Фараонов

Зажигались фонари. Они обливали тротуары, стены домов и кроны деревьев грязно-рыжим светом. Мои одинокие шаги гулко разносились по незнакомой улице. Я чувствовал себя каким-то сумасбродным приключенцем вроде Индианы Джонса. Дикие-дикие улицы, бетонные пещеры подворотней, ямы и рытвины раздолбанной древней дороги, мусор вдоль обочин, в свете фонарей глянцево отливающий как драгоценные артефакты. А пункт назначения абсурден, таинственен и похож скорее на выдумку. Он никак не вяжется со всем тем месивом, что случилось на стадионе. Я шёл аккуратно, будто проверяя реальность на прочность. Шел, оглядываясь, — лишь бы не напороться на местных чудищ. Шёл в неизвестность, в почти что другое измерение. Я шёл в детский садик. «Я могу послать Малого. Но лучше ты. Малой еще здесь нужен», — сказал он. Ориентировался я не особенно хорошо. И никакого энтузиазма во мне не было. Но я уже принял миссию и обязан был разгадать неожиданную тайну. Пройти по всем заповедным тропинкам Молодежного теперь чуть ли не мой долг. «У тебя вид приличный. И ты знаешь, где я живу», — сказал он. Я вглядывался в номера домов и в названия улиц, приколоченные на железных табличках к стенам. Не везде я находил указатели. Но мне рассказали про другие ориентиры. «От стадиона вверх по улице до продуктового. У продуктового налево — и увидишь черную ограду. Повернешь на улицу Чапаева. По ней вдоль черной ограды в сторону пятиэтажки. Справа начнется еще одна ограда — зеленая — это и будет садик», — сказал он. Всё так и было. Я пришел к воротам, на которых висела голубая табличка с белыми буквами «МДОУ №107 Детский сад Рябинушка». Внутри пара беседок, горка в виде облезлой ракеты с погнутой звездой наверху. Лесенки, качели и песочница-грибок с мухоморовой шляпкой. Я проводил площадку тоскливым взглядом и зашел в само здание. Там пахло хлоркой и молочными кашами. Мало звуков, мало света. Я прошел мимо маленьких разноцветных шкафчиков, мимо улыбчивых тигрят, нарисованных на стенах, мимо поделок из шишек и постучал в дверь, из-под которой сочился свет, не дождавшись ответа я заглянул внутрь, в комнату, где днями обитали дети под присмотром воспитателей, и откуда теперь все уже разошлись. — Здравствуйте, — неловко начал я, — вам, наверное, звонили. «Она будет ругаться. Я позвоню и предупрежу, что ты придешь. Но ругаться она все равно будет», — сказал он. Ко мне радостно выбежала девочка, но увидев меня, она посерьезнела. В глазах её мелькнуло пугливое разочарование. Я не успел как следует рассмотреть лицо, она скрылась в глубине комнаты. Вместо нее подошла грузная пожилая женщина с красноватым лицом гипертоника, полным раздражения и недоверия. Она окинула меня строгим оценивающим взглядом, от которого я тут же вспомнил про всё еще не сошедшую болячку на губе, зеленоватый заживающий фингал и сигаретную вонь, которой напитались мои волосы и одежда, пока я сидел в Мельнице. — Ну наконец-то! Это караул. Все разошлись уже! Из-за вас я тут сижу, между прочим. — Да, извините. Я за Викой. — Опять этот засранец бог знает где шатается. И знает ведь, что ждут его уже час целый. Подослал теперь кого-то. Ты-то кто такой будешь? И вот как мне ребенка отдавать чужому человеку? Нельзя это по уставу. Ох, и придет он в следующий раз, я ему задам. — Но он ведь звонил? У него срочные дела, он не может, правда. А я кто… я так просто… — А что толку? Звонил, объяснялся, а дитё-то здесь, звони — не звони. Без конца одни проблемы. Ой, дай бог, чтобы девчонку только не испортил со своими закидонами. Ужас один. Я молчал, потупившись в пол. Будто это меня отчитывают. Лёгкий стыд обжег мне щеки. Получать нагоняй вместо Фараонова было одновременно и глупо, и почетно. — Так скажи хоть, как звать-то тебя. Я должна знать, кому ребенка отдала. А то друг да друг. А там бог его знает, что это за друг такой. Друг? Фараонов сказал, что вместо него придет