Фараонов

Я ждал день рождения Игорька сильнее, чем свой собственный. Может, потому, что и ждать-то кроме этого было нечего. В школе приходилось жить от контрольной до контрольной. Васильев болел вторую неделю, и я уже привык ходить один. Аня Чижова тоже заболела. Не у кого стало списывать домашние задания. Мне бы тоже не мешало заболеть. Так, для того, чтобы поставить школьную жизнь на паузу и выспаться вдоволь. А потом прийти вроде как другим человеком. Мне ничего не стоило подхватить эту заразу от какого-нибудь кашляющего одноклассника или прогуляться до дома без куртки. Но тогда бы я пропустил день рождения Игорька. Там будет весело, говорил я себе. Кругом все пресное, однообразное, а чей-то день рождения в Мельнице — это что-то новенькое. Что-то интересное. Воображаемый червяк довольно извивался при мысли о предстоявшей попойке. Как я ни старался думать об этом в общих чертах, всё равно на ум приходили вполне конкретные и очень глупые вопросы. А что если Фараонов там напьется? Потеряет ли он лицо? А вдруг что-то опять пойдет не так, и Фараонов вышвырнет меня из Мельницы, стоит только там появиться. И всё в таком духе. Поэтому к пятнице я подготовился очень тщательно. Передумал все возможные варианты разговоров, перебрал кучу подходящих и неподходящих реплик. Сказал маме, что порвал футболку в школе на физкультуре и сходил с ней на рынок за новой. Не пошел в парикмахерскую, хотя мама очень долго настаивала на том, чтобы мне подстричься у её подруги Анжелы, пока та в отпуск не уехала. Но я-то знаю, что после Анжелиной стрижки придется ждать ещё пару недель, прежде чем голова перестанет казаться смешной. Любое изменение прически — всегда повод для смеха. Вот уж в роли клоуна мне оказаться точно не хотелось. Перед выходом я хорошенько зачесал торчащие волосы, надел новую черную футболку, вымыл кроссовки, подстриг ногти. Маме я ляпнул, что иду к однокласснику Семенову на день рождения. Я знал, что это очень плохая ложь, и что если она заподозрит неладное и дозвонится до Семеновых, то грядет новый скандал. Поэтому нужно было сделать всё по-умному: прийти домой вовремя, в хорошем настроении и с правдоподобным рассказом про то, как прошел вечер, сочиненным на ходу. Ветер швырнул мне в лицо пыли и сухих листьев, как только я вышел. Волосы тут же растрепались. Зато светило солнце, почти жаркое. Свет затопил дворы и слепил глаза. В трамвае кондукторша как будто торжественно выдала мне билет с номером 723057. Билетик был счастливый. И я тоже. Еще на подходе к Мельнице я услышал приглушенные голоса и музыку. С замиранием сердца я спустился в знакомый подвал. Запах сигарет ударил в нос. Я спустился в него, как в туман, и прошел в зал. Столы стояли иначе, чем обычно. Их составили друг к другу так, что получился один длинный стол. Рядом примостились несколько свободных столиков для случайных посетителей. На мой приход не обращали внимания до тех пор, пока я не подошел к столу и не поздоровался за руку чуть ли не со всеми собравшимися. Меня приветствовали как старого знакомого даже те, кого я раньше тут видел лишь мельком или не видел вовсе. Лысый неохотно протянул мне руку, только чтобы не отбиваться от большинства. И Фараонов. Он тоже сидел здесь, привалившись к стене. Он тоже протянул мне руку. И тоже не выразил никаких эмоций по поводу моего прихода. Он даже не смотрел на меня, увлеченный чьим-то разговором, суть которого я не мог разобрать в гуле голосов и смеха. Я взял свободный стул и втиснулся между Малым и незнакомым парнем. Никакого торжества по сути не было. Фоном тихо играла попса. На противоположном конце стола кто-то насиловал гитару. Среди нас затесались несколько девчонок крайне отталкивающего вида. Какие-то рябые, лохматые и неаккуратные. Под стать обнимающим их пацанам. Девчонки то и дело взвизгивали от хохота. С нами сидела и та барменша с бельмом. За