Фараонов

Я не успел или, вернее, не захотел подумать о последствиях, как уже оказался на улице Крымской, поросшей неприветливыми многоэтажками из как будто бы вечно холодного и сырого кирпича. Снизу по ним, словно заразный налет, расползлись объявления, вылинявшая реклама «Досуга» и надписи местной шпаны. Желтоватая бумага объявлений съежилась от дождей. Прямоугольники с номерами телефонов трепыхались на ветру как мертвые листья. Местная настенная роспись не тянула на приличные граффити — слова были тонкие, хилые и кривые. Зато теперь я заметил, что надпись «Мельница» на их фоне все же выделяется — по наглости она переплюнула остальные. Черные крупные буквы, написанные уверенной рукой. До чего же дикое место. Мне показалось, что сегодня я ему соответствую. Я спустился по подвальной лестнице и зашел внутрь, решив вести себя уверенно. В мрачном задымленном зале я остановился между барной стойкой слева и столами справа, как будто застрял на перепутье между двух зол. Мне бросился в глаза свободный столик у стены, и я уже было направился туда походкой постоянного клиента, как вдруг из глубины зала кто-то крикнул: — Эй, пацан! В дальнем углу сидела тройка парней, один из которых призывно махал рукой. Я оглянулся. Нет, никого другого он звать не мог. Он звал меня. Вот и начинается, подумал я и почти без сомнений пошел к этой компании. Народа в зале набралось поменьше, чем в прошлый раз. Ни лысого, ни Фараонова не было. Лица в компании показались смутно знакомыми: то ли я их видел в прошлый раз, то ли все местные здесь слишком похожи друг на друга — хмурые парни неопределенного возраста в черных спортивных костюмах, с пьяными глазами и злым лающим смехом. — Смотри-смотри, идет. Реально идет. Из троих, сидевших за столом, я узнал одного — темноволосый хмурый парень, чью футболку в тот раз отдал мне Фараонов. Он выглядел младше остальных и весь был какой-то щуплый. Остальные, может быть, тоже сидели здесь в тот день, но я их не запомнил. — Что такое? — спросил я. — Ты чего тут потерял? — со мной говорил плотно сложенный пацан с толстым носом и некрасивыми пухлыми губами. — Нет, ничего не потерял. Просто так пришел. — Ты же тот пацан, которого Лысый отметелил. Мстить что ли пришел? — толстоносый посмеялся. Вслед за ним посмеялись и остальные. Кто бы мог подумать: лысый носил кличку Лысый. Какое совпадение. — О, мститель объявился! Как тебя звать-то, а, мститель? — заговорил еще один пацан, который был взрослее всех на вид. У него росла тонкая светлая щетина, а на голове топорщились такие же тонкие светлые волосы ежиком. Жидкая и совершенно не подходящая к остальной его прическе челка свисала на лоб. В зубах он держал сигарету, пепел с которой периодически стряхивал в белый пластиковый стаканчик. — Сегодня мститель, а завтра труп, — пробурчал темноволосый из угла. — Слава меня зовут и… — я задумался. Я помнил, как Фараонов сказал, что я мог бы сделать так, чтобы меня они не тронули. А потому я решил, что эти ребята не причинят мне вреда. Я в это не верил, но именно решил. Заставил себя так думать, иначе пришлось бы мямлить и пугаться, а тут такое поведение могло стоить если не жизни и здоровья, то по крайней мере двухсот рублей. Поэтому в моем воображении они сделались нарочито безвредными, и я легко ответил: — Да наплевать мне на Лысого. — Да? А на Лысого плевать нехорошо. Он знаешь, как расстроится. Прощения просить умеешь? — у толстоносого в бледных глазах весело мелькнула мысль. Я сглотнул. — Не умеешь — так и вижу по глазам, что не умеешь. Но не переживай, я тебя научить могу, — он ехидно сузил глаза, — а то получается зря пришел сюда, что ли? Хоть прощения просить научишься. — За что? — голос у меня дрогнул. — Ну как за что? Да за все хорошее. — Пригодится… — поддакнул тот взрослый парень с щетиной на щеках. — Коленки-то крепкие у тебя? — продолжал толстоносый. Его упитанные пальцы постучали по выщербленной деревянной столешнице. Срочно нужно было придумать, что делать. Срочно избавляться от холодка страха, ползущего по спине. Что такое он собрался делать? Явно что-то унизительное, после чего я больше носа не суну в Мельницу и пожалею, что не остался дома. Я мог бы сейчас просить прощения у мамы или обсуждать с Лизой, как правильнее всего пожаловаться взрослым, когда какой-нибудь старшеклассник в очередной раз плюнет мне в стакан. Я осознал, почему местные так хотели поиздеваться. Они приходят в Мельницу с определенными целями: развлечься, выпить, поболтать. А я пришел, чтобы меня здесь заметили — и будь что будет. Чтобы почувствовать, что не я один потерянный и непослушный, есть люди, которые ведут себя куда хуже — и ничего, живут себе. Ну, что ж, это я почувствовал. А им в свою очередь пора было поразвлечься. На ком, как не на мне, показывать чудеса исчезновения денег из карманов? Кого ставить на колени забавы ради? Но они не спешили. По большей части им все же было на меня плевать. За мимолетные идеи они особо не держались, а потому я мог изловчиться и повернуть ситуацию в свою пользу. В конце концов, Фараонов в прошлый раз при них вроде как за меня заступился. Но был ли Фараонов тут таким же влиятельным, как в