Фараонов

«В последнее время ты как-то не так со мной разговариваешь. Отвечаешь долго и как будто лишь бы я отстала. Прости, если я тебя чем-то обидела. Я не хотела, чтобы так случилось. Наверное, зря я тебе так резко отвечала тогда. Я просто думала, что мои советы как-то помогут. Но ты почему-то отдаляешься. Давай забудем всё плохое. Я хочу общаться как раньше. Если хочешь, я буду тебя во всем поддерживать. Только ответь мне честно, пожалуйста. Я ведь всё ещё тебе нравлюсь?» Я спросонья одним глазом читал огромное послание. Сотовый оператор, видно, не любит такие тексты, а потому разделил Лизино сообщение, оно пришло двумя частями. Во мне от прочитанного просыпалась совесть и щипала, как гадкий ребенок. Я плохой, а Лиза хорошая, Лиза переживает и сама делает шаги, чтобы как-то наладить отношения. После того случая со стадионом я ей вообще мало что рассказывал. Не со зла, а от того, что боялся наткнуться на непонимание. Когда нельзя говорить о единственном, что тебя волнует, хочешь или не хочешь, а говорить становится не о чем вовсе. Так, часть моей жизни грозилась полностью уйти в тень. Но я отчаянно не хотел терять Лизу и здорово перепугался, что если не возьму себя в руки, то на этом наши с ней отношения и закончатся. «Конечно, ты мне нравишься. Ты не виновата. Это ты меня извини. Я мало писал. Просто ты далеко, и я не всё могу тебе объяснить. Жаль, что ты живешь не здесь. Если бы мы виделись и говорили бы вживую, то было бы лучше». «Да! Очень надеюсь, что скоро мы увидимся. Может быть, я на каникулах приеду с родителями в город. А пока давай общаться как раньше». У меня внутри затеплился свет. Припомнились чудесные моменты из лагеря, когда мы с Лизой гуляли вдвоем вечером по тенистой аллее под соснами и так легко находили темы для разговора. А говорили-то вроде бы ни о чем: о лагерной столовой и вожатых, о детских страхах, о монстрах под кроватью, о самолетах и о людях, которых мы любили и не любили. Разговор лился сам собой, разогретый долгими взглядами, как бы случайными касаниями и затаенными улыбками. Мы оба, не сговариваясь, уходили от своего отряда и якобы просто так шли прогуляться, а на самом деле пытались подстроить случайную встречу друг с другом. А встретившись, шли уже вместе. И разговор завязывался интересный. Я смотрел на Лизино доброе чистое лицо с бархатистым загаром, на маленькую, но немного округлую фигуру с узкими плечами, на рассыпанные по спине волосы, слегка выгоревшие на солнце, и видел нечто прекрасное. Видел обещание такого чувства, которого не знал никогда раньше. Это был первый раз. До этого всякая романтика казалась мне чем-то далёким и скучным, как интегральные уравнения. В младших классах я интересовался более осязаемыми занятиями, причем всеми, какими меня пытались заинтересовать. Мир казался полным чудес и разноцветных комнат. Мне хотелось заглянуть в каждую. Тогда я совсем не думал о девчонках, они для меня выглядели не более привлекательными, чем дорогие цветы в цветочных магазинах — хрупкие, прихотливые и не для меня. Девчонки куда более непонятны чем пацаны, а потому я общался только с последними. И вместе с ними вечно горел шальными идеями. Один раз буквально — когда нечаянно поджег свою спальню. Но никакая неудача меня не пугала. Я то мечтал стать великим изобретателем и создать новейшую взрывчатку, то мы с приятелем задумали попасть в книгу рекордов Гиннеса, вырыв самую глубокую яму во дворе, в которую ночью провалился местный алкаш. Яму закопали дворники, а мама долго ругала меня за такое баловство. Ещё я мечтал стать великим фокусником. Мне купили особую колоду карт, купили пособие, и с мамой вместе мы смастерили мне черную шляпу и плащ. Я научился парочке трюков, показал их на школьном конкурсе талантов. Мне аплодировали, а одноклассники потом изумленно и восторженно разглядывали мой нехитрый инвентарь. Я был страшно доволен собой. Но дальше дело не пошло. Конкурсов больше не намечалось, мама устала быть подопытной для фокусов. А папа как-то выдал, что был у него один знакомый фокусник: сказал жене, что уезжает на три дня на рыбалку, а нашли его спустя месяц. В вытрезвителе! Вот это фокус, он понимает! Мама от одной этой истории развеселилась больше, чем от всех моих трюков вместе взятых. После папиной смерти я мечтал уже меньше. Уже не воображал, что стану великим кем-то. Я выбирал что-нибудь командное или групповое. Я не грезил о ринге, но учил боевые стойки, не завоевывал мысленно золотую медаль, но плавал на время, не ждал побед, но играл в мяч. А в итоге всё свелось к чему? От интересов ничего не осталось, и вольный ветер гулял по пустыне некогда цветущих желаний. Говорят, это сложный возраст. Говорят, организм перестраивается. А я говорю, что если всё, что я получил взамен — это неконтролируемое шевеление внизу живота, то пошло бы это взросление куда подальше. Без Лизы рядом я не получал ни капли радости. Легкое головокружение или приятное покалывание в животе, когда улыбаешься симпатичному человеку, раньше скрашивало пустоту. А теперь у меня оставался только скромный червь, похожий на уцелевшего обитателя былого сада. И того я опасался. Вскоре вечером мама заглянула ко мне в комнату, держа в руках темно-бордовый сверток. Я не сразу вспомнил, что это. А когда узнал футболку Малого, пожалел, что не смог вовремя и незаметно забрать её из кучи постиранных вещей. — А это что за футболка такая? У тебя такой не было. Откуда она? — Да это я поменялся просто, — мирно ответил я. — Как это? Зачем? На что ты поменялся? — На свою серую футболку. — И зачем ты без спроса свою хорошую вещь отдаешь? Зачем тебе чужое, я не понимаю, если есть своё. Я тебе вещи покупаю, чтобы ты их носил сам. С кем ты поменялся? — С одноклассником. — С каким ещё одноклассником? — С… Антоном. — А зачем тебе понадобилась футболка