друг? — Слава Тихонов. — Ладно. Наказание какое-то с вами. С ума сойдешь так. Викуля, иди, пришли за тобой, наконец-то. Из глубины зала снова вынырнула девочка. Она вышла на свет и исподлобья зыркнула на меня. У неё была заячья губа. Шрам и чуть приплюснутый нос с неодинаковыми ноздрями придавали ей враждебный, а может, и жутковатый вид. Зато её глаза выглядели так чудесно, что могли принадлежать ангелу с рождественской открытки. Насыщенно-голубые, крупные и печальные. Я попытался ей улыбнуться. Она не улыбнулась в ответ. — Братик занят, Викуль. Вот он друга за тобой прислал. Так что давай на сегодня прощаться. — До свидания, — робко ответила она. Мы остались в коридоре со шкафчиками. Она молча подошла к одному из них, села и начала переобуваться. — Меня Слава зовут. А ты Вика, да? — я натянул улыбку и постарался изобразить участливое дружелюбие, каким принято потчевать маленьких, но на самом деле не представлял, о чем и зачем говорить с детьми. Особенно с молчаливыми девочками. Она посмотрела на меня своими невозможно голубыми глазами и кивнула. Я сообразил, что дети, наверное, не умеют завязывать шнурки или что-то такое, поэтому спросил: — Помочь? Она покачала головой, сама сменила сандалии на ботиночки и накинула куртку. Мы молча вышли из садика. За воротами она сама взяла меня за руку, но скорее механически, чем доверительно. — А Дима где? Она так меня озадачила. Какой ещё Дима, в первую секунду подумал я. А потом меня осенило, что у Фараонова, оказывается, тоже есть имя. Я уже и забыл, как его зовут. — Он задержится по делам. Но я с тобой подожду его около вашего дома. — А почему? — Ну, вот так. Нужно помочь… друзьям. «Подойди к дому и подожди меня. Я буду не позже восьми. Если в восемь не приду, то оставь её у соседки с первого этажа. Но я приду», — сказал он. Так мы и шли. Её хрупкая тонкая ладонь в моей. Рыжие блики фонарей отражались в её больших глазах и играли на волосах, забранных в растрепанный хвост. По асфальту тихо шлепали ботиночки. Иногда мы переглядывались. Наши взгляды сцеплялись, и мы молча изучали лица друг друга. Если бы я не знал, то ни за что бы не догадался, что она сестра Фараонова. Похожими их назвать сложно. Разве что лоб и скулы могли намекать на какое-то родство. Ну и прохлада во взгляде. В остальном она была просто какой-то маленькой девочкой, которую мне диким стечением обстоятельств довелось забирать из детского сада. Мы дошли до перекрестка двух затерянных между домами дорог, и я остановился. — Слушай… а ты же дорогу помнишь? А то я в этом районе редко бываю. Точно не помню, где ваш дом. — Помню. Туда надо идти, — она указала нужную улицу с каштановыми деревьями вдоль тротуара. Там мы и прошли. Я заметил, как жадно она смотрит на зеленые ёжики плодов, которые созрели, потрескались и теперь падали на землю. И как соблазнительно из раскрытой зеленой оболочки выглядывают крупные блестящие каштаны, будто натертые воском. Я сам, был бы её возраста, непременно потащил бы их домой. Это же была такая радость — гулять с мамой по парку и найти каштановое дерево, разбросавшее вокруг кучу плодов, похожих на большие лесные орехи. Жаль, не съедобные. Я как-то пробовал откусить — горько. Зато они, собранные, лежали потом в коробочке дома и обязательно пригождались для каких-нибудь поделок. Я замедлил шаг, как бы смакуя эти воспоминания и заодно раздумывая. — Тебе тоже каштаны нравятся? — спросил я. — Да. — Я раньше любил их собирать. Хочешь взять с собой немножко? — А можно? — А чего бы и нет. Давай быстро только. Она в первый раз улыбнулась мне несимметричным ртом со шрамом и побежала к деревьям. — И не уходи далеко. Она уже вряд ли слышала. Мне пришлось ходить вместе с ней от дерева к дереву, чтобы не проморгать в полумраке её юркую фигуру. В маленькой ладошке умещалась всего пара каштанов. Она напихала по нескольку штук в карманы, но хотела она унести куда