школе? Кто он для них: вожак, равный или отшельник? Лысый не дергался, когда Фараонов прижал его ногой к земле. Хмурый без колебаний отдал мне свою футболку по указанию Фараонова. Его слово имело для них вес. А ведь моя футболка должна была в тот раз остаться здесь. Я придумал, о чем с ними говорить. — Я за футболкой пришел. В тот раз её тут оставил, — сказал я. — Какая тебе нахрен футболка? — посмеялся толстоносый. Я не сдавался. Я уставился на хмурого в углу и спросил: — Может, это ты её забрал вместо своей? Самый молчаливый и застенчивый парень, как я думал, должен был оказаться слабым звеном в этой троице. Он смутился и не сумел ответить мне так же резко и уверенно как остальные: — Да ну я не знаю. Я не брал ничего. Лысый, может, спёр, — темноволосый не ждал, что его спросят, и потому стал гнусаво и отрывисто говорить и нервно потирать подбородок указательным пальцем. Я сомневался, что кто-то не побрезговал бы забрать себе одежду, залитую чужой кровью. Но озвучивать это было невыгодно. — Слышь, от Малого-то отстань. А его футболка где? — тот взрослый затушил окурок о стенку стаканчика и вперил в меня вопросительный взгляд. — Его футболка в стирке. Не грязную же отдавать. — А чего приперся? Ну и забудь тогда, что у тебя футболка была, — подытожил парень со щетиной. — А вот Малому его футболку принеси. Некрасиво это, чужие вещи крысить, — толстоносый поставил локоть на стол и поучительно пригрозил указательным пальцем при этих словах. Я поверить не мог, что этот черт еще поучает меня о том, что красиво, а что нет. Он вдруг недобро улыбнулся, потер руки и поднялся из-за стола. Он был шире меня раза в два. — Ну, че делать с тобой? — он с деланным дружелюбием положил свою ручищу мне на шею как старому другу. Из-под его подмышки пахнуло потом. Надо бежать, подумал я. Я попытался выпутаться из его хватки, но он только крепче сдавил мне шею. — Да че ты вертишься-то? Стой, дебил. — Знаешь, что?.. — начал я грозно. А говорить-то было нечего. Никакие слова не могли заставить его отстать. Тогда я размахнулся и ткнул ему локтем в живот. Тот ойкнул, а я тем временем присел, вывернулся из-под его руки и толкнул в грудь так, что ему пришлось впечататься в стол. К счастью, стол был не какой-нибудь хлипкий, а деревянный и тяжелый. Впечатал я его, видимо, больно — он скривился. Остальные не вмешивались — им было весело. — Драки на улице! — послышался женский голос со стороны барной стойки. — Да что тебе надо? — сказал я, глубоко и шумно дыша. — Ай, блять, жопой прям об угол, — сказал толстоносый. Остальные загоготали. Я ждал, что он на меня всё-таки кинется, но он только недовольно потирал ушибленное место. — А… это за тебя что ли Фараон в тот раз впрягался? — вдруг припомнил он. — Вроде того. — Ага, точно-точно. Фараона, значит, знаешь, — сказал светловолосый парень со щетиной, подмигнул мне и вышел из-за стола. — Отстань ты от него лучше, — обратился он к толстоносому. Худой и длинный как циркуль, он обошел стол, — я за пивом. Что, Игорёк, будешь? — Ага, — отозвался толстоносый. Значит, его звали Игорёк. — Ну, а я подожду Лысого. Вдруг придет, — сказал я. — Захочет — придет, налакается и заставит тебя все-таки прощения просить, — едко ухмыльнулся толстоносый Игорёк. — Это уж я сам с ним как-нибудь порешаю, — ответил я чуть более резко, чем хотелось. — Да ладно-ладно, не кипишуй ты. Найдется тряпка твоя. Чего встал-то? — Игорёк указал своей крепко сбитой ладонью на свободное место на скамье у стены. Вдоль стен у столов стояли длинные деревянные скамьи. Такого же толка, что и столы. Из того же потертого дерева, выщербленные и изрезанные чем-то острым. Еще к столам дополнительно подставили синие пластиковые кресла, какие бывают в уличных кафе. Игорёк и длинный как раз сидели на таких. А на скамейке рядом с Малым оставалось место. Я сел. Смутно я догадывался, что знакомство с ними могло обернуться куда плачевнее, если бы меня тут не видели в прошлый раз с Фараоновым. На их лицах читалось легкое замешательство — они не понимали, как ко мне относиться, а потому держали нейтралитет. — Вась, и мне возьми, — подал голос Малой вдогонку уходящему длинному. Игорёк тем временем чересчур нагло стал пялиться мне в лицо своими маленькими бледными глазами. Он сказал: — Кстати, да. Ты у Шефа спроси. Может, он нашел тут футболку. На тряпки пустил. — Шеф — мужик, который за стойкой стоял в прошлый раз? — догадался я. — Он самый. — А он тут эм… хозяин или вроде того? — Шеф — это шеф, и этим всё сказано, — Игорёк откинулся на спинку, достал пачку сигарет, чиркнул зажигалкой и закурил, — он и его доча тут заправляют. — Он с сигаретой в руке сделал неопределенный жест в сторону стойки. Я пригляделся. Сегодня вместо мужика в белом халате за баром стояла девушка и как раз продавала пиво длинному. Здесь, видно, не действовали никакие законы. Если в магазинах школьнику пиво могли не продать, в ларьке — продать после уговоров, то здесь и уговаривать никого не приходилось. Длинный вернулся с тремя бутылками Балтики в темном стекле и пачкой сигарет Альянс. Я невовремя догадался, что с пустыми руками буду выглядеть белой вороной на их фоне, пока они