Антона? Глупость какая. Что за удовольствие после чужого грязного тела на себя вещь надевать? Это не гигиенично. — Да просто захотелось поменяться и всё. Скоро поменяемся обратно. — Нет, я понять не могу, зачем это надо было делать. У тебя что, своих вещей нет? Верни эту хозяину, и пусть тебе твою отдадут. Дурость какая-то, — заключила мама. Прошло несколько дней, но в Мельницу я ехать больше не рисковал. Я боялся, что с моим приходом всё изменится, что парни меня не узнают и начнут надо мной издеваться. Я еще не дошел до такой точки невозврата, чтобы снова ехать туда с остервенелой готовностью ко всему. А согласие на любой исход — почти секрет успеха для прогулок по Молодежному. Страх не найти в Мельнице того ощущения, о котором мы говорили с Фараоновым, оказался сильнее желания испытать это ощущение снова. Я исправно ходил в школу, делал домашние задания для каждого предмета в отдельной тетради и не ругался с мамой. Мы погуляли с Васильевым в тех самых дворах, о которых я наврал маме. А потом в самом деле пришли к нему домой пить чай. Оказалось, жил он с родителями куда лучше, чем мы с мамой. Ремонт был просто сногсшибательный, со всеми этими подсветками на потолке, зеркальными шкафами-купе и арками в проходах. Я с некоторым удивлением рассматривал большие напольные горшки, в которых росли идеальные фикусы с мясистыми блестящими листьями — как старательно тут за ними ухаживают, раз они такие сочные и напитанные, тогда как у меня на окне как-то поставленный мамой кактус — и тот сморщился и сдох. А еще белый кожаный диван, укрытый ворсистым верблюжьим пледом, хромированные ручки на тяжелых дверях, которые сами плавно закрываются, изысканно выгнутые смесители, лакированные полы — все такое чистенькое, новое, без капли человеческой грязи. Поразили меня и примерно месячный запас пачек печенья, купленных оптом сразу целой коробкой, и выбор из пяти разных сортов чая, и кофемашина на каменной столешнице кухни, и зажимы в виде солнц на многослойных шторах, тёплый пол, и тарелки с чашками из одного набора, и собачья подстилка, которая выглядела мягче и уютнее, чем моя кровать. Оказалось, мама у Васильева — директор магазина женского белья, а папа занимается строительством. И в целом живут они замечательно, не считая того, что орут друг на друга ежедневно как по расписанию. А ещё не очень-то потакают желаниям сына. Примерно поэтому Васильев при всем своем потенциале прослыть как минимум мажором на деле всё только пытается выбиться в крутые. И то безуспешно. Он провел меня по своим владениям без какой-либо задней мысли. То ли он считал, что все вокруг примерно так и живут. То ли хотел, чтобы я не думал, что он зазнается, поскорее перестал разевать рот и сделался самим собой. Потрясение прошло быстро, я освоился. Но пропасть между мной и ним всё равно сделалась глубже. Мне казалось, так просто на его месте выбиться в люди. Он вполне мог записаться на какое-нибудь плаванье, чтобы без особых потуг нарастить мышцы. Мог позаниматься с репетиторами, чтобы подтянуть учебу и обставить Семенова по всем пунктам. Может, даже Катя бы посмотрела на него как на человека. Или просто плюнул бы на глупую гонку за сомнительной популярностью и делал бы что душа пожелает. Но его дорогая рубашка, казалось, ему велика, модные часы уродовали запястье, а по-салонному подстриженные волосы открывали оттопыренные уши. И характер его мазался, как масло, стоило на горизонте замаячить конфликту. Как ни старайся, популярность обходит таких стороной. Мы пили зеленый листовой чай, заваренный в прозрачном чайничке. Чай вкусно пах мылом. Мама Васильева — уверенная в себе процентов на сто двадцать женщина в деловом костюме — приняла меня с дежурной улыбкой. Громко поговорила по телефону с кем-то по работе, разлила нам чая по чашкам и ушла. Как раз представился удобный случай. Я попросил Васильева подтвердить, если спросят, мою выдумку про потерянную собаку. Конечно, он попросил подробностей. Так, ему одному я и рассказал, что снова был в Молодежном. — А зачем ты опять туда поперся после того раза? — он изумленно вскинул одну бровь. — Общаешься с кем-то оттуда? — Не совсем. Так, просто захотелось. Иногда бывает настроение прийти в какое-то неблагополучное место, — я понадеялся, что он меня поймет, потому что должен же он был в своей жизни чувствовать что-то подобное. Он явно не доверял моей вменяемости. — Программу «В мире животных» я бы лучше дома по телевизору смотрел. По тебе не скажешь, что тебе такое интересно. Не понимаю, вроде недавно тебя там били. — Да меня просто укусили. И стал я сам пацаном с Молодежного, — неуклюже я напомнил ему его же шутку. — А за одним столом с тобой сидеть теперь не опасно? — он улыбнулся, но продолжил испытующе смотреть мне в глаза. — Опасно ещё как. — А что ты там делаешь, если никого не знаешь, просто ходишь по улицам и всё что ли? — Смотрю на разборки гопников. Он ждал, что я продолжу и расскажу какую-нибудь красочную историю, живописующую всю прелесть и дикость прогулок по Молодежному. Логично было бы продолжить и рассказать. Такие истории и скрепляют доверие между друзьями. Но я не хотел. — Да серьезно, как ты докатился до такого? — Не знаю, как это объяснить. Бывает ощущение, что всё вокруг плохо, и ты среди скотов, но тебе это даже нравится. Бывает у тебя такое? — Ну, всё это как-то странно. Придурков и у нас хватает, — подытожил он, не утруждая себя пониманием. Он просто принял как факт, что я с приветом. — Не все придурки — придурки. Интересно, а верил ли я в то, что они там в Молодежном не все придурки? Кажется, нет. Просто при слове Молодежный у меня всплывал стадион и Фараонов, который теперь ещё сильнее внушал и отвращение, и восторг, и зависть, и непонимание, и страх, и стыд. Еще вспоминалось гладкое лицо Лысого, который так вовремя