больше, чем туда помещалось. — Некуда сложить? Давай ко мне в карман — у меня там места побольше, — предложил я. И она минут за пять методично набила мне все карманы до отказа. Главное, чтобы не лопнул тот, который зашивал Фараонов. Так, постукивая каштанами в куртках, мы дошли до их дома. Двор был безмятежен и пуст. В окнах теплился чужой уют, из форточек вылетали приглушенные голоса обитателей и ароматы чего-то жареного. Я вспомнил, что не ел ничего, кроме сухой подгорелой булки в школьной столовой. Да и ту — с утра. Голод напал внезапно, но так жестоко, что я подумал, а не продегустировать ли каштан снова — вдруг на этот раз повезет и попадется съедобный. Мы присели на скамейку во дворе и стали слушать, как позади дома по рельсам бежит поезд. Сначала прогудел сигнал, а потом загремели вагоны. Нет, жить так близко от железной дороги совершенно невозможно. Вика достала пару каштанов и разглядывала их, стукала друг об друга, перекладывала из руки в руку. — А скоро Дима придет? — спросила она. Часы показывали четверть восьмого. Я развел руками. — Сорок минут примерно. Может, быстрее. — Это долго? — Ну, как урок в школе… — я не знал, как объяснить это пятилетнему ребенку. Может, она и не поняла, но нахмурилась. Мне было так странно наблюдать за ней. Сестра Фараонова. Она видела его таким, каким не видел никто. Для неё он совсем не тот опасный тип, который в одиночку выстоит против четверых. И какой же он для неё? Он с улыбкой забирает её из садика и покупает по пути мороженое? Или он раздражительный и запугал её настолько, что она боится слово сказать в его присутствии? Или равнодушно отмахивается от неё, как от надоевшего щенка? Я хотел бы расспросить её о том, какой он. Но не нашел слов. Зато у меня назрел другой, более острый и четкий вопрос: а где же родители? Её некому забрать из садика. Он мог позвонить родителям, как позвонил воспитательнице. Он мог попросить, чтобы я отвел её домой и передал маме или папе. А тут соседка в случае, если он не придет. Ему настолько не к кому было обратиться, что пришлось просить меня. А я ему кто? Хуже, чем никто. — А где ваши с братом родители? — спросил я, опасаясь, вдруг о таком нельзя спрашивать. — Почему тебя не забирают мама или папа? — Мама пока болеет. Папа давно не приходил к нам, — ответила она, как будто я спрашивал о чем-то будничном и скучном. Но в голосе её послышалась какая-то недетская обреченность. — А с кем же вы живете? — С Димой и с мамой живем. Она смотрела вниз на свои руки и каштаны в них. Мне стало неловко спрашивать большее о семье и еще дальше совать свой нос в Фараоновские дела. По всему выходило, что их мама в больнице, а в это время Фараонову приходится заботиться о сестре. Понятно, что в такой ситуации ходить каждый день в школу было бы обременительно. Да еще и школа так далеко отсюда. Почему он вообще учится там, тогда как явно были школы поближе? А в остальное время чем же он занимается? — И часто тебя забирают его друзья? — спросил я. Она резко посмотрела на меня. То ли она научилась этому взгляду у брата, то ли это их семейная способность, но под этим взглядом я сам себе показался очень глупым. — Да нет. Дима забирает, — она смягчила выражение и улыбнулась. Она маленькая, и еще не научилась делать лицо и наверняка сама не понимала воздействия своего взгляда. Мы молчали. Вечер выдался теплым для конца сентября и не докучал нам ни ветром, ни сыростью. Только живот мой урчал от голода. Вика безнадежно грустнела с каждой минутой. Я знал, каково это, — ждать родного человека, когда ты маленький, на улице темнеет, а всё, что ты можешь, — это сидеть и смотреть во все глаза на дорогу к дому или прислушиваться к шагам, которые оказываются шагами случайных прохожих. Вика отложила каштаны и безотрывно глядела на дорожку, уходящую за угол дома. Никто не шел. Я помнил, как каждая такая минута сдавливает грудь. И как в твоём