дружно потягивают своё пойло. — А Фараонов… Фараон придет сегодня, не знаете? — Хрен его знает. Фараон сегодня кипиш обещал, — ответил Малой. Игорёк с усмешкой спросил: — Ты это… как там тебя? — Слава. — Ага. Славик. Трезвенник что ли тоже? — Нет, — я пожал плечами. Я представил, что будет, если я после всего, что недавно было, заявлюсь домой ещё и пьяный. В воздухе и так висел жуткий чад. Струйки дыма поднимались от каждого занятого стола и собирались в огромное дымовое облако под потолком, похожее на привидение. Я так провонял сигаретами, что, если выжать одежду, могла закапать смола. Оправдаться перед мамой на этот раз казалось почти невозможно. Но пока привычные заботы не могли по-настоящему заволновать меня в этом подвале. Я достал телефон и обрадовался, что на часах всего шесть вечера. Я мог даже успеть проветриться. Тогда я еще раз задумался о пиве. Вася, Игорёк и Малой продолжали болтать между собой о каких-то оборзевших ребятах с Южного, которые недавно наехали на кого-то из местных. Я быстро терял нить разговора и успел выпасть из компании, в которую меня худо-бедно приняли. Однажды я пришел пьяным домой. Год назад одноклассник в семьдесят шестой принес вечером на футбольное поле полторашку какой-то красной бурды, которую назвал домашним вином. Мы вшестером налакались этой дряни. Кислятина обжигала глотку и обещала раскрыть одну из самых веселых сторон взрослой жизни, чем очень нас всех забавляла. Когда всех разогрело изнутри, мы стали гоняться друг за другом по трибунам, а потом потеряли мяч. В итоге нас выгнал сторож, заметив, что мы уже часа два как перестали играть в футбол, а вместо этого ползаем, еле передвигая конечностями, как подстреленные куницы, и периодически блюем на газон. Так, чуть ли ни на четвереньках, мы разбрелись по домам. Мама сначала промолчала, увидев меня на пороге. Просто таращилась мне в лицо сумасшедше-круглыми глазами. Она сразу все поняла. Никаких обнюхиваний и расспросов. Я рухнул на кровать, около которой волшебным образом материализовался таз из ванной. Он очень пригодился мне ночью. А вот утром мама молчать не стала. Орала так, что стены тряслись. Сказала, что такими темпами мне ничего, кроме работы дворника или торгаша на базаре не светит. Но даже тогда она не сравнила меня с отцом, хотя, по-моему, повод был куда более весомый, чем сейчас. Сколько раз она скандалила с ним из-за выпивки — сейчас уже и не вспомнить. Он вечно приходил поддатый, а она с ним вела себя точь-в-точь как со мной тогда. Вечером только молчаливый упрек в глазах, только постель и покой, а утром разбор полетов. Мне было стыдно. Вдруг я превращусь в такого же алкоголика. Каким бы ни был папа счастливым и общительным после бутылки водки, какие бы душевные песни ни распевал, а человеческий облик он терял. И нам с мамой часто от него доставалось. Она называла это «ждать, пока перебесится». Мы закрывали его в зале и ждали, слушая, как он швыряет с дивана тапки в дверь и требует, чтобы мама сгоняла в магазин за догоном. Иногда он ругался там, за стеной, обзывал маму тупорылой мразью и злобной сукой. А наутро глубоко каялся. Всю неделю баловал нас тортиками без повода и осыпал маму благодарностями за вкусный обед, хвалил её прическу и лак для ногтей. Она его прощала. Всегда. После происшествия на стадионе она ещё позволила мне выпить шампанского на Новый год и на её день рождения. Алкоголь — не запретное зелье даже с маминой точки зрения. Проблемы с папой она объясняла скорее тем, что он упрямый как баран, а вовсе не зависимостью. В её представлении мужчина и алкоголь — это что-то неразделимое, как розы и шипы на них. Просто пока я еще не вырос, она хотела подольше контролировать количество выпитого мной спиртного сама. Но я как раз вступил в период, когда к алкоголю пора постепенно приобщаться. Мне всего лишь нужно не напиваться вдрызг, и тогда всё будет в порядке. Я опасливо огляделся. У стены, где я сидел, было темно, прохладно и скучно. Вдруг кто-то прибавил громкость фоновой песни, и она заорала вовсю. Разговор троицы совсем потонул в шуме. Однообразный дискотечный мотив настойчиво долбил по ушам. Было чувство, будто вокруг зала летает гигантский и тупой шмель. Это дребезжание ни капли не расслабляло. В зале, как назло, ничего особенного не происходило. Я-то думал, что здесь точно случится что-нибудь эдакое, от чего просто невозможно будет забивать себе голову всякими скандалами, школьными разборками и проблемами с отношениями. В конце концов мне надоело смотреть на чужую болтовню и разглядывать ошметки чипсов вперемешку с кожурой семечек, забившиеся в стыки между плитками на полу. Я встал и направился к барной стойке. Девушка за баром посмотрела на меня жутким неживым взглядом. Подойдя ближе, я заметил у нее небольшое бельмо на правом глазу. В целом она казалась довольно привлекательной для представительницы такого паршивого места как Мельница. Возраст, насколько я мог определить, колебался от лет шестнадцати до тридцати — как, впрочем, и у всех здесь. Сквозь полумрак на меня ярко смотрели её густо накрашенные глаза с бельмом. Должно быть она специально замазала их косметикой. Костлявые плечи ей