стойкой восседал Шеф. Игорёк перегнулся ко мне через стол и сказал, что каждый платит за себя. А я бросил ему неуклюжее с днем рождения. Он сначала не расслышал. Пришлось повторить, отчего поздравление стало совсем уж бессмысленной фразой. На второй раз он расслышал и с улыбкой кивнул. Вроде как поздравление принимается. Кругом было всё неуютное, шумное, пьяное. Пропало то ощущение душевных посиделок, которое теплилось здесь в прошлый раз. Я тоже купил себе пива. Малой переговаривался с Васей, Лысый пытался влезть на стол, но ему не давали. К Игорьку подсела размалеванная страхолюдина, кроме которой его мало что волновало. Барменша потягивала пиво и неустанно болтала, поворачиваясь то к компании справа, то к компании слева. А я опять почувствовал себя здесь лишним. Наверное, Фараонов тоже чувствовал меня лишним, потому что иногда я ловил на себе его фирменный взгляд исподлобья. Равнодушно-непонимающий и как всегда холодный. Я пил свое пиво и отводил глаза. На этот раз у Фараонова опять не было бутылки. Сколько бы я на него ни смотрел, ни разу он не поднес ко рту ничего похожего на спиртное. Я подумал, что, может, ему вообще нет смысла пить. Казалось, его внутренности так же тверды, как и его характер, и ни за что не поддадутся на такую глупость, как алкоголь. Он не опьянеет, не полезет на стол или в бессмысленную драку. А будет все так же грубо и бесстрастно исподлобья взирать на этот обезьянник. Неужели он и правда сюда приходит за этим? Несколько раз он криво усмехнулся чьим-то шуткам. Осадил Лысого, в очередной раз пытающегося влезть на стол. И стал оживленно беседовать с парочкой взрослых на вид парней. Я опустошил бутылку и отправился еще за одной, ругая себя последними словами за то, что так ждал этого дня. Вот он, этот день. Не лучше и не хуже других. Сижу я в толпе пьяных гопников, пытаюсь проникнуться всеобщим весельем. Я вклинился в разговор Васи, Малого и еще какого-то грузного парня, имя которого не запомнил. Говорили мы о мотоциклах. Мечта такая у Васи была — мотоцикл купить. А тем временем за другим концом стола громко и настойчиво требовали выключить музыку, чтобы можно было сыграть на гитаре. Музыка смолкла. По столу постучали, требуя тишины. Тишина, конечно, не настала, поэтому играть стали прямо так. — И Фараону потом дай, пусть Фараон сыграет, — услышал я. — Что сыграть? — раздался голос Фараонова. — Да что хочешь. — Цоя давай. — Да-да! Как в тот раз, когда Ленка стриптиз танцевала, — говорил кто-то с хохотом. — Придурок! — раздался девчачий голос, принадлежавший, видимо, Ленке. Я не ослышался, Фараонова просили сыграть на гитаре. Я всегда считал песни чем-то обнажающим твою суть. Поэтому сам не пел никогда. Делать музыку и, тем более, петь, значит приоткрывать свое нутро и показывать, что у тебя на душе. Не ожидал такого от Фараонова, но хотел бы на это посмотреть. С другой стороны, пацан, у которого сейчас была в руках гитара, запросто распевал что-то блатное и вряд ли подозревал о каком-то открытии души. Ему подпевали. Он задорно мотал головой и постукивал пятерней по гитаре на припеве. Про таких говорят, что у них душа нараспашку. А у Фараонова нет. Или он уже напился достаточно, чтобы оголять душу? Я неотрывно наблюдал за этим небольшим концертом, поглядывал на Фараонова и даже проникся всеобщим весельем. Ноги мои под столом сами собой отстукивали ритм. Как вдруг: — Малой, ты чего?! Ой, ё-моё! — закричал Вася. Малой сидел справа от меня до одури пьяный и с лицом нежно-зеленого цвета. Я сначала не понял, в чем дело, а когда понял, стало поздно. Он чуть отодвинулся от стола, попытался что-то сказать, неосмысленно посмотрел на меня и выдал вместо слов порцию блевотины прямо мне на ноги. — Ну вот, начинается… — послышались смешки. Я вскочил, вскочили еще пара человек, оттащили Малого в туалет. А я кое-как оттерся вырванными из школьной тетради