маленьком пугливом сердечке зарождается смертельный ужас, и чудится, будто напрасно ты ждешь. Тебя бросили. Про тебя забыли, и придется как-то выживать одному — правда, недолго, потому что горе убьет тебя быстрее, чем придет помощь. Или ещё хуже — лезут мысли о том, что долгожданный человек не придет никогда, потому что по пути с ним случилось несчастье, он мертв. И бросил тебя навсегда. Каким кошмарным боком, бывает, поворачивается действительность, ведь худшее иногда сбывается. — Сорок минут еще не прошло. Он скоро придет. Точно придет, — бодро сказал я. И сам же сердился на него. И сам же проникался этим мерзким болезненным ожиданием, глядя на дорожку, по которой никто не шел. Преимущество взрослых — им можно сердиться вместо того, чтобы плакать. Будь Вика взрослой — непременно бы сердилась. Я привел Вику сюда, тем самым как будто стал ответственен перед ней как минимум за свои слова. А сказал я, что он придет. Так где же он? Зачем он меня подводит? Даже не оставил своего номера. — Долго, — только и ответила она, глядя большими мокрыми глазами в темноту. На небе висела тусклая неполная луна, похожая на обмылок. Звезд тут виднелось куда больше, чем из моего окна, — всё-таки окраина города. Пока не ездили поезда, всё было тихо. Фонарь над подъездом высвечивал движения редких прохожих, которые мелькали будто силуэты молчаливых духов. За нашей лавочкой росло целое поле погребных труб. Перед нами — куцая лесенка и песочница, песок из которой заполонил гораздо больше места, чем ему отвели. Под лавочкой был песок. И черная, как жуки, кожура от семечек. Я ботинками елозил по песку, чертил некрасивые узоры. Вика ногами до земли не доставала. Да и такое занятие уже не могло её отвлечь от ожидания. Мне нечем было её подбодрить. Бодрости не оставалось и на себя самого. Всё-таки ладить с детьми я не умел. В голову пришла мысль дойти до ближайшего магазина или ларька и купить чего-нибудь перекусить: и мне не придется сходить с ума от голода, и ей хоть слабое, но утешение. В очередной раз она напряглась, заслышав чьи-то шаги. И только из-за угла дома вынырнула фигура парня с особой лаконичной походкой, узнаваемой издалека, как Вика спрыгнула с лавочки и помчалась к нему. Я выдохнул. Не придется ей врать. Не придется отводить к соседке. Вот только придется посмотреть Фараонову в лицо каким-то другим взглядом, озаренным новым пониманием. Посмотреть, как человек, который узнал слишком личные подробности его жизни. Я опасался, что он мне этого не простит, несмотря на то, что сам же это устроил. В его мире ведь законы логики могут работать совсем иначе, чем в моем. Я пошел вслед за Викой. У подъезда под фонарем она налетела на него точно маленький ураган и зажала в своих цепких, как у обезьянки, объятиях. Он погладил её по голове. А мне было жуть как неловко нарушать их тёплую идиллию. — А… каштаны заберешь? — спросил я её и посмотрел на Фараонова извиняющимся взглядом. — Да, — с жаром отозвалась она. От радости она успела забыть обо всем на свете. Я вытащил несколько из карманов и отдал ей. Её рук, конечно, на все не хватало. — Некуда, да? Давай сюда, — Фараонов сунул её каштаны себе в карман черной олимпийки. — Ещё? — он посмотрел на меня. Из куртки и из брюк я вытаскивал бессмысленные коричневые ядра и протягивал Фараонову. А он брал их у меня из рук с таким благодарным и вдумчивым лицом, будто я дарил ему пасхальные яйца. — А что это у тебя с ручкой? — спросила Вика. Левая рука у него теперь была аккуратно перебинтована на сгибе локтя. Ни следа крови на пальцах. — Ушибся на работе. Заживет, — он холодно зыркнул на меня, наверно, чтобы смутить. Его ложь сестренке звучала добрее и благороднее всей моей вместе взятой. — А как там остальные? — осмелился спросить я лишь бы не поддаться, не смутиться и не сделаться снова слишком жалким в его глазах. В конце концов я помог ему с сестрой. Может же он