Фараонов

Я стал плохо спать. Снилось, что я без конца плутаю и никак не могу никуда добраться. Знакомые дворы превращались в незнакомые, перетекали в домашние комнаты и школьные классы. Повсюду висела мутная серость, меня окликали неопределенные знакомые с размытыми лицами. Иногда в таких снах я натыкался на Фараонова. Его лицо всегда вырисовывалось четко среди многих других изменчивых образов, я сразу забывал, куда шел и останавливался перед ним. Как всегда уверенный в себе и молчаливый он просто смотрел на меня с вызовом. Совершенно идиотическим образом я замирал перед ним, бормоча какие-то оправдания. Разве я в чем-то провинился? Какие ещё оправдания? Почему? Проснувшись, я уже не мог этого вспомнить. Голова после пробуждения тяжелела. А я метался между тем, чтобы не проспать школу, и настойчивым желанием досмотреть сон. Хотелось понять, в чем же суть тех разговоров. Хотелось решить какую-то важную сонную проблему. Но после третьего звонка будильника все эти тонкие ощущения быстро истаивали в воздухе. Я вылезал из кровати и собирался в школу. Учебные проблемы вдруг вылезли на первый план. На носу был конец четверти. С физикой у меня так и не сложилась. Это единственный предмет, по которому могла выйти тройка. И нужно было очень постараться, чтобы этого не случилось. Не мог же я согласиться быть сварщиком только лишь потому, что не повезло с учительницей. Я решил честно стараться, как следует готовился в эту последнюю неделю. По физике наметилась контрольная. Мы ждали её с ужасом. А физичка каждый раз нагнетала, обещая нам устроить серьезную проверку на вшивость, как она сама выражалась. А ведь это только один предмет. По всем остальным тоже одна за другой шли контрольные. После школы я находился в состоянии неотступной тревоги. Я чувствовал себя как в ловушке. На примете было лишь одно место, где это чувство если не исчезало полностью, то просто не имело значения — Мельница. Я думал о том, чтобы наведаться туда, но не находилось ни подходящего предлога, ни достаточной решимости, чтобы идти без него. Вместо этого вечерами я корпел над домашними заданиями. Причем делал это с каким-то преувеличенным энтузиазмом. С Лизой не ладилось. Что-то изменилось после последнего похода в Мельницу. Тонкое, как комариное жало, чувство стыда впивалось в меня всякий раз, когда Лиза присылала новое сообщение. Я рьяно и красноречиво ей отвечал, сам не веря своим словам. Я не верил, что дела мои идут нормально, и как обычно, не верил в существенность событий, которые так старательно ей описывал, хоть они и в самом деле со мной происходили: обследование в поликлинике, которое я проходил вместе с классом, унылый концерт в актовом зале, на который согнали всю параллель, хорошие и плохие оценки, которые красовались в моем дневнике, сложные и не очень домашние задания, которые нам задавали, интересные и не очень фильмы, которые я посмотрел, захватывающие или не очень игры, в которые я поиграл. А ведь ей как будто и правда всё это было интересно. Раньше мне льстило такое внимание, а тут вдруг её интерес стал казаться мелочным, скучным и слишком уж посредственным. Будто и не было никакого взаимопонимания между нами в лагере, будто она превратилась в тень самой себя, которая исчезнет, когда солнце достигнет своей самой высокой точки. Но я всё-таки старался прогнать мысли о разладе. Это временно, это просто плохое время для общения, а вот поймается подходящее настроение, вот приедет она — и наше общение расцветет. Так я думал. Васильев заболел. Как и еще половина класса. Осень не щадила учеников, вирусы косили нас целыми пачками. Полкласса кашляло. Учителя не спешили на больничные и с красными от насморка носами вели уроки, прижимая ко ртам носовые платки. Обманчивое солнце всё ещё