листами и остался ждать своей очереди, чтобы отмыться как следует. Слушать блатные песни уже не так весело, когда содержимое чужого желудка ползет по твоей штанине — еще теплое — а ты недостаточно пьяный, чтобы посмеяться над этим. Кроссовкам тоже изрядно досталось. Мог бы и не чистить их перед выходом. Настроение ухнуло вниз. Все смеялись. Чья-то рвота — отличный повод для смеха. А уж если кто-то на кого-то наблевал, так вообще история грозила стать легендарной и пересказываться по крайней мере до тех пор, пока чей-то другой желудок не сделает это смешнее. Я видел, как даже Фараонов усмехнулся. И, раздосадованный, пошел в освободившийся туалет отмываться. Зеркало там висело покореженное, лица в нем кривились и мутнели. Но я принял свою скособоченную рожу в отражении за достоверную и расстроился еще сильнее. Бумага размокала и рвалась. Ничего как следует не оттиралось. Кроссовки стали выглядеть получше, но кислый запах так и остался со мной. Я опять посмотрел на свое отражение. Фараонов сказал, что мне тут не место. И в глубине души я знал, что он прав. Мне не было смешно, что Малой напился до состояния овоща. И всё-таки меня с самого начала тянуло сюда, всё-таки мне нравилось быть за своего среди Северных. Но сегодня, очевидно, не мой день. Вот и всё. Надо в следующий раз запастись историями и прийти сюда подготовленным, чтобы было что рассказать и чем посмешить народ. Или наоборот: надо приходить в скверном настроении — тогда местные его, быть может, скрасят и выровняют. А вот приподнятый настрой здесь как будто обязательно должен был сойти на нет и превратиться в разочарование. Счастливый билетик мне наврал. Я решил, что посижу еще с полчаса и пойду домой. Закрыл кран, выкинул все салфетки, после чего с мокрыми руками и пятнами на штанине вышел в зал. Крепкий знакомый голос плыл над головами. Фараонов сидел с гитарой. Он пел. И делал это чисто и самозабвенно, с закрытыми глазами, как когда курил. В городе мне жить или на выселках? Его манера играть не была ни легкой, ни задорной. Камнем лежать или гореть звездой? Звездой. Я ушел из зоны поражения Малого и встал у стола поближе к Фараонову. Его слушали. Ему подпевали — кто громче, кто тише. Я молча смотрел. И слушал как заговоренный. Солнце мое — взгляни на меня. Пальцы его уверенно бегали по струнам. Моя ладонь превратилась в кулак. Побежали мурашки. Мне стало немного неловко за него. В его исполнении песня звучала как исповедь. И если есть порох — дай огня. Захотелось заткнуть пьяные фальшивящие голоса некоторых подпевальщиков. Вот так. Мелодия выходила уверенная, плотная. Если уж он взялся за что-то, то не мог сделать плохо. Он делал это со всем усердием. Раскрыл ли он душу? Наверное. Но если так, то это самое закрытое и неоднозначное раскрытие души из всех, что я видел. Он пел не для них всех. Не напоказ и не для веселья. Его песня шла куда-то внутрь, а не наружу. Слушатели были не вокруг, а как будто сидели внутри него. Я забыл про испорченные кроссовки, штаны и настроение. На проигрыше он открыл глаза и скользнул туманным взглядом по окружающим. Взгляд его замер на мне, прежде чем глаза снова закрылись и начался припев. А может, мне только показалось, потому что было темно, и стоял я не то чтобы близко. Но внутри живота у меня будто оборвалось что-то тяжелое и ухнуло вниз. А потом взлетело наверх. Это червяк разволновался. Я приказал ему угомониться. Потер щеку одну, потом вторую, чтобы они перестали пылать. Нет, Фараонов тут ни при чем. Просто Мельница душная. Много народа, все надышали. Сделалось жарко. Где же ты теперь, воля вольная? Он запел пронзительнее и громче, как будто обращался к кому-то далекому, кто не мог его услышать. С кем же ты сейчас ласковый рассвет встречаешь? Ответь. Он сдвинул брови. Хорошо с тобой, да плохо без тебя. Голос чуть сорвался на хрип. Но это ничего не испортило. Голову и