стягивали лямки оранжевой майки, здорово облегающей грудь. Она сошла бы и за школьницу, собравшуюся на дискотеку, и за падшую женщину. — Чего тебе? — спросила она, едва я успел подойти. Голос был высокий, но с хрипотцой. Он отлично перекрикивал любой шум. Я сглотнул, прочистил горло и сказал: — Балтику ноль пять. — Тройку? Я растерялся. И попросил еще раз громче: — Ноль пять! Бутылку. — Да я поняла, что бутылку. Какую Балтику тебе, спрашиваю. — А, да, эту. То есть тройку. Она достала бутылку, но замерла с ней в руке, ехидным, что-то подозревающим взглядом оценивая меня. У меня поползли мурашки от её белого мертвого глаза. — Ты откуда тут появился вообще? Что-то я тебя здесь не видела, — сказала она. — Я? Я отсюда, ну… — голос мой утонул в шуме. Хоть бы она просто отдала мне то, что я прошу, и не спрашивала больше ни о чем. — Каких только придурков черт не приносит, — вздохнула она, убрала бутылку вниз за стойку, а белый глаз выражал, как я догадался, отказ. Я крепко поджал губы. Мне что, не продадут пива? А это обидно. Что же, выходит, я сейчас вернусь к тем парням с пустыми руками? Они заметят и будут смеяться, что я такой лох. Мне показалось, что взгляды всех, кто собрался сегодня в Мельнице прикованы сейчас ко мне. Я выдал совсем не те слова, которые хотел: — Да что не так? У меня деньги есть! В чем проблема? Пока я говорил, мне показалось, что она замерла. Но на самом деле ее рука шарила под стойкой, а потом её рука дернулась вверх. Из-за стойки послышался звенящий хлопок. А девушка с усмешкой, как будто я стоял перед ней голый, протянула открытую бутылку. В другой руке её мелькнула открывашка. — Чего городишь, не пойму. Я рассеянно взял свою Балтику. Замерзшее стекло оказалось в моей потной ладони. Опять я прокололся. Неживой глаз меня обманул. Она улыбнулась мне кривой пацанской ухмылкой. Я расплатился и вернулся за столик. Тихонько присел и пригубил пива. Давно я его не пробовал. Наверное, с тех пор как умер папа. Он иногда вечерами, когда не напивался с друзьями, покупал себе бутылку, чтобы расслабиться в компании телевизора. И давал мне сделать у него пару глотков. Я тогда жутко гордился собой. А он хохотал и радовался, что сын у него растет мужиком. И вот теперь я купил пива сам. Кисловатый хлебный запах. Большого удовольствия от самого пива я не испытал. Но какое это было наслаждение — держать бутылку в руках и неспешно потягивать содержимое, чувствуя, как волнами тебя накрывает нечто похожее на солнечную полосу посреди мрачного неба. Мне было, куда деть руки. Я мог делать то же, что делали Игорёк, Вася и Малой — пить пиво. Конечности расслабились, рот готов был улыбнуться в любой момент. Я и улыбался. До тех пор, пока не наткнулся на нехорошую мысль в собственной голове. За всем этим я как-то не подумал, что делать, если Лысый на самом деле завалится сюда. Лепет про футболку покажется ему достойным основанием докопаться до меня снова. В худшем случае придётся убегать. Я поёжился. Убегать не хотелось. А если сюда придёт Фараонов? Мысли мои поплыли как мягкие облака по розовому бархату неба. Фараонов посмотрит на меня иначе. Увидит, что я не так прост, как он думал. Что я сам пришёл и сумел поладить с его ребятами. Вот он удивится! Сначала, конечно, он не поверит своим глазам. Нахмурится, сдвинет густые брови к переносице, просканирует меня своим всевидящим зрением. И убедится, что всё в порядке. Тогда он уверенной походкой подойдёт ко мне, сядет рядом, хлопнет по плечу, как добрый друг, улыбнётся и скажет… А что скажет, я не успел придумать, потому что в подвал влетел какой-то местный пацан: — Пацаны, шухер! Южные подвалили. Стрела на Соколе. Народ нужен. Они там целую ораву грозились пригнать. Я хотел бы не обратить на его клич никакого внимания, но обитатели Мельницы как один притихли. Даже музыка смолкла — в руках девушки за баром мелькнул пульт. — Сейчас прям? — выкрикнул кто-то из-за стола. Другие уже вскакивали с мест. — Да! Уже едут, — пришедший выпученными глазами зыркнул на говорившего. Многие направились к выходу. Моя троица тоже сидеть не стала. — Зараза! — выругался Вася. — Малой, не ходи. — Нет. Я пойду, — ответил Малой. — Пойдем-пойдем, мы же Фараона не кинем, — поддакнул Игорёк, а потом посмотрел на меня: — а ты? Ты у нас за Северный или как? Я огляделся. Не все подорвались и откликнулись на призыв пацана. Некоторые как сидели, так и продолжили сидеть. Я мог последовать их примеру. Чужие разборки меня не касались. Мне было плевать, за Северный, за Южный или за какой. Внутренний червяк был за Фараонова. Пиво в моем желудке было за приключения. А сам я был против одиночества. — Да. За Северный. — Красава. Идём. Стоило мне подняться из-за стола, как я поплыл. Рассудок мой размяк, а угол обзора сузился и стал размером с луч фонарика. Приходилось делать усилие, чтобы сосредоточить внимание на чем-то одном. И я сосредотачивал. Вот лестница наверх, и я потерял ребят, за которыми шел. Потом отыскал темную макушку Малого, а с ним и остальных. Тогда мне бросились в глаза бордовые полосы на куртке Васи. Я сконцентрировался на них и больше не упускал из виду. Ничего, кроме этих назойливо-бордовых