светило в окна кабинетов и даже припекало, если долго сидеть в полосках света. Но деревья неотвратимо желтели и рассыпали вокруг усталую листву. Ветер быстро-быстро гнал по небу стаи облаков, будто пастух запоздалых овец. За сорок минут урока можно было, кажется, проводить глазами целый овечий океан. Я сидел один за партой. Сидеть одному было неуютно. Васильев стал мостиком между мной и остальным классом. С ним вместе я ходил по школе, сидел в столовой, болтал о пустяках и решал тесты. Оставшись один, я стал сильнее ценить своего не слишком проницательного друга, которого раньше принимал как должное. Желая хоть как-то сбросить напряжение, я после уроков стал играть в футбол с одноклассниками. Дни стояли теплые для конца октября, а такие дни местные футболисты не упускали. На школьную площадку народ валил толпой, едва успевал прозвенеть звонок с последнего урока. Я не мог определенно сказать, нравилось ли мне с ними гулять на самом деле или нет. Они орали, обзывали друг друга и вели себя так, будто забитый или пропущенный мяч должен поставить какое-то клеймо на твоей репутации. Но я играл. В Мельницу мне хотелось гораздо сильнее, чем бегать за мячом. Но ехать туда отчего-то было неловко. Мне все казалось, что я то ли не имею на это права, то ли напорюсь вновь на холодный прием. На самом деле мне очень нравилась мысль о том, как мы провели конец вечера в тот последний раз. Сидели, болтали все вместе. Даже Фараонов. Я стал почти своим. Я боялся спугнуть это ощущение. Поэтому оставалось носиться по школьной площадке, крича отвратительно медленному пацану из моей команды: — Мне пасуй! Мне! Некоторые тут бегали по полю так, словно впервые в жизни увидели мяч. Зато мои одноклассники были настоящими королями футбола. Особенно Семенов. Быстрый, выносливый и проворный — он играючи управлялся с мячом и вытаскивал даже команду безнадежных лузеров. На удивление всем играл я тоже неплохо. Не так вдохновленно, как остальные одноклассники, но всё же ориентировался быстрее и бил по мячу точнее многих случайных сокомандников. Пасовал я в основном Антону, мы с ним на пару забили несколько голов, удовольствие от которых не могло как следует меня обрадовать. Раньше я бы куда сильнее переживал. А теперь я пытался перехватить мяч как бы на автомате, понимая, что только убиваю всем этим время. Наверное, Васильев бы жуть как ревновал, если бы увидел меня сейчас. Моя репутация росла прямо на глазах. И всё бы ничего, если бы на мой третий футбольный день мы не разбили окно. Глупо получилось. Семенов не заметил меня, зашедшего со спины, и я налетел на него в попытке отобрать мяч. Он саданул мне по ноге, я на него навалился боком. А тут еще на нас обоих налетел Антон, и все вместе мы ударили по мячу. Лихо ударили. Семёнов приложил максимум силы, а мы с Антоном так, слегка полоснули, придав полету не ту траекторию. Мяч взмыл вверх и вылетел далеко за пределы площадки. Конечности мои похолодели от испуга, когда я понял, куда он летит. Летел он в здание школы — прямиком в окно первого этажа. До того карикатурная и неприятная история, что аж обидно, что это случилось со мной в тот единственный раз, когда я решил-таки поиграть с ребятами. Стекло разлетелось с щемящим сердце лязгом. Осколки возмущенно дзинькали по мраморному полу, по асфальту и подоконнику. В наступившей тишине этот звук навязчиво подчеркивал необратимость содеянного. Хоть бы кто выругался, хоть бы ахнул, но нет, все как назло молчали. И Семенов, потрясенный, стоял с выражением лица неудачливого фокусника, который пытается отмотать время на десять секунд назад, но не выходит. А потом, как по накатанному сценарию, набежали учителя, завучи, охранник. Кругом началась такая суматоха, что голова закружилась. Долго выяснять, что к чему