отнестись ко мне по-человечески. — Лысому в травмпункте гипс наложили. У Ветрова ничего серьезного, — сказал он и замолчал, утрамбовывая каштаны в карман. Потом продолжил: — зачем туда приперся ты? В голове мелькнуло оправдание, которым я накормил парней из Мельницы. Сказать ему, что пришел за футболкой? Но это неправда. Он в два счета меня раскусит. Соврать сейчас ему в уставшее лицо показалось преступлением. Фонарь обливал нас светом, Вика затихла, уткнувшись в здоровую руку Фараонова. На его правой стороне лица лежал свет, левая оставалась темной. — Опять скажешь, что я придурок, — обреченно вздохнул я. — Я сам это знаю. Но я пришел просто так. — Зачем идти просто так туда, где тебе разбили рожу? — Некуда было идти — вот и приехал в Мельницу. Наверное, даже специально. Если бы мне опять лицо разбили, я бы не расстроился. Ну, мне так казалось тогда. А потом все побежали на стадион. Мне интересно стало, что там будет. Он молчал и смотрел на меня строгим, как мне казалось, взглядом. И мне стало немного смешно, от того, что при всей его строгости и способности убивать, его карманы сейчас полны каштанов. Присутствие Вики как-то смягчало его, и мне стало легче смотреть ему в лицо. По крайней мере на правую сторону, освещенную фонарем. — Почуял? В Мельницу за этим и идут, — медленно и четко произнес он. — Странно всё это. Никогда бы не подумал, что буду на разборках за Северный. — А ты за Северный? — он смотрел уже знакомым проницательным взглядом исподлобья. — Наверное. — Тебе оно надо? — Ну. Наверное. — Дело твое. Но чтоб никаких истерик потом. — То есть ничего, если я опять в Мельницу приду? — А тебе разве там понравилось? — Не понравилось, — улыбнулся я, — там ужасно. Это, наверное, самый отстойный бар на свете. — Так и есть. — Но ведь потому в него и приходят, да? — Да. Рискуй, если хочешь. Вика потянула его за рукав. Он явно устал, веки его смыкались медленнее обычного. — Да, сейчас пойдем, — сказал он ей и бросил на меня какой-то растерянный взгляд, каким могла бы посмотреть его сестра. — Ругалась воспитательница? — спросил он. — Сказала, что задаст тебе как следует в следующий раз. — Жуть, — он тяжело выдохнул. — Я постарался оправдаться, но вряд ли это помогло. Он выдержал паузу. — Спасибо, — наконец сказал Фараонов как-то вдруг очень проникновенно. — За что? — спросил я, припомнив его же фразу, когда он зашивал мне куртку. Правда произнес я это куда мягче, чем он тогда. — Есть за что, — ответил он и прозвучал крайне убедительно. — Ладно. Тогда пока? — Увидимся, — бросил он и повел Вику к подъезду. Я провожал их взглядом, а она оглянулась и меланхолично помахала мне рукой. Помахал и я. Девяти ещё не было, как я вернулся домой. Мама за гулом телевизора не услышала, как хлопнула дверь, и я благополучно первым же делом бросился снимать пропахшие табаком вещи и чистить зубы. — Как погулял? — она встретила меня на выходе из ванной. — Хорошо. Держалась она несколько натянуто, но всем своим видом пыталась изобразить непринужденность. У нас с ней осталось два варианта: либо я нормально ей отвечаю, ответы её устраивают, и мы делаем вид, что никакой ссоры не было, либо я огрызаюсь или отвечаю не то, что ей бы хотелось услышать, и скандал вспыхивает ещё сильнее, чем прежде. В обоих случаях ни извинений, ни взаимопонимания не требовалось. Мне, конечно, нравился первый вариант. — А где гулял? — Недалеко от школы во дворах. — И что там хорошего? Зачем ты шлялся по дворам? — она нахмурилась. Ответ её не устроил, но еще не настолько, чтобы вывести из себя. Интересно, а был ли у меня хоть какой-то шанс сказать правду? Мама ведь ни за что не приняла бы её. Она ругается, что я недоговариваю, но если говорить с ней искренне, то разве не будет она ругаться еще сильнее? Разве не станет она критиковать каждый мой выбор, каждое решение? Я сам-то с трудом мог объяснить, к примеру, почему меня так и тянет