полос, в моей голове не осталось. Я не помню, сколько пришлось идти, что за дворы мелькали мимо. И как много народа откликнулось и спешило теперь на встречу к пацанам с Южного. Всё произошло будто во сне, который вылетел из памяти сразу после пробуждения. Следующее мое воспоминание — широкая открытая площадка, под ногами жухлый газон с проплешинами земли, над головой все ещё вечереющее небо. И толпа парней — чёрная, как стая коршунов. Не сразу, но я начал различать «наших» и чужих, что стояли кучкой поменьше напротив. Должно быть, я очнулся из-за адреналина, который впрыснулся в кровь. Намечалась драка. От предчувствия опасности я и протрезвел. Даже воздух сделался каким-то острым и наэлектризованным. Я растолкал народ и подобрался поближе. Так называемых наших собралось человек десять. Среди них троица, с которой я сидел в Мельнице, еще несколько человек оттуда же, тот парень, кинувший клич, Лысый и Фараонов лицом к лицу с представителем чужаков, вышедшим вперед. Зачем я здесь? Мне совсем не улыбалось получить второй раз по лицу лишь за то, что я стою на стороне, которая за Северный, а не за Южный. Разумная часть меня просила плюнуть на все это и уйти. Но и вместе с тем внутренности свело от животного возбуждения. Дерись или беги. Вот мы, нас много, с нами Фараонов. А там они, их мало, их всего четверо. Мы легко их победим, раскидаем по газону. Не я лично, а мы. Те самые мы, о которых я грезил, выходя сегодня из дома. Как здорово бы было ринуться в драку и показать этим Южным, кто тут хозяин. Плевать, что нас больше. Плевать, что нечестно. Кого тут вообще волнует честность? Они же сами сюда пришли, следовательно, виноваты. Ветер смолк, стало совсем тихо и тепло. Где-то вдалеке лаяли собаки, сигналили машины — рядом протянулась дорога. Я оглядел местность и понял, что находимся мы на стадионе. Позади — ржавый скелет футбольных ворот, впереди, там за парнями с Южного, — тоже. Этот стадион назывался Сокол и был меньше и запущеннее привычного Динамо, на котором мы с одноклассниками когда-то гоняли мяч. Никто не болтал, все напряженно прислушивались. Говорил рослый детина с Южного: — Мы попутали?! Это вы попутали! — У себя там делай, что хочешь. Но не здесь. — Шмары везде одинаковые, — гремел пацан с Южного. Он казался прямо-таки громадным. Думаю, в кулаке он бы без усилий мог раздавить крепкое куриное яйцо, а ростом он был выше Фараонова на целую голову. — За базаром следи. — А че ты теперь толпу свою привел, ссышь что ли без шестерок? Я нашел Малого, наклонился к нему и спросил: — А в чем дело? Что им надо? — Оборзели, — прошептал Малой. — Грозились толпой приехать. — Из-за Фараонова разборки? — Фараон просто решает. Из-за девчонок. Никто не любит, когда тут Южные трутся. — А мы драться будем? Их же четверо всего. — Тихо. Слушай лучше. Я отстал от Малого и приковал взгляд к тому, что творилось впереди. Пока мы переговаривались, негласные вожаки обменялись еще парой ласковых. Напряжение сгустилось сильнее. — … не по-пацански. Все узнают, что Фараон с Северного за шавок прячется. — Да мне похуй, — Фараонов сплюнул на землю. — Хочешь по-честному? Давай! Он обернулся и несколько секунд изучал нас, сгрудившихся позади. — Не лезьте пока, — сказал он нам. — Слышите? Не рыпаться! Он снова повернулся к противнику. А тот как-то не очень обрадованно спросил: — И что у тебя за приколы? Один на один выйдем? — Нет, — отозвался Фараонов. В голосе его слышалась хищная улыбка, — четверо на одного. — Ого, какой борзый! Давай, а что! Только учти, тебя потом родная мам… — удар, и этот кабан отлетел на метр назад, врезавшись в своих приятелей. Те трое чудом остались на ногах. Фараонов не церемонился. Наплевал на все кодексы чести. — Некогда мне, — только и сказал он. А уже в следующее мгновение подлетел к этому громиле, который едва ли очухался, но вместо удара Фараонов увернулся от выпада парня, зашедшего слева. Он не давал им времени собраться. Совсем. Это, наверно, и была его победная стратегия. По крайней мере, на сегодня. Пусть их четверо, но он непредсказуем и застал их врасплох даже тогда, когда они ждали драки. — Уёбок! — заорал кто-то из Южных. Наши стояли молча. На лицах было написано волнение, похожее на молчание болельщиков перед решающим пенальти. Никто не порывался присоединиться. Фараонов успел получить мощным кулачищем в живот, но вместо того, чтобы инстинктивно отстраниться или ухватиться за больное место, он воспользовался моментом и еще раз зарядил ударившему его верзиле. После чего отскочил назад, когда на него ринулись трое. Верзила же хватал ртом воздух, согнувшись пополам — видно, удар пришелся точно в солнечное сплетение и обездвижил его на некоторое время. Фараонов зачем-то на секунду присел на корточки, тут же распрямился и буквально выскользнул из-под кулаков двоих, окруживших его. Те двое замешкались, врезавшись друг в друга. А Фараонов настиг третьего, который медлил позади, и с размаху зарядил ему по лицу, потом под дых. Я так засмотрелся, что не успел заметить как те двое снова подобрались — на этот раз со спины. Как ни старайся, уже не выскользнешь. Ему конец, сейчас они его растерзают. Двое кинулись на