и кто виноват, не пришлось. К директору отвели всех без разбора. А там уже покаялись мы втроем. Но в итоге вся вина легла на Семенова. Он сам признался, что не рассчитал удар и, в отличие от нас, готов был без колебаний вставить новое стекло за родительский счет. На том и разошлись. Неприятный осадок от происшествия всё никак не исчезал. Но мысли мои отчего-то плыли в неправильную сторону. Я попытался вообразить себе, как Фараонов играет в футбол. Он тоже ловкий, тоже быстрый. Наверное, ловчее и быстрее всех, кого я встречал. Но, возможно, на футбол это не распространяется, и Семенов играет лучше. А что если в футболе я смог бы его обыграть? Какой сладкой показалась эта мысль. И вместе с тем идиотской. Мне не нравилось, что все теперь у меня измерялось Фараоновым. Я заставил себя вспомнить о ком-то более приятном — о Лизе. И сам написал ей огромное сообщение о футболе и разбитом окне. А потом о том, как скучаю. Это было правильно. Лиза живо ответила, Лиза поддержала. «Я понимаю, ты теперь думаешь, что ты тоже виноват. Но ты сделал все правильно, ты же не отказался, не свалил все на одноклассника, не бросил никого. Ты молодец». И мне стало почти уютно. Я воскрешал в памяти уют и купался в нем, как в мягком дурманящем тумане. Ночью я хорошо спал. А через пару дней случилось то, что заставило меня посмотреть на последствия разбитого окна под новым углом. Васильев всё еще болел. Сначала в тот день на одной из перемен, пока я шел по коридору к кабинету информатики, ко мне подошла Чижова. — Слав, подожди, — она окликнула меня со спины. — Что? — отозвался я, пытаясь изобразить на лице полную наивность и непонимание, чего от меня могут хотеть. Она заметно нервничала. Мне так хотелось не быть этому причиной. — Я думала, ты заболел, — неловко улыбнулась она и тряхнула головой. На плече у неё дернулась толстая рыжая коса. — Жалко, что на дискотеку не пришел. — Да, жалко… — я нервно пожал плечами. Мне очень хотелось на этом и закончить разговор. Она выглядела такой несчастной, такой жалобной с этими своими веснушками. Она теребила между пальцами краешек своей черной юбки. Я подумал, что не в силах буду вынести этого, если её чаяния будут возложены на меня. Я же никогда в жизни их не оправдаю. — Ты это, извини, что так получилось. И за записку извини. Я не хотел, чтобы её прочитали. — Ничего страшного. Мне и не обидно даже. — Но ведь… — Слушай, — она меня перебила. — Может, дашь свой номер телефона? Я просила на дискотеке у Васильева, а он такой принципиальный не дал. Сказал, чтобы я сама у тебя спрашивала. — Дам, но есть проблема… У нас за спиной уже раздавались смешки. Одноклассницы перешептывались и показывали Чижовой большие пальцы. А она краснела до корней волос. — Не обращай внимания! — Я не о них. — А о чем? Я выгляжу странной, да? — она оглянулась на хихикающих девчонок. — Нельзя так просто самой подходить, узнавать номер, звать на дискотеку? Но ты ведь новенький! Общаешься только с Васильевым, никуда не ходишь с классом. Всё время молчишь. Я не знала, как по-другому с тобой можно заговорить, — торопливо оправдывалась она, а щеки её пылали алым. — Бесит меня ходить куда-то с классом, — я зло кивнул на девчонок. — И ничего такого, что ты сама подошла. Но мне надо тебе кое-что сказать. У меня уже есть девушка. Она не из нашей школы. И… надо было сказать тебе об этом раньше. Она замерла. Глаза её округлились. Кажется, даже дышать перестала. Я испугался, что она заплачет, но нет. Она лишь коротко кивнула. И натянула улыбку. — Да? — она искусственно посмеялась, — ничего. Я поняла. — Извини. Я всё равно сделал всё неправильно. Нас учат теоремам Виета, теории эволюции, итогам Бородинской битвы и рисовать инфузорию-туфельку. А как поступать правильно никто почему-то