пришел мне на помощь в драке. И его переломанная окровавленная кисть. А ещё Малой, перепугавшийся сильнее меня. И Игорёк с Васей, которые накладывали жгуты с проворством полевых медсестер. Разве не придурки все они? Конечно, придурки. Но когда я вспоминал, как мы все вместе дрались плечом к плечу, мне становилось тепло на душе. — Так прикроешь меня, если спросят? Скажешь, что мы с тобой гуляли? — Скажу, — он пожал плечами. — Спасибо. — Мне-то нетрудно что-то кому-то сказать, — добавил он. У себя дома в отсутствие родителей он звучал куда уверенее, чем за школьной партой. Я даже напрягся и почувствал неконтролируемую враждебность в своем взгляде. Я поспешил перевести тему. Мы заговорили о чем-то другом. О его новой приставке и играх, о том, как они с родителями ездили в Египет этим летом, о резиновых часах, и снова о приставке. В итоге мы сели в неё играть, а за игрой время вылетело в трубу. Васильев предложил мне остаться у него с ночевкой. Это показалось мне великодушным с его стороны. У меня появился шанс вытряхнуть из головы Мельницу, хотя бы на время. Может, он прав и я начинаю вести себя слишком странно. Может, я сам одичаю, если стану проводить время там? А тут пять видов чая, кожаный диван, фикусы. И запах больших возможностей повсюду. Такой друг приведет меня если не к успеху, то, по крайней мере, к приятной жизни. Я могу помочь такому другу раскрыть дремлющий потенциал, и тогда он обязательно станет популярным и влиятельным. У него прорежется сильный голос, парта заполнится записками от девчонок, вещи будут сидеть как влитые, а оттопыренность ушей сделается не глупой, а забавной. С ним захотят дружить, а вместо грубого футбола он введет в моду тонкое искусство и компьютерные игры. И я сам, как его друг, займу почетное место на школьном Олимпе. Меня ненадолго согрела эта мысль. Мы оба почувствовали, что будет логично, если я останусь у него, чтобы можно было болтать и развлекаться дальше. Моя мама, поговорив с мамой Васильева по телефону, убедилась, что я у порядочных людей, и дала добро. Вечером разговор пошел уже другой: о Кате, о Семенове, и о том, как несправедлива судьба. Я больше слушал и поддакивал, чем говорил. И тут он напомнил о дискотеке, которая совсем вылетела у меня из головы. Приближался вечер субботы. Вечер дискотеки, про которую писала Чижова в записке. В последнее время на уроках мы с ней друг друга мало замечали. Хотя я иногда чувствовал на себе её долгие взгляды. Нас иногда называли любовниками. Меня это неимоверно злило бы, если бы я не отрешался от суеты, царящей в классе, и не возвращался мыслями в Молодежный. Вот там настоящие события. Настоящая жизнь, настоящая опасность. Не то что этот детский лепет. Какая разница, кем меня считает Антон или Семенов, если рядом есть другая жизнь? Я забрал из садика сестру Фараонова — это ведь куда важнее их пустого трепа. Тем не менее, эта дискотека повисла надо мной назойливым знаком вопроса. Васильев без умолку трындел о том, кого он приглашал на медляки в прошлом году, кого приглашал Семенов, кто из девчонок танцевал со старшеклассниками. И с кем танцевала Катя за все девять лет учебы. С Васильевым она не танцевала ни разу. — А Фараонов? — неожиданно для самого себя спросил я. — Чего? — Васильев не удивился, а разочаровался, что я спрашиваю о чем-то настолько неинтересном. — Фараонов когда-нибудь был на дискотеке? Васильев посмотрел на меня, как будто я спросил страшную глупость из серии: хороши ли на вкус картофельные очистки. — Ну, — он сперва ухмыльнулся, будто воображая себе дикую картину, как Фараонов выплясывает танец школьного негодяя под унылую попсу. Будто я об этом спрашивал, и ответ, очевидно, отрицательный. Но потом он задумался и выдал: — на последней дискотеке его точно не было. А раньше… Я, думаешь, вспомню? — Про остальных-то помнишь. — Ну, оно ему не надо, — начал он, — Да и кому он там нужен? — Почему? — Кто-то, может, и любит плохих парней. Но не таких, как он же. — Чем он хуже плохих? — Не знаю. Всем. Меня слегка оглушил такой ответ. Что он вообще понимает? — В смысле? — Ты видел, как он Санька насвай жрать заставляет? Он неадекватный просто. — Да, но Санёк тоже не святой. — Никто не святой. Но вот Санёк, например, плохой парень. А Фараонов… хреновый парень. Ты не видишь разницу? — Вижу. После этой ночевки я всё-таки не пошел в Мельницу. Я посмотрел на себя, как могли бы посмотреть парни с Молодежного, и учуял намек на предательство. Чем больше дней проходило, тем меньше я верил в то, что меня там снова примут. Но пойти туда хотелось. Когда настала суббота, я уже знал, что ни на какую дискотеку идти не намерен. Я нарядился в джинсы и олимпийку. Спрятал в полупустой рюкзак футболку Малого, сказал маме, что ушел в школу на дискотеку, а сам сел на трамвай номер девять, который умчал меня в Молодежный. «Ты где? Тут Чижова переживает», — написал мне Васильев. «Я передумал идти. Можешь потанцевать с ней за меня, если хочешь», — ответил я. Кривая улица с нестройным рядом тополей, теряющих листву. Парикмахерская «Елена» с фиолетовой вывеской. Исписанные маркерами стены. И подвал с неподходящим названием «Мельница». Я спустился вниз по лестнице и открыл дверь в другой мир. В мир, где гордились приводами в милицию, где громоздкие резиновые часы ничего не стоят. Бар дыхнул мне в лицо табачным дымом, оглушил нахальным смехом и хрипом музыки из колонок. Сегодня тут было людно. Все до единого столы были заняты, да так, что некоторые сидели в проходе. И все курили. Я шел в дыму как сквозь белый мираж, чуть ли не на ощупь. И добрался до того столика, за которым сидел в прошлый раз. Я не ошибся — компания собиралась на одном и том же месте. Первым я заметил Лысого. Его голый череп с оттопыренными ушами, живущими своей жизнью, вынырнул из дымного полумрака. Он сверкнул