в самый отстойный на свете бар. Вернуться в Мельницу столь же необъяснимо притягательно, как, к примеру, поджечь тополиный пух летом или облизать сосульку зимой. А мама, чего доброго, решит, что я совсем неуправляемый стал, и пора запереть меня дома или отправить в какую-нибудь спецшколу закрытого типа. Я изо всех сил изобразил уязвленную добродетель. Вроде как я такой праведный сынок, а спутали меня с негодяем. Сейчас всё объясню. — Ну что ты сразу о плохом думаешь? — обиженно улыбнулся я. — Есть причины, знаешь ли! Я проглотил злость, обиду, желание закрыться в своей комнате и продолжил подделывать невинную улыбку. И вспомнил единственный подходящий факт из внешкольной жизни Васильева, который знаю наверняка — у него есть собака. — Я же с Никитой Васильевым гулял. И он живет рядом со школой. У него собака убежала, представляешь? — я прошел мимо нее по коридору на кухню. Пока она не видела, я расслабил скулы, которые уже начало сводить от фальши. — Да? — буря отступила, но еще могла вернуться. В голосе звучало сильное недоверие, — а ты мне не рассказывал, что у тебя уже друг появился в школе. — Да мы недавно подружились. Мы с ним за одной партой сидим. — И что с собакой? — Потерялась. Вот мы по дворам ходили, искали её везде. У них такса прикольная такая, Джекки зовут. Нашли её знаешь где? У бабки какой-то. Она увидела, что собака домашняя, и забрала, пока хозяева не найдутся. — Надо же. То есть ты сегодня герой что ли у меня? — она смущенно улыбнулась. Я в красках расписал, как мы с Васильевым искали собаку и как потом радостно привели её к нему, и как его родители с благодарностью поили нас чаем. Маме нравилась моя история. У неё разрумянились щеки, она по-доброму смеялась над старушкой в нелепых стрекозьих очках, у которой дома жили пять котов, и над собакой Джекки, которая этих котов испугалась и скулила там под лавочкой, пока мы её не забрали. Откуда во мне взялись все эти небылицы? Мамин блеск в глазах меня подбадривал. Такой сын ей нравился. Сочинял я на ходу, буквально из воздуха, пугаясь мельчайшего несоответствия или пустякового вопроса, который обрушит всю картину. Но, наверно, мама неосознанно боялась того же. Ей тоже не хотелось разочаровываться, поэтому все её вопросы были удобными. Потом я долго приходил в себя, лежа поперек кровати в своей комнате. Полный хаос. Я так старательно рисовал маме картинки своего вечера, что сам в них почти поверил. Картинки эти были как веселые украшения на школьном окне к Новому году. Сначала не замечаешь улицу, когда на них смотришь. Зайчики, деды морозы и снежинки создают ощущение праздника. А если приглядеться, то реальность за окном мрачна. Улицу развезло, идет сопливый дождь, никакой сказки там нет и в помине. Но так хочется верить. Так же и нарисованная история про собаку Васильева накладывалась на грязную реальность стадиона с толпой парней, выстрелами и кровью. На стадионе я так жалел обо всем, так хотел стать хорошим. И никогда больше не бывать в местах подобных Мельнице. А потом кровь на руке Фараонова и его маленькая печальная сестра. Наш короткий разговор — уже не такой, как все прочие. Он заметил меня. Я для него существую, тогда как раньше выделялся не сильнее швабры, оставленной уборщицей у двери туалета. Я вроде хотел стать хорошим. Дружить с Васильевым, любить Лизу, слушаться маму. Только вот при этом придется вечно терпеть боль в скулах от натянутых улыбок. В Мельнице всем плевать, хоть твою морду трижды перекосило от происходящего. Но стрельба, и все эти разборки… Рискуй, сказал Фараонов. Всё это время я рисковал. Глупо и неумело — совсем не так смело, как он. Но так я оказался в другом мире, непохожем на школу, в котором жизнь бурлила, как никогда прежде. В голове у меня всплыла шутка Васильева. Они тебя кусают, а ты потом сам становишься пацаном с Молодежного. Было уже не смешно, а страшно. Меня укусили. Я стал.