никого не учит. Знания с уроков оседают в памяти мертвым грузом и постепенно истлевают, превращаются в прах. Так что после каникул уже и не помнишь ничего. Но в нас продолжают запихивать новые порции знаний с удвоенной силой. А вот как объясниться с человеком, чтобы не ранить его чувства? На месте самых нужных знаний в наших головах пятнами белеют прорехи. На очередной перемене я тек по коридору, подхваченный потоком учеников, как вдруг знакомый силуэт мелькнул у лестницы. Фараонов в школе. Теперь, зная его ближе, я ещё сильнее чувствовал, насколько он не вписывается в ритм школьных будней. Мне стало даже отчего-то жаль, что ему приходится сюда ходить. Захотелось окликнуть его, перекинуться парой слов — неважно о чем. Я так тогда был окрылен своим знакомством с его компанией и походами в Мельницу. И не придал значения тому, что лицо у Фараонова было крайне напряженным. Когда я проходил мимо, он посмотрел в мою сторону, но тут же отвернулся, а губы его презрительно дернулись, как будто он заметил не меня, а чью-то расстегнутую ширинку. А я-то надеялся хотя бы на призрачное приветствие, хотя бы на тень улыбки во взгляде. Меня кольнула обида. Но я зачем-то мысленно принялся оправдывать его и защищать сам не знаю от чего. На совместной со всей параллелью физкультуре болтали, что видели в школе Фараонова и что он пошел с кем-то разбираться на бревно. Я порасспрашивал еще, но никто толком ничего не знал — одни слухи. Одни говорили, что Фараонову кто-то забил стрелу, другие — что он сам её кому-то забил. В общем, я ничего не понял, но насторожился. Пропал Семенов. Никто не понял, куда он делся, но до физкультуры он так и не дошел. Пришел физрук, скомандовал нам вынести козла и маты из кладовки. Все побежали, а я завис. Стоял и разглядывал чернильную надпись «лох», нацарапанную синей ручкой на крашеной стене спортзала. Такое чувство, что Фараонов, когда приходил в школу, оказывался вовсе не тем, кого я знал. И зачем ему… Стоп. Семенов разбил окно, побывал у директрисы в кабинете, а через день Фараонов отводит кого-то для разборок. Что, если его? Вдруг Людка сочла, что обычного выговора мало? И мало того, чтобы родители заплатили за окно? Нужно наказание посерьезнее. Неужели всё из-за несчастного окна? Я уже не думал, а просто действовал. С бешеными глазами отпросился у физрука, так что он, наверно, подумал, будто у меня по меньшей мере квартира горит, так уверенно и искренне я хотел уйти. Я переоделся и побежал вон из раздевалки. Коридоры кругом были пусты. Я вышел на улицу. Около школы был запущенный двор, который упирался в бетонную стену. Там заросли кустов в человеческий рост. Там вечно кто-то напивался, там собирались странные компании. И именно на том месте было снято видео, где Фараонов заставлял Санька съесть насвай. Я побежал туда. Еще на подходе я углядел людские фигуры, виднеющиеся сквозь осенние полуголые заросли. Миссия по спасению Семенова от ужасного жребия быть побитым или униженным Фараоновым казалась мне самому столько же достойной, сколько и лицемерной. Я не мог знать наверняка, разбирается ли он с Семеновым или ещё с кем-то. Не был уверен, что логика моя верна. Вроде как если догадка подтвердится, то всё выйдет очень несправедливо. Семенова не должны наказывать повторно за такую мелочь, как разбитое окно, которое к тому же мы разбили все вместе и совершенно без злого умысла. Но не за той справедливостью я шел. В глубине души несправедливым я считал лишь то, что Фараонов так презрительно отвернулся от меня в коридоре после того, как несколько дней назад сидел со мной за одним столом. А тут еще и разборки какие-то, в которые никто не посвящен. Все только гадали о том, что же на самом деле происходит. А я хотел знать наверняка. Я искал предлог, чтобы