плечи терпеливые под плеть. Под плеть. Я даже не мог сказать, нравилась мне эта песня или нет. От Фараоновского голоса становилось не по себе. Ни веселья, ни желания подпевать и притопывать ногой. Только какое-то щемящее чувство на душе. Не особо приятное, но очень впечатляющее. Интересно, а остальные заметили? Некоторые, кто потрезвее, видимо, да. Со многих лиц сами собой слезли улыбки — они сделались лирически отстраненными, как солдаты во время минуты молчания. Я не хотел больше его слушать. Пространство напиталось невыносимой тяжестью так, что можно было задохнуться. Собравшиеся выдышали весь воздух и напускали сигаретного дыма. Если ты пьяный, то ты становишься еще пьянее, а если трезвый, то кажется, что вот-вот хлопнешься в обморок. Я схватил свою куртку и, одеваясь на ходу, вышел из зала. Снаружи было прохладно и почти тихо. Даже отравленный выхлопами ближайшего завода воздух показался теперь полным свежести альпийских лугов. Я жадно дышал и никак не мог надышаться. Какое-то время я так простоял, разрываясь между тем, чтобы через силу вернуться в Мельницу и дальше ждать там неизвестно чего или признать сегодняшний поход неудачным и пойти уже домой. А чего я хотел? Особого к себе внимания? Праздника непослушания? Разговора, которого не найти больше нигде? Из Мельницы вышел Фараонов. Видно, выступление далось ему нелегко. По виску бежала капля пота, а щеки пошли красными пятнами. Он поравнялся со мной и достал сигареты из кармана. Я не смел его прерывать, пока он делал первые ритуальные затяжки. Слабый ветер гнал дым в мою сторону. Осенний холод пощипывал пальцы. На нас тусклыми окнами смотрела облезлая многоэтажка. Фараонов докурил до середины и, наконец, обратил на меня внимание: — Неужели так плохо? — Что? — Так не понравилось, что аж ушел? — Нет, — я удивился его вопросу, — душно стало, вот и вышел. — Ясно, — ответил он и затянулся. — А ты что-то хотел?.. — Постоять, — ответил он. И снова отвернулся, заставляя меня чувствовать себя дураком. Будто бы я виноват в неловких паузах, которые образуются из-за того, что он не спешит ничего пояснять. Я шумно выдохнул, надеясь намекнуть ему на то, что так разговор не пойдет. Всё без толку. Он молчал, ничуть не смущаясь. Мне не хотелось, чтобы он докурил, и на том мы бы просто разошлись. — Всё это на самом деле классно. Ну, играешь и поешь очень хорошо, — сказал я вкрадчивым голосом, ищущим взаимопонимания. — Не надо. — В смысле? Правда же, я не ожидал, что ты… — Да заткнись. Мне нихера не надо, чтоб ты вымучивал комплименты. — Всегда пожалуйста, — фыркнул я. Как же раздражала эта его манера ни с того ни с сего обрывать тему. Прямо-таки отбивало всё желание пытаться склеить общий разговор. Ему плевать, что это невежливо — кто бы сомневался. Он кинул окурок на асфальт и наступил на него белым затасканным кроссовком. Однако, он вдруг сам продолжил: — Ты не играешь? — Я когда-то ходил на занятия по гитаре. Но нет, ничего, кроме Кузнечика, в жизни не сыграю. Может, он хотел удостовериться, что вышел я не потому, что слишком хорошо играю сам, не потому, что его музыка оскорбила мой тренированный слух. Он больше ничего не говорил, и я не знал, что делать. Над нами повисла тишина. Лишь ветер прошелестел листвой. Вдоль дороги стали зажигаться фонари. Сначала они горели тускло, а потом некоторые из них начинали светить ярко, а другие так и оставались еле теплиться как усталые звезды. Из Мельницы доносились пьяный смех и грохот музыки. — Не думал, что ты придешь сегодня. — Так день рождения же… — Понравилось? — Было бы лучше, если бы на меня не наблевали, — я скорчил кислое лицо, а он что-то хмыкнул в ответ. — Тебе нужно за сестрой? — Нет, она у бабушки сегодня. Хочешь обратно? — он кивнул на дверь. — Там дышать нечем. На улице хорошо. — Пошли тогда, — он, не оглядываясь, зашагал по тротуару. — Куда? — Да куда-нибудь. Я