Фараонова. От удара левого он успел отскочить, а правый достал. Удар прошел по касательной к плечу. Фараонова это не остудило. Он сделал странный жест синхронно двумя руками. Как будто собрался показать им фокус, похожий на прием из неведомого боевого искусства. Оба нападавших зажмурились и отшатнулись — их обсыпало землей. Так вот, зачем он присаживался. А тем временем их громила-вожак так и стоял, согнувшись и отплевываясь. Этой короткой паузы, когда они замешкались и потеряли его из виду, хватило, чтобы дать по лицу обоим. Одному кулаком, другому локтем. Очень быстро. Очень точно. Потом он пнул левого ногой в живот, так, что тот упал. А правого толкнул, и он, держась за разбитый нос, полетел на упавшего. На ногах оставался один верзила, еще не до конца пришедший в себя. Остальные трое может и не сильно пострадали, но как-то осели, будто Фараонов кроме их лиц разбил ещё и их веру в лёгкую победу. А драться без веры — гиблое дело. Громила, пошатываясь, со злющим лицом выкрикнул: — Псих ёбаный, — и обернулся к своим: — вставайте! Хули вы расселись, уроды? Уроды не встали. Громила сам ринулся на Фараонова. Тот был готов. Прижимая локти к корпусу и выставив вперед кулаки на манер профессиональных бойцов, он уходил от атак. Громила грубо махал руками. Удар его казался убийственным в случае попадания, но слишком медленным, чтобы попасть. Фараонов видел до страшного много. Еще один неосторожный выпад громилы — и он поймал момент. Пару секунд казалось, что они вдвоем застыли в каком-то гротескном объятии, а потом бычья голова склонилась, оказавшись в захвате Фараоновских рук. Резкий удар коленом прилетел громиле в лоб. Но долго в согнутом положении Фараонов его держать не смог — громила вырвался, выпрямился. Правда, голова его, видно, не сразу отошла от знакомства с коленом. Подсечка — и он всей своей тушей рухнул. Фараонов насел на него сверху, прижал коленом шею к земле. На лбу верзилы вздулись жилы, он раскраснелся и пыхтел, как закипевший чайник, а изо рта брызгами вырывалась слюна. — Он же его не убьет? — у меня с губ сорвался тихий испуг. — Ты глупый что ли? — усмехнулся Игорёк позади. Я отвернулся, пытаясь справиться с осознанием, что всё это вовсе никакая не игра в войнушку. Хрип громилы всё равно достигал моих ушей, лез под кожу и пробирал до холодного пота. А ведь недавно Фараонов и меня душил — связанными шнурками кедов. Мне тогда это виделось совсем не опасным. Я вспомнил, как недавно Катя сказала, что физичка сошла с ума, раз орет на Фараонова и не боится, что он пришьет её в подворотне. Всё моё тело сейчас чувствовало, как Катя права. Как права Лиза, осудившая идею пойти в Мельницу. И как был неправ я, когда, как осёл за морковкой, последовал за ним. Страшна была вовсе не драка и не то, что Фараонов справился с четырьмя парнями с Южного. В конце концов, трое из них явно уступали ему и в силе, и в скорости, и в решительности. Страшны были его бессердечные глаза, его застывшее выражение лица, его холодные точные движения, и то, как бесстрастно он принимал и отвешивал удары. Без боли, без сожалений. На пальцах его сохла и коричневела чужая кровь. В нем было что-то звериное. Звериная готовность убить или умереть. Она и пугала больше всего. Она сбивала с ног. Именно из-за нее те трое остались делать вид, что побеждены, вместо того, чтобы отряхнуться и напасть снова. Громила лежал пластом. Фараонов к этому моменту уже встал с него и теперь вытаскивал сигареты из заднего кармана джинсов. Я глянул на тело ещё раз. Оно дышало. Чуть-чуть двигалось. И даже пыталось открыть глаза. Но встать не пыталось. Фараонов курил. Отрешенно, будто и не было здесь никого кроме него, вечерней прохлады, тихого лая собак и гула проезжающих машин. В нашей толпе зашумели. Но и это его не смутило. Он вдыхал дым глубоко, упиваясь каждой затяжкой, как лучшей из наград. Именно таким я его видел в тот раз, выходящего из школы. И такой же он теперь стоял над четверкой парней, которых при желании мог бы и убить. Мне показалось, что опасность потерять свободу — единственное, что удерживает его от того, чтобы начать отнимать людские жизни. — Что, расход? — кто-то из толпы осмелился прервать его ритуал победного курения. — Ждем, — ответил он, не удостоив говорившего взглядом. Прошло мало времени — он не успел докурить, как к воротам стадиона подъехала машина, потом другая. И из них резво повылезали люди, как осы из растревоженного гнезда. Они ринулись к нам. — Опа, вот и обещанная толпа, — Игорëк потер руки. Тут уже переговоры как вначале отменялись. Четверо их товарищей лежали здесь. Трое, впрочем, могли подняться и продолжить драться. — Да пиздец им. Раскидаем толпой, — громкий голос Фараонова разнесся над нашими головами. Толпой, так толпой. Приказ принят. Я не отдавал себе отчет в том, чьим словам подчиняюсь. Да и отступать теперь уже поздно. Я уже в толпе. Я и есть толпа. На нас неслась другая толпа — чужая, вражеская, злая. И не было ничего лучше и приятнее, чем, наконец, дать волю себе и слиться с массой, выступающей за Северный. С другой стороны, дрался я паршиво. Максимум мог бы изобразить боевую стойку курам на смех. Настоящие драки