проникнуть в темные Фараоновские дела и так удачно его нашел. — Думал, тебе можно всё? Без моего разрешения можно? Нихрена подобного, — звучал знакомый голос. — Шевелись давай. Я выступил из-за ветвей как доблестный спаситель. Перед Фараоновым стоял какой-то незнакомый пацан из старших. Они двое смотрели на меня. Пацан — с недоумением. Фараонов — враждебно. — Чего надо? — А… да нет, я… — видно, разборка была в разгаре, когда я пришел. Пацан был угрюм и бледен. Он сутулился и по-волчьи смотрел на Фараонова. — Какого хрена ты сюда приперся, спрашиваю? Кто тебя звал? — Фараонов не на шутку разозлился. — Я думал, тут будет мой одноклассник… Думал, ты с ним. — Думал? Ты думал?! — он смачно сплюнул. Я попятился назад. — Стоять, — скомандовал он. — Я ошибся, извини, — я примирительно вскинул ладони. Но похоже ему уже было плевать на мои извинения. — Слушай, как там тебя, — обратился он к пацану, — считай, сегодня твой счастливый день. Можешь валить. Тебя подменить пришли. Тот пробормотал что-то нечленораздельное и затравленно посмотрел на Фараонова, как бы сомневаясь, а не шутит ли тот. — Вали, кому говорю. Лимит везения ты израсходовал. Он убежал, и мы остались одни. Я было раскрыл рот, чтобы еще раз извиниться за такое недоразумение, но взрывоподобный крик не дал мне сказать ни слова: — Мразь! Сволочь! Я тебя урою сейчас! Обидно. Как же обидно мне стало. Ведь недавно мы неплохо ладили. И даже после того случая с футболкой, мне казалось, у нас установилось шаткое перемирие — и вот опять. — Хватит! Я ничего тебе не сделал! Его белый кроссовок взметнулся в воздух и пролетел в сантиметре от моих ног, обсыпав меня крошками земли. Подошва стукнула бревно, лежащее справа от меня. Промахнулся? Нет, решил напугать. И получилось. У меня чуть сердце не вылетело из груди. Потом он ударил еще и еще раз, уже как будто позабыв, что я здесь. Я отошел подальше, а Фараонов всё бил и бил несчастную безжизненную деревяшку. От этой картины у меня что-то сжалось внутри. Тугой наэлектризованный комок явственно ощущался в груди. Сочувствие ли? Внезапное уважение к хаосу, что творился в голове у другого. Я проникся чем-то таким, что витало в воздухе, и мне сделалось почти физически больно смотреть, как он разбивает носы кроссовок. Его брови сдвинулись так, что между ними залегла складка. Губы сжимались добела. Ничего не видящий взгляд устремился вперед и блестел безумием в зрачках. Рывками он пинал бревно, не замечая ничего вокруг. Существовал ли я для него в этот момент? Мне отчаянно захотелось существовать. — Да, паршиво получилось, я согласен. Всё вышло через жопу, как обычно. Понимаешь, мы с моим одноклассником недавно разбили окно на первом этаже. Случайно. Он куда-то делся сегодня посреди дня, а по школе прошел слух, что ты с кем-то разбираешься. Я и подумал, что… что это связано. И будет несправедливо, если он получит, ведь окно разбили мы вместе. Я не хотел мешать. И уж точно не возомнил о себе лишнего после того, как пару раз побывал в Молодежном. Он остановился. В тишине звучало лишь его частое глубокое дыхание. Тяжелые мысли опять сражались внутри его головы. Я был уверен, что от исхода этой битвы каким-то образом будет зависеть моя судьба. — Ты нарываешься, — сказал он, наконец. — Но я не нарочно. Извини. — Всё, кончай это. Я непонимающе посмотрел на него. Чего ему ещё было нужно? Разговор оставался незавершенным, тогда как логические объяснения исчерпали себя. — Нет, правда. Откуда ты вечно берешься? Слов не нашлось. Я не понимал, каких еще ответов он хочет, и просто молчал. А он продолжал: — Ты хоть представляешь, какой это идиотизм? Все эти твои слова — такая херня. Его глаза буравили меня. Что-то его так зацепило. — Но всё было так, — утвердил я. — Да? А где же тогда