же! Я ненавижу эту вашу сварку, и шить не умею — руки у меня из жопы, и рыбу ловить не стану, и на охоту не пойду, и подруг твоих веселить не буду. И меня не убьют какие-то уроды в подворотне, только потому что так убили его. — Ты глупый баран. Сам не знаешь, что несешь. Баранье упрямство в тебе играет отцовское. Его не просто так убили. За упрямство его и наказали. Всю жизнь как баран. И ты туда же. У меня загорелись щеки, в районе желудка вспыхнуло пламя. Она нарушила правило. Она знала это и наверняка потом крепко пожалела. Нельзя говорить об отце вот так. Но было поздно. Я не мог стерпеть ни её злого тона, ни сравнения себя с отцом, ни ее затаенной обиды на его смерть. Она перешла за край дозволенного. И я последовал за ней. — Как ты можешь? — медленно и раздельно произнес я, поднимая глаза на её сведенное судорогой гнева лицо. Чужой голос сидел у меня в глотке. Я уже говорил таким голосом однажды на физике. Тогда меня выгнали. — Ты вообще знаешь, кто я такой? Я не он. Я не буду повторять ни его жизнь, ни его смерть. Я сам решаю, как поступать. А если я хочу драться — я дерусь. Я услышал свое сердцебиение. Наступившая тишина убила все чувства, кроме ощущения тяжело бьющегося комка в груди. Маму будто оглушило. Уголки её губ дрогнули и на секунду загнулись вниз. Но она тут же собралась с мыслями, шумно вдохнула, высоко задрав подбородок. Выдохнула. Что бы она теперь ни сказала — было уже поздно. Меня обступало одиночество. Ужасное, липкое, черное. Чем сильнее проявляешь себя, тем более одиноким становишься. Стоит дремлющей силе проявиться, как моментально вокруг вырастает стена. Родная мать тебя отвергает. И родная квартира. И родной мир. Физичка правильно сделала, что выгнала меня тогда. Наверное, что-то более мудрое подтолкнуло её к этому — не истеричный разум, а первобытный инстинкт. Я тогда вмиг сделался чужим всему и вся, классная комната со всеми её обитателями не смогла меня терпеть, а я не смог бы стерпеть ее. Поэтому я ушел. И сейчас я должен был сделать то же самое. Само тело просило меня уйти. Случился разлад. Чернота топила меня в себе. — Думаешь, я не вижу? Думаешь, я слепая и не знаю, что ты не он? — произнесла она успокоенным мертвым голосом. — Его убили пьяные уроды, а он в жизни побольше тебя повидал. Ты думаешь, умный стал? Нет. Ты безответственный лентяй. Черствый грубиян. Тебе до него расти и расти. Горло со вновь обретенным сильным голосом вдруг наполнилось какой-то тиной. Стало тяжело дышать. И ничего не хотелось, кроме как заставить маму чувствовать то же. Пусть ей тоже станет плохо. Пускай мы задохнемся вместе. — Да пускай так. А ты ещё хуже. Ты всех обманываешь. И папу ты не любила. — Замолчи! — она швырнула в меня кухонным полотенцем. — Как ты со мной разговариваешь? Я твоя мать! Я молча развернулся и вышел из кухни. Она побежала за мной: — Куда ты идешь? Я молчал. — Слава! Тишина, коридор. Я схватил с вешалки куртку. — Куда ты собрался? Мы не закончили. И я пока еще за тебя отвечаю. — На улицу. А у тебя там пельмени варить пора. Скоро в кашу превратятся. — Ты теперь назло мне делаешь? — Баранье упрямство, — я пожал плечами. Она уже собралась перегородить выход и наверняка приготовилась сказать, что никуда меня не пустит, но я ее опередил: — Меня гулять позвали сегодня. Ты же сама мне говорила, чтобы за компьютером поменьше сидел. Нам в школе рассказывали, что в нашем возрасте надо почаще проветриваться. Иначе будешь говорить много лишнего и испортишь отношения с близкими. Она непонимающе смотрела на меня. — Кто позвал? — Никита Васильев. — И как тебя после того раза отпускать? — Я уже рассказал, что тогда было. Это случайно вышло. Меня сегодня Никита ждет. Драться ни с кем больше не буду. Потихоньку она остывала и понимала, к