на меня выпученными глазами. Хотел по-дурацки напугать, как пугают маленьких. И прошел в сторону стойки. Остальные за столом тоже заметили меня. — Ого, какие люди. Да это же этот. Как тебя там?.. Славик! — подал голос Игорёк, изрядно расслабленный, по всей видимости, из-за полторашки пива, стоявшей сегодня посередине стола как главное блюдо. Я занервничал, будто не было никакого прошлого раза, и надо мной сейчас начнут потешаться, но Игорёк же первым протянул мне руку. — Ну. Здорова, что ли? Я поздоровался и с ним, и с Васей, и с Малым, которые сидели здесь же. Вася грыз семечки и бросал кожуру в пустой пластиковый стаканчик. Малой кусал заусенцы в углу. Я осторожно присел с ними на свободный стул. На столе валялись пачки сигарет: Альянс и синий Винстон. — Что? Опять за футболкой? — Вроде того, — я потупился. — А чего тебя не видно было? Отделали тебя Южные? — встрял Вася. Небрежная щетина на его щеках рыжевато поблескивала на свету. А тоненькая челка на почти бритой голове сегодня склеилась и походила на спутанные нитки, прилипшие ко лбу. — Нет. С Южными обошлось, — отвечал я, чувствуя, что голос мой звучит безнадежно скованным, а нужных слов не находится. Совсем не получалось говорить с ними как в прошлый раз. А виной этому — Лысый. Я совершенно не знал, как на него реагировать и что сказать, когда он придет. Протянет ли он мне руку, а если нет, должен ли буду это сделать я? Повезло ещё, что Фараонова здесь не было, а то бы я совсем растерялся. — Я же говорил, — грубым отрывистым голосом вклинился Малой из угла. Его голос выдавал такую неуверенность в себе, что мне стало его жаль. — Малой рассказывал, как вы вместе по съебам дали, когда палить начали, — сказал Вася и затянулся. Причем в словах его чувствовалось скорее одобрение, чем наоборот. — А что еще было делать? — сказал я. Вася пожал плечами. — Уж если совсем дело дрянь, то каждый за себя. — А что? Остался бы там, — оскалился Игорёк, — пулю бы получил, потом ходил бы девкам хвастался, вон, как Лысый. Прям безотказно действует, как подвиг совершил какой, — он кивнул в сторону стойки. Там, правда, сегодня баром распоряжался толстый мужик в белом халате, а не та девушка с бельмом. — Только этого не хватало, — я поморщился, представив, как бы на меня, подстреленного, посмотрели в школе. — К таким подвигам я не готов. — И нечего идти на стрелу, если не готов, — раздался голос у меня за спиной. Я чуть не подавился слюной от неожиданности и обернулся. Фараонов прошел мимо и сел на скамью у стены. Как я раньше не догадался: он всё это время был в Мельнице. Синий Винстон — его сигареты. И я смутно подозревал, что занял его стул. А теперь уже поздно пересаживаться. Да и сам Фараонов, видно, находился в скверном расположении духа. Взгляд его выражал презрение ко всему сущему. И я очень надеялся, что это не мое присутствие сделало его таким. Тень как минимум недосыпа лежала на его лице. Скулы проступали четче обычного, кожа вокруг глаз слегка потемнела, на губах шелушились белесые обкусанные лоскуты, левая рука пугала сиреневой гематомой вокруг болячки от выстрела. Он не протянул руки даже для банального приветствия. Видно, не вовремя я сюда пришел. Или просто прошло слишком много времени, и Фараонов успел забыть последнюю встречу. Может, его будни так полны событиями, что он не придал значение тому, что странный парень из школы пару раз пришел в Мельницу и забрал его сестру из садика. Я не знал, как ответить. А пока думал, момент уже прошел. — Ха, так тогда вообще никто бы на стрелы и не ходил никогда. Один ты, может быть. Да пара отморозков с Южного, — сказал Игорёк. — И? — Фараонов так многозначительно это сказал, что ухмылка Игорька тут же слезла с лица. Он промолчал. Повисла пауза, в которую Фараонов безмятежно закурил свой Винстон. Я почувствовал себя лишним. Не в своей тарелке. И опять решил, что обманулся. Вспомнил о том, как мясисты листья фикусов у Васильева дома. Фикусы смеялись надо мной. Я променял их уют на это. И наблюдаю теперь грязноватый отсвет ненависти в глазах окружающих вместо холеного благополучного лица Васильева. И всё равно я верил, что всё может быть иначе. Как тогда, когда мы с Фараоновым перекинулись парой фраз под фонарем. И я решил, что если он забыл об этом, то заставлю его вспомнить. Потому что было в моменте что-то сверх слов, которые мы сказали друг другу. Как будто тогда мы, хоть и жили такими разными жизнями, — видели мир с одной и той же стороны. Он тогда точно хоть на минуту, но посмотрел на меня как на равного. Это будет жуткой несправедливостью, если теперь он сделает вид, что не помнит. Я намерен был доказать что-то то ли себе, то ли ему. Несмотря на испуг и дефицит слов. — Малой, я футболку принес, — сказал я и полез в рюкзак за футболкой. Тема такая нейтральная, что никак не могла покоробить Фараонова. К столу вернулся Лысый с жестянкой пива. — Чего? — пробубнил Малой из угла от неожиданности, что к нему обратились. Я вытащил футболку. — А. Это, — он рассеянно положил её к себе на колени. Лысый пялился на происходящее с нескрываемой неприязнью и непониманием, как будто я отдал Малому не его футболку, а чулки своей бабушки. — Какого хера ты тут сидишь вообще, урод? — рявкнул он. — Хочу и сижу, — я попытался ответить беззлобно. Правая кисть у него была в гипсе. Я не планировал снова с ним драться, но если до того дойдет, то преимущество на моей стороне. — Ладно ты мне рожу разбил. Рожа заживет. Но футболка-то новая была. Ты не в курсе, где она? — Охуел? На кой хер мне тряпки твои подбирать, а, урод? — Да остынь-ка ты, Лысый, — Игорек хлопнул его по плечу, — чего бычишь сразу? Он за Северный у нас был как-никак. Фараонов вдруг резко поднялся с места и, не оборачиваясь, сказал: — Умолкни. И попробуй только с места сдвинься. Как можно так точно попасть