остальные? — он с жестокой насмешкой смотрел мне в лицо. — Какие ещё остальные? — Все те школьники, которые услышали, что я тут кого-то убиваю. Чего же они не испугались за своего друга? Один ты прибежал справедливости требовать. — Так это потому что они боятся… — А ты нет? — А я… а я не так, как они. Во мне зашевелилось мерзкое чувство, будто тайные мысли так легко раскусили. — Все это сказки, которые ты сам себе рассказываешь. — Ладно. Пускай так. Я пришел не за тем, чтобы спасать одноклассника. — А нахрена? — Просто… Наверно я просто хотел понять, почему ты так посмотрел на меня в коридоре. Поговорить или вроде того. — Как я на тебя посмотрел? — Как будто мы не знакомы. Даже хуже. Как будто я что-то плохое тебе сделал. Он отвернул от меня лицо и посмотрел на тропинку, высматривая на ней кого-то. Но никого на ней не было. А он все смотрел и смотрел сквозь сплетения поникших усталых ветвей и заговорил, обращаясь туда же. — А я должен кланяться тебе при встрече? В Молодежном ты не появлялся с того раза. Что, расхотелось приходить в худший бар на свете? — он цедил слова сквозь зубы. Губы плотно сжимались. Во рту у него скопилось явно больше слов, чем он мне выдал. Я видел, как дернулся его кадык — это он проглотил недосказанное. Он злился на меня? Как будто эта злость была для него слишком стыдной, и он всеми силами старался направить её мимо меня — в деревья. Чтобы я ничего не заметил. — Нет. Не расхотелось. Просто там всё быстро меняется. Кажется, после того, как мы мирно посидели на следующий раз обязательно должно произойти что-то плохое. Он посмотрел на меня, молча. С укором и чем-то вроде разочарования. — Ладно. Скажу проще: я хотел, но не было повода, — продолжал я. — У Игорька день рождения в пятницу. Все собираются. Если нужен повод — используй. Я чувствовал, как нелегко ему дались эти слова. — Спасибо. Я потом чуть ли не вприпрыжку шел на остановку. Специально сел в самый конец маршрутки, чтобы люди не сочли глупой мою улыбку. Кто же улыбается плешивой обивке в газели? Кто улыбается дорожным ямам, на которых маршрутка подпрыгивает? Кто улыбается пивной банке под сиденьем? Водитель маршрутки не щадит чужие уши и врубает музыкальные прибаутки хриплого зека, которые по недоразумению назвали песней. Все терпеливо слушают. Кто в наушниках — прибавляют громкость. Кто с другом — говорит напористее. Мужики в куртках с засаленными воротниками кивают головами — им нравится. Грузные тетеньки хмурят свои бульдожьи лица — им нет. У тетенек между ногами на полу котомки, набитые рыбой и мясом с базара. Мясо и рыбу они тащат домой, чтобы накормить непутевых мужей, которые носят куртки с засаленными воротниками, неблагодарных оболтусов-детей и ангелочков-внучат. В блеклости осеннего полудня нет места улыбкам. Рожи сами собой скисают в отравленном растворе будней. «Смех без причины — признак дурачины», — мама говорила так, когда мне в детстве ни к месту приходило в голову что-то смешное. Так что лицо я давно научился строить самое что ни на есть взрослое. Серьезное и бесстрастное, как у памятника Ленину на площади. Но на этот раз мне сложно было держаться. У меня будто решалась головоломка. Я пережевывал в уме этот разговор, а толкование у него было одно: Фараонов позвал меня в Мельницу. Я уже не какой-то там придурок из школы. Я тот, кого он не против видеть среди своих. Мне ужасно нравилась эта мысль. Я смаковал её и не хотел ни с кем ей делиться, как конфетой, стащенной с праздничного стола. Мне не рисовалось никаких картин. Не виделось, как я бы сделался круче или сильнее из-за общения с ним. Мне просто хотелось держаться его. Его присутствие влияло на меня необыкновенным образом: при нем у меня как будто расправлялись плечи. Хотя, казалось бы, должно всё быть наоборот.