поравнялся с ним, и мы вышли на дорогу, ведущую к стадиону. — А представь, умел бы играть. Сыграл бы сегодня тут? — Тут? Это вряд ли. — А в актовом зале в школе? — Нет уж, в школе ещё хуже. — А родителям дома? — Не-а, тоже не стал бы. Наверное, это не моё, — я позволил себе усмехнуться. — Вот папа мой и пел, и играл на аккордеоне. И вообще, где угодно мог бы хоть спеть, хоть сыграть, хоть даже станцевать. А я, видимо, не в него. Мы шли в ногу. Не знаю куда. Не знаю зачем. Это было похоже на лагерный вечер. Как когда мы вдвоем с Лизой уходили с дискотеки. — Он где-то выступал? — Нет, он… Совсем нет. Артистом его только мама называла, когда он типа концерты нам закатывал. А так сваркой занимался. Пел только друзьям по праздникам. — А сейчас что? — Умер он. — Это я понял, — он посмотрел на меня, не особенно требуя ответа. Настолько заинтересованным мной я его еще не видел. — А что сейчас? Сейчас мы почти о нем не вспоминаем. — Он так давно умер? — Лет пять назад. Да, точно пять. Я хотел бы сказать, что обычно никому не рассказываю этого, чтобы он не подумал, что я любитель выставить напоказ свои несчастья. Но я и не хотел, чтобы он подумал, что я таким способом пытаюсь завоевать его расположение и подчеркнуть степень своего внезапного доверия. Поэтому я просто понадеялся, что он не подумает ничего лишнего. — И как он умер? — так просто и целеустремленно он задал этот вопрос, будто тема вовсе не была деликатной. Я так же просто ответил ему: — Он с работы шёл как обычно. Через подворотню решил срезать. Немножко пьяный. Его там встретили и телефон отняли. Телефоны тогда только-только появились. Ни у кого их не было. А у него был. Черный и огромный как кирпич. Все еще шутили, что таким убить можно. Но телефоном он никого не убил. А вот его из-за телефона — да. Десять ножевых. Я наблюдал за проплывающими мимо фонарями. С них лился теплый тыквенный свет. Мы рассекали его своими тенями и шли неторопливым шагом мимо стадиона. Мельница осталась далеко. А я гадал, планирует ли он вообще туда возвращаться сегодня. Он молчал. Я ждал ответа, стараясь изобразить непринужденный вид. Чем дольше тянулась тишина, тем более стыдно за свои слова мне становилось. Теперь я, наоборот, уже захотел сделать вид, будто тысячу раз рассказывал всем подряд про отца. И что мне абсолютно наплевать. Лучше закончить на том, что это несущественно для нас обоих, чем на том, что я поделился сокровенным в пустоту. — Слышал я о таких ребятках, которые за телефоны убивают. Бухие забивают кого-нибудь до смерти — и привет. — Слышал? — я недоверчиво посмотрел на него. — Сам за телефоны не убивал. Это хотел спросить? — А те, кто в Мельнице? Он мотнул головой. — Таких сразу видно. Убивают те, у кого шестеренки какой-то в мозгу не хватает. — И прям у всех в Мельнице эта шестеренка на месте? — Пока что да. А дальше-то что с отцом было? — Скорая, милиция, истерики. Я уже не помню. На похороны меня не пустили. А дальше, вроде, как будто мало что изменилось. Мы с мамой вообще почти про это не разговариваем. Как будто и не было ничего. В общем, плохая история. — Плохая, — согласился он. — Ты хотел отомстить? — Я сначала об этом не думал. А потом узнал, что двоих из них посадили. Вот и сидят они. А в чем смысл? — Что, слишком слабое наказание? Я пожал плечами. — Жил-был мой папа. Сначала жил в деревне, потом приехал в город, встретил мою маму, пошел работать на завод. Там был мастером на все руки. А еще пел песни, ходил на рыбалку и охоту, шил шапки и тапочки. Он сейчас бы жил, но какой-то отморозок взял и пырнул его ножом. Был папа — и нет. Отморозку это ничего не стоило. Он видел не моего папу, а его сраный телефон. Почему жизнью целого папы должен был распорядиться отморозок? Несправедливо, что такие отморозки вообще живут, ходят по улицам и думают, что им все можно. В голове не укладывается. Вот я и перестал об