словами в человека я не знаю, но Лысый притих. Совершенно очевидно, что он сказал это именно Лысому. Он отошел в сторону стойки и сделался туманным в клубах дыма. Лысый сверкнул на меня злостью, как будто это я его осадил, а не Фараонов. А я искал поддержки в лицах Игорька, Малого и Васи. Те потягивали свое пиво как зрители в кинотеатре. Фараонов вернулся и бросил на стол передо мной какой-то сверток. Я опознал в его серости свою потерянную футболку. — О… футболка, — протянул я. — Спасибо. А где она была? — Здесь. А теперь забирай её и сваливай нахрен отсюда. — Погоди, что я не так сделал? Из-за того, что Лысый взбесился, я теперь свалить должен? — я метнул взгляд на Лысого. — Пасть закрой, — огрызнулся Лысый. — Повторять не стану, — сказал Фараонов. Остальная троица с интересом смотрела на нас. Мне стало ещё обиднее. Он сказал, увидимся. А теперь хочет вышвырнуть меня вон из-за Лысого. Или из-за своего поганого настроения? Он же понял, что я чувствую в Мельнице, — то же, что и он. Разве нас это не объединило? Зачем он так? — А я тогда не вижу причин уходить, — твёрдо выдал я. Я прекрасно понимал, с кем разговариваю. И чем мне может грозить такая несговорчивость. Моё разбитое лицо только-только зажило — и вот опять я нарывался. Хотел проверить, как далеко он может зайти. И еще: Фараонов не был так бесстрастен как обычно. А потому и не казался таким уж опасным. Наверно, он заметил в моем голосе свои собственные интонации. А может, просто так вышел из себя. Всё произошло быстро. Он вскочил и одним пинком вышиб из-под меня синий пластиковый стул. Я спиной грохнулся на пол и стукнулся головой о перевернувшееся сиденье. — А теперь? — он схватил со стола футболку и кинул в меня, — забирай свою тряпку и уебывай. У меня не осталось мыслей. Ни причин, ни следствий. Тупая агрессивная обида завладела мной. Я сперва поднялся на локтях и готовился к ответному выпаду, хотя часть меня паниковала и просила бежать отсюда к чертовой матери. Фараонов молча наблюдал за этой тихой битвой в моей голове, как вдруг Игорек подал голос: — А чего ты так, Фараон? Чего он сделал? — Он не с нашего района. Нехер ему тут ловить. Я уже хотел было откинуть несчастную футболку и ответить ему что-нибудь эдакое, как вдруг заметил кое-что неожиданное: она была чистой. Пятен крови не было. И что это значит? — Так главное, что он не с Южного. В тот раз за наших был, нормально же. — Ты блять вместе с ним вылетишь отсюда! Он замолк. Мне было обидно. Я ничего плохого не сделал. Хоть он и выбил из-под меня стул. Почему-то мне не стало так же страшно, как тогда на стадионе, когда он дрался с Южными. Хотя я представлял себе, что тут же упаду в обморок, если Фараонов вздумает на меня замахнуться. Но нет. Я не испытывал такого страха. Я был зол. И самое странное, что Фараонов тоже. Мертвая холодность слезла с его лица. Оно стало жарким. На нем не было той равнодушной готовности убить, но была горячая жажда сделать больно. Будто бы я отдавил ему ногу, а он от боли стукнул меня в ответ. — Фараон! — окликнул его взрослый мужской голос со стороны бара. — А? — он с ненавистью отвлекся и посмотрел туда. — На улицу! Драки на улице. — Да всё уже. Не будет драки, — он посмотрел на меня и сказал сквозь зубы: — Сам сейчас свалит. — Я понял, что мне тут не рады, — я покосился на Лысого, — пожалуйста, я уйду. Только скажи нормально, почему я должен уйти. — Тебе нужна была футболка. Других дел у тебя здесь не было. Забирай её. На этом всё. Он стоял передо мной. Почти спокойный. Почти уверенный. Я не хотел понимать его странную логику. И своей логики я тоже не понимал. Включилось чутье. Бредовая идея пришла в голову, пока я смотрел на непрошибаемо-далекого Фараонова перед собой. Не будь эта футболка постирана, я бы, наверное, послушался и ушел. Но чертовы пятна крови исчезли с неё. Их заботливо отстирали. А чего ради? Никаких выводов я не сделал. Просто кожей чувствовал, что вся соль в этом несчастном клочке ткани. Футболка стала больше, чем предлогом. Там куда больше смыслов, чем мне думалось изначально. — Я всё равно не очень понимаю. Наверно, туповат я. А раз так, — я криво улыбнулся и взялся двумя руками за вырез на футболке, — то смотри, — я скомкал в кулаках ткань и резко рванул её двумя руками в противоположные стороны. Раздался треск, сперва порвался шов на рукаве. Я дернул еще и неровно разорвал её как тряпье по шву на боку. — Сдалась она мне, — я бросил её на пол и пнул к ногам Фараонова. Я часто-часто дышал. Воздуха стало не хватать. От дыма закружилась голова. Я слишком много ставил на кон с каждым визитом в Мельницу. Слишком далеко отодвигал всё остальное. И не мог теперь уйти ни с чем. Вот почему я сделал то, что сделал. Где-то раздались аплодисменты. За соседними столами хлопали в ладоши, улюлюкали, свистели и смеялись в мою честь. Малой, Игорёк, Вася и Лысый ждали, что скажет Фараонов. А Фараонов молчал. Только скулы его напряглись ещё сильнее, а губы плотно сомкнулись. Он сжал руку в кулак, но тут же разжал. — Пойдем выйдем, — только и сказал он. И сам первый с абсолютно каменным лицом пошел на выход. Я не различал, что там за эмоции были на лицах окружающих. Я осознавал только, что внимания к моим проблемам тут стало и так чересчур много. На улице было прохладно. Мы отошли к тем же гаражам, где я получил от Лысого. Один на один с Фараоновым я отчего-то почувствовал себя спокойнее, чем в Мельнице. Простое избиение, насколько я успел изучить Фараонова, было не в его правилах. Ни с кем ещё он не дрался просто так. Да и я наконец-то скинул всю фальшь, что мешала произносить слова, которые крутятся на уме. — Это всё ведь не ради того, чтобы побить меня? — спросил я. Он не отвечал. Но и не делал ничего. Просто встал напротив и сверлил меня взглядом. Неужели он не знал, что делать? — Ты не с