со мной случались всего два раза в жизни до стычки с Лысым. Один раз в прошлой школе мы не поделили с одноклассником место в раздевалке. Сначала кричали друг на друга, а потом он кинулся на меня, а я — на него. Никто из нас не победил — досталось обоим, и никто никому ничего не доказал. Мы только измотали друг друга до упаду и разошлись товарищами по несчастью — усталыми и недовольными. — Это вам пиздец, Северные, — только и выкрикнул кто-то из толпы Южных. В следующие мгновения наши уже схлестнулись с ними. Я отбежал назад. Выхватил глазами знакомую физиономию Малого, на которую уже покушался один из Южных. И кинулся к нему, стукнув Южного между глаз. И всё бы ничего, но сзади меня огрел по макушке какой-то другой Южный. Пока я оборачивался и смотрел на болезненно-желтые круги перед глазами, он зарядил мне в бок с ноги. Я и взвыл, и развеселился. Откуда взялось веселье — не знаю. Я сжал кулак и со всей дури стукнул обидчика куда-то в грудь. Как здорово умели двигаться мои руки. Правда никакого эффекта мой удар не произвел. Обидчик посмотрел на меня со смехом, а я хаотично замолотил по его телу кулаками с новой силой. Я пытался попасть в лицо, но не попадал. Тогда я попытался повторить Фараоновский прием и схватить его за шею. На секунду у меня это получилось, я прижал Южного к себе, но тот взял и укусил меня за руку, чтобы вывернуться. Я вскрикнул и отшатнулся. В итоге обидчик отшвырнул меня как надоедливого кота. И встал надо мной гордый собой. Я уже пожалел, что забыл все молитвы, которым меня учила бабушка, как вдруг Южного сбили с ног. Моим спасителем оказался не кто иной, как Лысый. Именно он с разбега повалил Южного на землю. Никогда не думал, что когда-нибудь обрадуюсь виду его блестящего черепа не меньше, чем первой оттепели весной. Лысый, правда, едва ли собирался меня спасать. Он просто вырубал всех Южных, которых видел и которые не смогли вырубить его. Я огляделся и отполз подальше, чтобы не затоптали. В воздухе носились выкрики, стоны и ругательства, запах пота и вывороченной земли. Я сидел рядом с дюжиной сцепившихся друг с другом парней. Еще примерно столько же валялись на газоне. А еще я заметил, что наши побеждали. Фараонов, видно, стоил сразу нескольких человек и быстро-быстро разделывался с нападавшими, заставляя их, поскуливая, отползать к ржавым воротам. Я встал и хотел уже подойти к Лысому, чтобы лично отомстить тому Южному, как вдруг услышал нездорово громкий выкрик и какое-то мельтешение впереди. Я замер. — Я те устрою, блять! — орал знакомый грудной и уже сорванный голос. Это был голос верзилы. — Рот закрой и уёбывай, — отозвался другой знакомый голос. Запыхавшийся. Фараонов. — Ага! Хуй там, а вот это видел? — ТИХО-ТИХО, ТЫ ЧЕГО ТВОРИШЬ, — кто-то из толпы заорал, будто из земли вылез живой скелет. Я не видел, что там. Только голова громилы со всё еще красным лицом возвышалась над всеми. Парни: и наши, и Южные — бросились врассыпную. И я инстинктивно побежал непонятно куда. Я слышал еще какие-то крики. И как всегда твердый, но не такой спокойный голос Фараонова. Рев, топот. И выстрел. Я, оглушенный, остановился и медленно, как в кино, обернулся. Не привиделось ли мне это в пьяном бреду? Чье-то тело глухо упало на землю. Чей-то крик разнесся эхом. Дыхание мое сбилось, а сердце, кажется, перестало стучать. Вдалеке стоял тот верзила с вытянутой рукой. Какие-то смельчаки, видно, хотели его остановить — может, свои, может, чужие. Другие удирали к выходу. Третьи, избитые, все еще ползали у футбольных ворот. Четвертые опасливо пятились и, подобно мне, замерли в ожидании развязки. Ещё один выстрел прозвучал как команда марш. Я рванул как сумасшедший в противоположную сторону от выхода. Было слишком страшно бежать на улицу — тогда пришлось бы обогнуть верзилу с пистолетом. Третий выстрел громоподобно разнесся над стадионом. Потом четвертый. Теперь я молился. И плевать, что память не сохранила ни одной молитвы — я выдумывал их на ходу. Пожалуйста, Боженька, пускай это сон. Это всё сон. Хоть бы сейчас оказаться дома в теплой кровати. Я бы никогда больше не нарвался на неприятности. Я бы стал добрым, чутким и отзывчивым. Я бы гулял только с Васильевым. Я бы никогда больше не заигрывал с Чижовой или с кем-то еще. Покаялся бы перед Лизой. Попросил бы у мамы прощения. Только пусть я вернусь домой. Аминь. Но чуда не случилось. Я вбежал на самую дальнюю трибуну из тех, что окружали стадион, и присел, спрятавшись за поручни. Не я один. За мной следом сюда же прибежал Малой. Мы не разговаривали, а просто смотрели друг на друга, будто ожидая, кто первый из нас сейчас рассмеется и скажет, что все это был простой розыгрыш. Но он не смеялся. Я тем более. Мы синхронно перевели взгляды на происходящее посреди поля. Верзилу уводили прочь, по всей видимости обезвредили его свои же. На земле лежало двое. Все пострадавшие в драке давным-давно уползли из зоны поражения. Значит, эти двое… Нет, они шевелились. И в гомоне можно было различить, как они вопят. — Кто там лежит? — Не знаю, не видно, — их заслонили снующие фигуры. — Пиздец, — заключил Малой. — Полный. И что делать? — спросил я, не ожидая ответа. — Не