этом думать. Чтобы голова не лопнула. Я тогда в таком шоке был, что уже не мог злиться. Да и сделать все равно ничего нельзя. Он выкинул окурок в темноту. И потянулся за еще одной сигаретой. — А представь, если бы можно было. Вот они перед тобой. Представь, никакого наказания тебе не будет. Убил бы их? — Не знаю. Мне теперь кажется, что справедливость работает не так. Может, они уже пожалели о том, что сделали. Тогда зачем их убивать? А если не пожалели, то убивать тоже бессмысленно. Всё равно ничего не поймут. Вот если бы убить их, и время бы отмоталось на пять лет назад, тогда еще может быть, — ответил я, и вопрос, давно мучивший меня, наконец-то пришелся кстати: — А ты бы мог человека убить? — Смотря в какой ситуации. Наверное, я бы мог, но не хотелось бы. — Прямо совсем никого не хотелось? — У меня не так, как у тебя. У меня всё наоборот. Папаша мой тот еще урод. Вот его прибил бы. — А что с ним? Он усмехнулся и развел руками. — Если б я знал. Даже на фотографиях его не видел. — А мстить, по-твоему, правильно? На моем месте ты бы отомстил? — Мне бы захотелось. Но я-то своего не знал никогда. И не знаю, что такое, когда он вдруг умирает. Ты был на суде? Ты их видел? — Нет. — На твоем месте я бы их нашел. Не убивал бы, а так. Посмотрел бы на рожи их. Так, чтобы они запомнили, кто я. — А зачем? — Чтобы узнать, как выглядела отцовская смерть. И чтобы самому не бояться. Хуже всего, когда не знаешь, с чем имеешь дело и боишься. А как смерть выглядит всегда полезно узнать. Это был небывалый уровень откровенности. Как-то так выходило, что я быстро понимал, что он имеет в виду. А он понимал, что хочу сказать я. — И прям вот не убил бы? — Я по-твоему кто? — Ну, знаешь… Мне сначала казалось, что ты из тех, у которых шестеренки нет. — Да? Так может, её и нет, — голос его непривычно затих. Он с вызовом посмотрел на меня. — Есть, я уже понял. Но когда тебе шестеренка мешает, ты можешь её на время выключить. Рассказывают просто всякие истории странные еще. — Что за истории? — Про окно в директорском кабинете. А еще правда, что ты с Людкой это?.. — Что я с ней? — спросил он. — Ну, ты понимаешь. — Нет уж, скажи. — Спишь, — почти шепотом выговорил я, как будто от громкости зависит сила гнева, который я на себя навлеку. — По-твоему, это смешно? — отчетливо выговорил он, и отражения фонарей блеснули у него в глазах. Что-то страшное повисло в воздухе. Что-то такое, от чего надо было бежать со всех ног. Но я вдруг понял, что именно из-за этого страшного я всё это время и пытался приблизиться к Фараонову вместо того, чтобы скрыться. Именно из-за этого я и попросил у него сигарету. Я чуть было не переключил тон на извиняющийся и чуть было не залепетал оправдания. Но потом решил, что этот тон лишь возвысит его снова на недоступную вершину. Зачем мне унижаться? Лучше пусть разозлится, чем успокоится ценой моего повиновения. Я заставил себя говорить уверенно — почти так же как он сам. — А я разве смеюсь? — он не отвечал, и я продолжил: — это не я придумал. Мне так вообще без разницы. Он недовольно смотрел на меня. — Она давняя подруга матери, — и тут у него в голосе послышалась та же обреченность, что я слышал у его младшей сестры. Лопнула по швам пошлая картинка, которую я так старательно рисовал себе. Развалился сценарий, где он и Людка стонут в объятиях друг друга под крышей дешевой гостиницы. — А. Так вот, почему… — Ага. Всё потому. Они сговорились с матерью, чтоб я доучился все гребаные одиннадцать классов. Я так хотел свинтить, что из любой, даже херовой, школы меня бы выперли. Но только не отсюда. Ладно тут хотя бы не надо на уроках торчать. — Нет, ну тебе как будто повезло. Кто-то о таком мечтает. А тебе нахрен не надо. — Ты что ли мечтаешь? — Да нет. Доучиться я сам хочу. У меня всё наоборот: мама хочет, чтобы я ушел после девятого в техникум на сварщика. Папа сварщиком был, а