нашего района, — наконец сказал он, как будто пропустил существенную часть разговора, чтобы не тратить время. — И что с того? — Из неместных тут постоянно ошиваются только крысы и барыги. А ты барыга? Или, может, крыса? — Я думал, ты меня понял в тот раз. Мельница — самый отстойный бар на свете и всё такое. В тот раз, когда тебе понадобилась помощь, ты не возражал, что я здесь. А теперь почему выгоняешь? Не из-за Лысого же? — Срать на Лысого. Обрати внимание: тут нет ни одного человека из нашей школы. И никто сюда не приезжает из других районов, чтобы быть за Северный. — Это потому что им запрещено? — Нет. Им незачем. Как и тебе. — В тот раз ты сказал, что я могу приходить в Мельницу. — Я этого не говорил. — Но ты и не говорил нет. — Значит, останешься после всего этого? — Останусь. Попытаюсь остаться. Я ведь за всем этим и ехал сюда, — я боязливо хохотнул. — Я могу заставить тебя передумать. Именно так. Как смог заставить Санька передумать продавать насвай в школе. — Конечно, можешь. Думаешь, я не знаю? Но такой вариант меня тоже устроит. Валяй, заставь меня. По крайней мере, я стану хоть в чем-то уверен в таком случае. Буду себе спокойненько сидеть дома и не потащусь больше ни в какую Мельницу даже под страхом смерти. Думаешь, я не хочу передумать? Нет, я хочу. Кажется, такого он не ждал. Налетел ветер. Я засунул руки в карманы, чтобы не мерзли. А Фараонова, видно, не заботил холод. Он что-то напряженно обдумывал, а между бровей его образовалась складка, которая придавала его лицу не просто напряжение, но даже какую-то мудрость, будто на самом деле под внешностью старшеклассника скрывается древний вампир. Он живет уже не первую сотню лет и знает далеко наперед, что у вопроса, который он сейчас решает, нет удачного решения. Любой вариант плох. Я ждал, проникнутый выдуманным уважением к выдуманному вампиру в Фараоновской шкуре. Вдруг он спросил: — Зачем ты в школе сказал директору, что был здесь? Я растерялся. — Директору? А, так это… она меня спросила. Мне устроили допрос, когда я пришел в школу с синяками. Пришлось отвечать. Иначе всё хотели свалить на Санька. Но я вообще никаких подробностей не рассказывал. Только суть, что подрался в Молодежном из-за двухсот рублей. Больше ничего. Правда. Я представил, откуда он об этом узнал. У меня в голове нарисовалась мерзкая киношная сценка: Людка после уроков встретилась с ним в холле дешевой придорожной гостиницы. Он ведёт её в захудалый номер с потертыми половиками, пыльными шторами и пролежанной двуспальной кроватью. Закрывает за ней дверь и начинает раздевать. Снимает тугой жакет, стаскивает юбку кремового цвета. Они припадают друг к другу губами так жадно, как будто у обоих во ртах спрятано по жемчужине, и каждый хочет выесть чужую первым. Людка елозит куриными пальцами ему по спине. Царапает его острыми блестящими ногтями и камнями на золотых кольцах, подаренных мужем. А он швыряет её на кровать будто пьяную ровесницу. Она не возражает, ведь только об этом она и мечтала. Она в самом деле словно бы пьяна, её щеки пылают, а рот безумствует во вздохах и улыбках. Она притягивает его к себе, расстегивает ширинку его потрепанных джинс. Дальше моё воображение отказывалось работать. Ошибка загрузки данных. Зато я представил сцену после: вот он лежит с голым торсом, а она как в любовных драмах, прикрывая грудь простыней, встает перед зеркалом, чтобы поправить прическу. А он её спрашивает: — Я вижу, вы чем-то недовольны. Вам не понравилось? — О нет, вы, Дмитрий, были сегодня на высоте. Однако, некто Вячеслав Тихонов ходит по школе с таким жутким разбитым лицом, что портит весь имидж престижного учебного заведения. К его избиению приложил руку кто-то из ваших знакомых, а может, и вы сами, не правда ли? О, это не дает мне покоя. Последите, чтобы впредь ситуация не повторялась. Иначе я буду вынуждена разорвать наш договор. — Будет сделано. Мне стало противно и смешно от своей невовремя разыгравшейся фантазии. На меня напало какое-то раздражение. Конечно, он любимчик директрисы. Но неужели их отношения зашли настолько далеко, что она ему пожаловалась о такой мелочи, как какой-то побитый ученик? У меня мелькнула догадка похуже: она знала, где он живет, и сразу предупредила меня насчет нехороших районов и компаний. А тут я еще пытался ей возразить. Она и решила убедиться наверняка, проконтролировать. Даже нацарапала заметку себе в ежедневник, чтобы не забыть. Или нет, хуже. Что если всё было почти так, как в моей фантазии. Уж не по этой ли причине Фараонов наказал Санька за насвай? А теперь ей не понравилось то, как может повлиять мое опухшее лицо на имидж школы, и она попросила Фараонова проследить, чтобы такие, как я, в Молодежном больше не ошивались от греха подальше. Вот почему он так и не сделал ничего после моего ответа. Он не мог меня по-настоящему бить, как не может бить ни одного ученика из нашей школы — это не понравится Людке. Как не понравилось и то, что я ошиваюсь здесь, в Молодежном. Может, он и сам хотел от меня избавиться — уж не знаю, зачем. Но его личные причины исчерпали себя. Оставался долг перед директрисой. Я чуть не задохнулся от этой своей самонадеянной догадки. Фараонов пошарил в кармане. И шумно выдохнул. Понятно, сигареты его остались на столе. А сейчас ему, кажется, было жизненно необходимо с ними посоветоваться. Он просто достал желтую зажигалку и впустую чиркнул несколько раз колесиком, даже не глядя, появилось ли пламя. — Я обещаю молчать, — неожиданно для себя самого сказал я. — И не попадать к директору. А если попаду, то ни слова не скажу про Молодежный. Или скажу, что мы с тобой не в ладах. Что вообще тусуюсь с Южными. В школе у меня только один друг. Но даже если я расскажу ему подробно о каждом своем походе в Мельницу, он всё равно не поверит. А я буду молчать. Ну а если