знаю, — губы у него побледнели. Он дрожал. — Такого еще не было. Откуда у этой мрази ствол? — Его ж посадят за это! Малой с сомнением посмотрел на меня. Мы посидели немного, помолчали. — Вроде уезжают, — сказал я, заметив, что от стадиона отъезжают две белые девятки. — Там в Лысого и в Фараона стреляли. Наверное, у меня тоже побледнели губы. Казалось, меня вот-вот вырвет. Но я постарался убедить себя, что вечно прятаться не получится. Южные уехали — это точно. Быстрее спущусь — быстрее попаду домой и забуду все это как страшный сон. Но сначала придется посмотреть в лица тех, кто там лежал. На этом моменте сознание мое впадало в ступор, выдавало ошибку загрузки данных. Потому что невозможно вообразить Фараонова, корчащегося от боли и умирающего на земле. Мне стало горько лишь от предчувствия этой мысли. А потому я выкинул из головы всё, кроме кровати. Кровать. Я пойду, чтобы поскорее добраться домой. Больше ничего не важно. — Пошли? — я выбрался из укрытия. — А если они вернутся… Я тоже об этом думал. А если правда вернутся? Более разумная часть рассудка подсказывала, что этого не произойдет. Ему и это не сойдет с рук. Его увели свои же. Они победили и они уехали. — Если вернутся, то не знаю что. Но мне кажется, не вернутся. Пошли. — Там забор с той стороны невысокий, может, лучше… — Может и лучше… — согласился я. — Но надо помочь нашим, — я убеждал больше себя, чем его. И с какой стати они стали «нашими»? Малой спустился с трибуны вслед за мной. И неуверенным шагом ватных ног мы пошли по полю к пострадавшим. Около них к тому времени уже собралось человек пять суетящихся. Я заметил Лысого с окровавленной кистью, полусидящего на земле. Заметил еще одного парня из Мельницы, который теперь лежал пластом с простреленной ногой и громко матерился. А Фараонов? Я обыскивал глазами землю до самых ворот в поисках еще двоих раненых. Выстрела-то было четыре. — А Фараонов?.. — начал я. — Да вон он, — Малой указал на парней, которые стояли на ногах и суетились над пострадавшими. Он стоял без куртки на коленях перед Лысым спиной к нам. Обхватив левую руку повыше локтя правой. Точно, это же его голос перекрикивал стоны и мат. Он говорил, что нужно туже затянуть жгут, пока Игорёк и Вася затягивали на Лысом этот самый жгут из обрывка одежды. Малой сразу включился в суматоху и побежал к ним. Я побежал следом. Отступили рисовавшиеся мне картины драматичной смерти на траве. Фараонов обернулся, когда мы приблизились. Я невольно зажал ладонью рот, чтобы не ахнуть. По левой руке у него бежали алые струйки, текли на жухлую траву, впитывались в землю. Ровная круглая рана размером с пятирублевую монету зияла рядом со сгибом локтя. Малой ойкнул. Фараонов предугадал наши вопросы: — Херня это. Травмат. — Не сильно что ли задел? — Малой с благоговейным ужасом таращился на эту его кровоточащую руку. — А Лысый что? А Ветров? — Пиздец мне, вот что! — завопил Лысый. — Иди к Ветрову, помоги там. — Лысый ладонью прикрылся. Кости к херам переломало, — пояснил Игорёк. — А четвертый выстрел в кого? — спросил Малой, отходя. — Мимо, — отозвался Игорёк. Он и Вася теперь кое-как перетягивали чьей-то порванной футболкой предплечье Фараонова. Малой ушел к парню с пробитой ногой, и я последовал за ним, как вдруг: — Тихонов! — А? — я вздрогнул и застыл на месте. — Ты охренительно просчитался, когда пришел сюда, — сказал Фараонов, глядя на меня снизу вверх, пока ему вязали узлы на руке. Он сидел, а я стоял и все равно чувствовал себя ниже. Дикий взгляд, полный сознания собственного превосходства, независимо от положения, в которое попал его обладатель. Казалось, даже дряхлым стариком на смертном одре Фараонов будет внушать страх одним своим выражением лица. — Да. Я знаю, — ответил я. — Выдвигайтесь с ними к травмпункту. Я догоню, — сказал он Игорьку с Васей и поднялся на ноги. Я отступил назад на пару шагов. Мой настрой переключился с сострадания на инстинктивное желание защититься. Слишком свежей была картина хладнокровного удушения верзилы. А меня даже с больной рукой он уделает в два счета. Малой говорил, что Фараонов не любит чужаков в своем районе. А я тоже чужак. — Я не думал, что все так будет. И я больше не приду, если это кому-то помешало. Но я ведь за вас был. За Северный, — залепетал я. — Твою мать, потом, а? — сказал он. И только сейчас я заметил, что ему все-таки больно. Очень больно. Рана не была такой страшной, как я думал. Рука заплыла громадной красной гематомой, а в центре из круга, куда ударилась пуля, слабо сочилась кровь. Больше походило на срезанную кожу, чем на последствие выстрела. Фараонов дышал тяжелее обычного и сильно сжимал правой рукой свое предплечье. И кусал внутреннюю сторону нижней губы. Время от времени обращал взгляд к небу и возвращал ко мне. Он отвел меня в сторону, как будто приготовил особо изощренное наказание для таких умников, как я, и спросил: — Время семь доходит? Так неожиданно прозвучал этот вопрос, что я пару секунд просто испуганно смотрел перед собой, будто у Фараонова изо рта вместо слов вылетел мотылек. А только потом нашарил в кармане телефон. — Без пятнадцати. А что? — На этот раз у меня к тебе дело, Тихонов.