мне-то уж куда там, выше него не заберусь. Только вот я не хочу. — На сварщика?! Да ну! Это тебе-то на сварщика? — А что не так? — Не тянешь ты на сварщика. — А на кого тяну? — Не знаю. На кого угодно, но не на сварщика. На кого-нибудь с прибабахом. На космонавта. — Почему это? Он пожал плечами. — Космонавтское лицо у тебя. — Я на Гагарина, по-твоему, похож что ли? — Не на Гагарина, а просто на космонавта. — Отлично, так ей и скажу: мама, я буду космонавтом. А ты тоже? — Я нет. — Если бы ушел из школы, то куда бы пошел? — Да хоть куда. В шарагу хоть на сварщика, хоть на повара, хоть на свинопаса — без разницы. В самую раздолбайскую шарагу, короче, пошел бы. Где делать ничего не надо. Числился бы и всё. Мы свернули на какую-то незнакомую улицу. Мне нравился его тон и его взгляд. Совсем простые, как будто мы и на самом деле с ним если не друзья, то как минимум хорошие приятели. Так мы шли в каком-то сюрреалистическом согласии. Пусть всё течет само — я подчинился силе этого вечера. Мы оба подчинились. Но вскоре что-то пошло не так. Проезжающая мимо машина, поравнявшись с нами, вдруг замедлила ход. Серая десятка ползла по тротуару, будто выслеживала нас. Фараонов тут же переменил тон: — Валим! И я рванул вслед за ним. За спиной хлопнули автомобильные дверцы, раздался свист и топот. Мы обогнули дом, свернули в чужие дворы. Куда и отчего мы бежали — какая разница? Я слышал только окрики позади, стук Фараоновских подошв да своё шумное дыхание. Я с удовольствием обнаружил, что не уступаю Фараонову в скорости. Не зря же я занимался этим проклятым футболом. Отставал я только на поворотах, и то потому что не знал, куда он свернет в следующую секунду, и по инерции пролетал дальше. Через дворы мы вынырнули к гаражам и зарулили уже в другой двор, откуда вышли на обратную дорогу к Мельнице. Вроде бы Фараонов здорово запутал след. Мы остановились перевести дыхание. — Это кто? — спросил я. — Радищевские. — Что им надо? — А ты как думаешь? — Я не могу больше бежать, — я прихрамывал на одну натертую ногу. И тут как раз рядом загудел мотор. К нам приближалась та самая десятка. — Уроды! — выкрикнул я и почти бросился бежать, но Фараонов выставил руку, преградив мне путь. — Стой. Отдышись лучше как следует, — сказал он, следя за тем, как из машины вылезают четверо скалящих зубы парней — настоящих бандитов на вид, — шанс убежать мы просрали. Устали — не оторвемся. — Потом вдруг он опустил эту руку и продолжил, уже не глядя на меня: — Но ты не Северный. К тебе у них вопросов нет. Можешь свалить. Я проигнорировал последнюю фразу. — Так их много, нам крышка, — сказал я, вдвойне перепугавшись, раз даже Фараонов решил сбежать, значит, дело дрянь. — Будешь так думать — прибьют. — Прикиньте, реально Фараон, — посмеялся кто-то из толпы, надвигающейся на нас, как туча. — И фуфел какой-то с ним. Вот это везуха! — Один считай. Ну, что, Фараон, помнишь, как ты у нас на районе кипиш устроил? — Это когда ваши разнылись как сучки? — ответил Фараонов. — Ты сейчас разноешься как сучка, понял? Я пытался надышаться перед неминуемой дракой. Если Фараонов в одиночку и может раскидать четверых, то только при определенной доле везения, потому что уличная драка — дело непредсказуемое. Тут может и не повезти, у противника окажется травмат, и он уедет победителем, прострелив тебе руку. Я не видел, зажил ли у него локоть. Гитару он держал нормально, но так ли хорошо он держал удар — вот самый главный сейчас вопрос. Пусть даже Фараонов возьмет на себя троих. Мне достанется как минимум один. А там каждый на вид амбал. Уродливые тени стекали по их лицам, делая черты еще более грубыми и злобными. Лысый показался мне просто детсадовцем по сравнению с ними. Я хватал воздух ртом. Меня душила паника. А я, между прочим, совершенно не причастен к их разборкам. Кто прав, кто виноват и почему — плевать. Плевать, за