меня подстрелят или что-то в этом роде, то придется признаться, что я, маленький кретин, пришел посмотреть на чужие драки даже после того, как меня отсюда выгоняли не единожды. Он смотрел на меня остекленевшими глазами, не мигая, будто бы он мог не только слышать, но и видеть мои слова, и не желал ничего проморгать. Потом он улыбнулся безумно и странно, будто бы самому себе. Кажется, я в первый раз видел, как он улыбается. Но теплее от такой улыбки никому не становилось. — Думаешь, попал? Я неуверенно кивнул. В следующую секунду он налетел на меня и толкнул в грудь. Я отскочил назад, но не успел вывернуться, — он уже схватил меня за куртку и отбросил к гаражам. Я удержался на ногах, но равновесие успел потерять, поэтому Фараонов без труда приложил меня спиной к металлической стене. Я шумно дышал ему в лицо. С такого расстояния я отчетливо видел красноту сосудов на белках его глаз, лопнувший капилляр в левом глазу, белую отслаивающуюся кожу на сжатых сухих губах. — А если я сейчас тебе ноги сломаю? Тоже молчать будешь? Он опалил меня горячим дыханием, в котором — странное дело — не таился запах пива. Только табак. Много горького табака. Теперь я запоздало испугался. Он ведь не шутил. — Ей ведь это не понравится… — я задержал в легких воздух, чувствуя, как между лопатками впивается навесной замок с гаражных ворот. — Если сломаешь, то промолчать, наверное, не выйдет. Он еще несколько секунд простреливал меня глазами, а потом ослабил хватку и отошел от меня. Выражение на лице стало еще мрачнее, чем раньше. — Тебе проблем мало? — Тебе за них не придется отвечать. А мне лучше уж так, чем сидеть дома и бояться. Он промолчал в ответ. Очевидно, это его молчание в кои-то веки раз было знаком согласия. — Спасибо, — зачем-то сказал я. — За что? — устало отозвался он. — За это, — рассеянно ответил я. Он развернулся и пошел обратно. Я пошел следом. Мы друг за другом спустились обратно в подвал. Он сел за столик к нашим. Занял тот стул, на котором недавно сидел я. Мне досталось место на скамье у стены. На Фараонова все смотрели с недоуменным любопытством, потому что вряд ли кто-то ожидал здесь снова увидеть меня. Особенно красноречивым был взгляд Лысого, который, кажется, с удовольствием сжег бы меня им заживо. — И что это значит? Фараон, ты что там с ним сделал? — Поговорил, — Фараонов наконец-то взял свой Винстон и отрешенно закурил, выпуская дым вверх. Сразу понятно, что лучше его больше ни о чем не спрашивать. По крайней мере, пока он курит. Все притихли. И обратили свои невысказанные вопросы ко мне. — Что? За Северный я. Смиритесь, — криво ухмыльнулся я. Слова эти по большей части предназначались Лысому, который разве что не позеленел от непонимания и бессильной злости. — Так а что ты тут, кстати, забыл? Мы-то думали, знакомый Фараона. А ты нет. — Ну… — Он из моей школы, — вдруг произнес Фараонов, не отвлекаясь от пускания дыма в потолок. Кажется, вопросов больше не осталось. Или, вернее, не осталось ни одного уместного вопроса. Я наступил под столом на что-то мягкое — на свою рваную футболку. Ноги мои затолкали её под лавку. И небольшое сожаление укололо мне грудь. Мне и правда она нравилась. — Да ты псих, Славик, — как будто продолжая какой-то разговор, сказал Игорёк. Должно быть, с их стороны всё выглядело страннее некуда. Радовало, что местные не отличались особой чуткостью. Они все тут так или иначе отбитые — кто сильнее, кто слабее, но все. И им наверняка приходилось наблюдать, а может и творить, что похуже. — Наверное. На большее меня не хватило. В итоге Вася принес ещё пива, и все уже плевать хотели на мои проблемы, на злость Лысого и паршивое настроение Фараонова. Сегодня я подумал о маме и благоразумно от пива отказался. Фараонов почему-то тоже его не пил. Зато Лысый пил за двоих, а то и за троих. Он опустошал банку за банкой, периодически удовлетворенно отрыгивал и неподвижно зависал в одной позе. Наверно, мое соседство за столом его настолько раздражало, что он решил утопить свое недовольство в волнах Балтики. Отчего-то мне нравилось происходящее. Из желтых стен сочился не только никотин, но и какой-то непонятный уют. Тёплый мягкий воздух, которым почти невозможно дышать, окутывал нас всех, как одно большое одеяло. Кругом люди, которых сегодня я мог считать своими. Северные. И я Северный. Я смеялся рассказу Игорька о том, как они недавно тащили автомобильные колёса на продажу какому-то мужику в гараж, но перепутали названия улиц и нарвались на горбатого деда, который принял Игорька за своего внука и долго ругался, что тот не поздравил бабушку с юбилеем. Игорёк рассказывал талантливо, наслаждаясь собственным голосом. Если бы эту историю рассказывал я, то наверняка она прозвучала бы печально и никого бы не насмешила. За этот вечер я узнал, что Малой и Вася детдомовские. И что Вася совершеннолетний. Когда он вырос, государство предоставило ему скромную хибару в родном Молодежном. А вот Игорёк жил с родителями и был когда-то одноклассником Фараонова в младшей школе. То есть раньше Фараонов всё-таки учился в Молодежном. Насчет Лысого же я понял только то, что он может пить бесконечно и, пьянея, умудряется держаться на ногах и связно разговаривать. Сам я говорил мало. Кажется, я израсходовал весь свой потенциал на то, чтобы просто остаться в Мельнице, после чего только и делал, что слушал остальных. Наверно, Фараонов тоже устал от выяснения отношений. Он почти всё время молчал. И один раз впечатал Игорька лбом в стол — несильно — когда тот набрал в рот пива и в отместку за подкол попытался окатить Васю брызгами. Все они были равны. Ими никто не командовал — они делали, что хотели. Это чувствовалось в том, как свободно и без оглядки они выкрикивали, что вздумается, могли забраться на стол или плеснуть другу пивом в лицо. И друг мог ответить