чему я клоню. Она знала, что и сама наговорила много лишнего. В моих словах был смысл, хоть она и не желала соглашаться со мной. Может, другая мама на ее месте и не пустила бы меня никуда. Но моя не умела долго противостоять агрессивной твердолобости и прогнулась так же, как прогибалась раньше в ссорах с отцом. Я случайно победил. — Чтобы в десять был дома как штык. — Угу. Я сунул ноги в школьные ботинки, подмяв под пятки задники, сгреб в ладонь мелочь с тумбочки и вылетел вон из квартиры. Чернота чуть меня не задушила. Уверенность сделала меня более несчастным, чем когда в детстве меня случайно заперли в кладовке детского сада. Страх навсегда остаться одному давно не подбирался так близко. Почти как тогда в пустой грязной кладовой в компании швабр. Я был один. Я вспомнил о человеке, который, кажется, все время живет в этом состоянии. Его внутренняя сила работает на полную мощность и оглушает окружающих. Он живет за стенами. Как он научился так жить? Я сказал маме, что в школе нас учили справляться с эмоциями. Чушь. Я сам ни секунды не верил, что прогулка меня остудит. Не от скандала я бежал. Я уходил от чуждости стен. Но разве я имел право жаловаться? Мама рано или поздно перестанет злиться. У меня еще была понимающая девушка — Лиза. И участливый друг — Васильев. Приняли ли они бы меня таким, как сейчас? А каким — я и сам до конца не знал. Я знал только, что не стану прятаться за маму. И я не такой как отец. Если придется, то я справлюсь с какими-то придурками. Я перестану их бояться, тогда они мне ничего не сделают. Ну, а если нет, то пускай. Пусть я сгину на улице, но это будет мой выбор. И моя ответственность. Уж лучше, чем трусливое спокойствие. Я не хотел сидеть и трястись возле мамы, пока Фараоновы живут жизни. Вот, во что я верил. Я не успел и сообразить, что делаю, и уже оказался во дворе. Там как следует надел и зашнуровал ботинки, застегнул куртку и пошел. Правда, идти было некуда. Злой противный ветер дул в лицо, по небу бежали тревожные облака. Я даже не знал, сколько сейчас времени, потому что улицу сковала серость и предчувствие темноты. То ли вечерело, то ли осенняя погода размыла границы времени. День сравнялся с утром, утро с вечером, вечер с днем. Я задумал поехать на старый школьный стадион, где мы гуляли раньше. Пусть даже я там никого не встречу. Только бы подальше отсюда. Я добрел до дворца спорта и сел в трамвай. А потом взял и проехал мимо нужной остановки. Я соврал себе, что случайно. Потом соврал ещё раз, когда уверил себя в том, что мне плевать, куда ехать. По правде говоря, я не хотел видеть пустой, старый и холодный стадион с облезлыми трибунами, где гуляли призраки прошедших беззаботных дней, когда я с ребятами гонял мяч и ни о чем не думал. Нет, я соврал себе еще раньше: когда приговорил себя к одиночеству. Но я и не мог себе признаться в том, куда ехал на самом деле. Я ехал в никуда. В гнилой захолустный район. В подвал с названием Мельница. В рассадник всего того, от чего мама так старательно меня оберегала. Этот день уже не мог стать хуже. Я вспоминал школу, и мне до дрожи противна стала сама мысль о том, что завтра снова туда возвращаться. Там тоже вокруг меня вырастали стены. Я из новенького превращался в какого-то мрачного отшельника. Записки Чижовой не сделали меня ближе к классу. Вся дружба с Васильевым не грела так, как полгода назад грел обыкновенный трёп об уроках. Я безнадежно выпадал изо всякого коллектива. Даже Лиза перестала возвращать меня в простой и добрый мир. Мир человеческого тепла. Должно быть поэтому я и ехал в Мельницу. Там будет холод и звериные законы. Никакого хорошего исхода я не ждал. Никаких надежд не лелеял. Просто ехал и лишь твердил себе, что хуже уже не будет. А если будет, то и черт с ним.