тем же. Завязалась бы перепалка. Только с Фараоновым перепалки как будто быть не могло. Его боялись. И его слушались. Он не командовал, не выходил из себя. Просто пресекал всё, что ему не нравилось. Я много раз за вечер ловил его взгляд. Приходилось отворачиваться. А когда я говорил, то мне становилось неловко, потому что чувствовалось, как Фараонов пристально слушает, ловит каждое слово. И молчит. Непонятно, что думает. Пару раз я вынужден был отдергивать руку от лица или резко менять позу, потому что замечал: я подпираю лицо рукой, и он делает то же. А кто из нас первый начал? Я не хотел, чтобы кто-то решил, будто я хочу ему подражать. Но потом, когда я сидел, скрестив руки на столе, он на моих глазах сел точно так же. И, кажется, сначала не придал этому значения. До тех пор, пока не поймал мой взгляд. А мне отчего-то становилось бесконечно стыдно. Хотелось или провалиться сквозь землю, или улыбнуться совершенно ни к месту. Тогда я просто тёр глаза рукой и заставлял себя вклиниться в разговор с Васей или Игорьком. — Мне с Машкой кино смотреть. Надо будет фильмец какой-нибудь бодрый взять. Чего посоветуете? — говорил Игорёк. Остальные заорали: — Титаник! — Рембо! — Башкой-то соображай, — Игорёк постучал себе кулаком по лбу, — она на Титанике разревется, а мне чего, сопли ей вытирать что ли весь вечер. Да и смотрела она его по-любому. А на Рембо уснет. Что скажешь, Фараон? Он ответил нехотя: — Да хоть «Ну, погоди» ей включи. Все равно ты её не за этим позвал. — Вот поэтому и надо как раз сделать всё красиво. Романтик там устроить, все дела. А то рожу скрючит — и облом. — И не кино тогда будет виновато. — Да ладно, скажи, какие тебе нравятся. Может, подкинешь идейку. — Такие, где умирают все, — отрезал он. — Ужастики что ли? — спросил Игорёк. — Нет. Не так умирают, — он многозначительно замолчал, ставя окружающих в замешательство. — А мне катастрофы нравятся. Мне кажется, с девушкой их можно посмотреть, — сказал я. — О, спалился, любитель Титаника! Там как раз катастрофа. — Не такая. Фильм должен быть не слезливый, а про выживание. Атмосфера в них особая, — я посмотрел в их непонимающие лица и подытожил, — умирают все, короче. — Целой планете кранты, — вдруг Фараонов поддержал меня. — Апокалипсис. Война. Всё рушится, всему конец. А группа людей пытается спасти мир или выжить, — сказал он. — Да, — продолжил я, — когда люди без цивилизации как-нибудь выживают. Когда большая угроза: цунами или вулканы, или ледниковый период, или какой-нибудь еще конец света. — Большой глобальный пиздец. Если кто и выживет, то чтобы им всё заново пришлось начинать, — сказал он, глядя на меня. Не знаю, понял ли нас Игорек, но друг друга мы точно поняли. — И что, она растает от такого? Фильмы-то посоветуете? — Столкновение с бездной, — сказал я. — Знамение, — сказал Фараонов. — Этот, про вулкан, как его там… — протянул я. — Пик Данте, — сказал Фараонов. — Точно. — Да ну, даже названия грузят. Машка скиснет от ваших катастроф. Она посмеяться любит. Подключились остальные. Они еще долго спорили о фильмах и о том, как на них отреагирует Машка. В итоге Игорёк хлопнул себя по лбу и заявил: — Придумал! Ваши катастрофы мне тут идейку подкинули. Включу любую дребедень. Хоть даже Титаник. А сперва подговорю Михалыча, бухарика, электричество в доме вырубить. Провода пусть перережет. Бутылку ему суну, он мать родную за бутылку продаст. Так вот, прикиньте, смотрим мы фильмец, и тут бац — света нет. В темноте будет как конец света натуральный. Она с перепугу ко мне прижмется. А тут я её и завалю! О как! Счастливый конец! — и все дружно заржали. Что означало: одобрено единогласно. И Фараонов смеялся, и я. Но что-то мне это напомнило. На ум пришел недавний разговор с Васильевым. — А что будет после счастливого конца? — я положил свой риторический вопрос поверх всеобщего гогота, не особенно надеясь на ответ. Я всего лишь хотел, чтобы Фараонов его заметил. И он заметил. Даже выдал ответ, который мне понравился: — Несчастливое продолжение и последствия. Одна вещь меня обескуражила: я шёл в Мельницу с мыслью, что попаду в мир Фараоновых, а попал в тусовку, где Фараонов так же был один. Местные лучше его знали, чаще видели, но это не была стая ему подобных. Он оставался непонятным. Он жил за стенами. Я ушел из Мельницы, когда на улице стемнело. Примерно в это же время в школе должны были отгреметь последние медляки, откружиться последние парочки, а школьники, измотанные и довольные, разойтись с дискотеки по домам. Я ехал в трамвае домой, когда телефон завибрировал. «Привет. Как ты? Расскажи, что у тебя интересного за сегодня случилось. А то я вот заболела, лежу с температурой». Мне снова стало стыдно. Кажется, я очень плохо поступал с Лизой. Только я не понимал, в чем именно провинился. Вроде бы наоборот: я не пошел на дискотеку танцевать с Аней Чижовой, а провел вечер в компании пацанов. Причем большую часть времени я просто тихо сидел, слушая других. Но почему-то сидеть в Мельнице казалось куда большим предательством, чем если бы даже я залез Чижовой под юбку на этой дискотеке. И что я мог ответить Лизе? «Привет. Как же ты умудрилась заболеть? Выздоравливай скорее». «Простыла под дождем, наверное. Спасибо. А мы с родителями уже точно едем в город на каникулах. Будем жить у крестной. Представляешь? Мы скоро-скоро увидимся. Надеюсь, я успею выздороветь». «Ух ты! Я рад. Даже не верится. Скорее бы ты приехала. Очень жду». «Спасибо, мне тоже уже не терпится встретиться! Мы хотели покататься с тобой на колесе обозрения, помнишь? Покатаемся? Как у тебя прошел день?» «Помню, конечно. Пойдем в парк, и будем там кататься, пока голова не закружится. А я сегодня был на школьной дискотеке. Скукотища такая, ужас. Вот сейчас возвращаюсь домой». Был ли путь назад после этой лжи? Хотелось бы верить.