Северный, за Южный или за какой. Я был за Фараонова. Он открыто и с жесткой насмешкой смотрел в нехорошие лица парней напротив, тем самым распространяя свой воинственный настрой и на меня. Я чуть приободрился и вытеснил мысли о котлете, в которую вот-вот превращусь. — В тот раз так же говорили. Горазды вы пиздеть. У меня настроения нет сегодня пиздеж слушать. Так что лезьте в свое корыто и валите отсюда, — ответил Фараонов. По ним прокатилась волна смеха. — Ты кого за пиздаболов держишь? Сам-то обоссался уже. Смотри, Фараон, потекло что-то у тебя! — я машинально посмотрел вниз — мы стояли рядом с лужей, — И у фуфела твоего. Как же я их всех ненавидел. Всех целиком до самых прогнивших селезенок. Как же я хотел быть хоть вполовину таким ловким как Фараонов, чтобы мы вместе могли, никого не боясь, раскидать их всех. А так, что я мог поделать? Если бы я умел прожигать взглядом — я бы прожег. И только. А Фараонов отчего-то не бросался в драку. Он говорил хладнокровно, но как-то нетипично длинно. Я уж подумал, а не испугался ли он их на самом деле. — Слышь, еблан, тебе проблем мало? У нас с вами давно все поделено. Тебе чего еще надо? Отношения выяснять приперся? Так зря, хуже будет. Уебывайте лучше. — Ага, поделено. А кто к нам каждую неделю на стройку прется? Не ваши ли ребятки? Пересрал, а теперь заднюю будешь давать. — Отдышался? — он посмотрел на меня. Я кивнул. Он шагнул вперед и ринулся в толпу. Его тут же обступили со всех сторон. Самый опасный на вид кинулся на Фараонова. Я внутренне и содрогнулся, и порадовался, что не на меня. Фараонов был сильный. И двигался уверенно. Он был быстр, но побеждал вовсе не скоростью. К примеру Лысый бил куда быстрее, энергичнее, делал больше движений. А Фараонов двигался как-то иначе: точно, целенаправленно, бил в самую правильную точку — ни одного лишнего движения. Я тоже побежал в самое месиво вслед за ним, расталкивая Радищевских локтями. Мне тут же прилетело в бок, в живот, в бедро, но я, не обращая ни на кого внимания, лупил как сумасшедший. В итоге один длинноносый отделился от остальных и стал моим противником. Я не верил в себя, но я верил, что если мы с Фараоновым по одну сторону, то мы победим. Ему нужна была помощь. Я чувствовал себя живым как никогда. Да, то самое ощущение легкости и безнаказанности, когда боль и страх вдруг обращаются в энергию. Я переполнился ей и, казалось, действовал на все двести процентов своих возможностей. Правда, возможностей сильно ограниченных. Юркий кулак длинноносого проехался мне по лицу. Мне снова разбили губу — я это понял, когда рот наполнился густой соленой слюной. Меня это так разозлило, что я в ответ, увернувшись от нового удара, задвинул ему с правого локтя в челюсть. Он сплюнул. Я сделал очередной, как мне казалось, победоносный выпад, но меня отпихнули с такой силой, что я упал на асфальт, подвернув левую кисть. А пока падал, я заметил, как один из парней подобрал с земли пустую пивную бутылку и как раз аккуратно приближался к Фараонову сзади. Вот-вот эта бутылка разобьется о его голову — и тогда всё пропало. — Фа… — нет, слишком длинно, — Дим, сзади! Он успел отскочить. А у меня перед глазами мелькнул чужой ботинок. Его удар пришелся в бровь. Вот и конец. После этого я поплыл. Отдаленные звуки сражения меня мало волновали. Я видел, как длинноносый замер, не понимая, стоит ли ему продолжать, для верности пнул меня еще раз. Сейчас он пойдет на Фараонова. Тот действительно может не выстоять. А я показался себе смутно виноватым в его вероятном проигрыше. В глазах перестало двоиться, сознание встало на место. И вроде даже боли никакой уже не было. И я сделал дерзкий самоубийственный выпад — схватил длинноносого за ноги и повалил вслед за собой. Я бил, от меня отбивались. Я попытался сделать тот же удушающий захват, что Фараонов применял на стадионе. Секунд пять я смог удерживать противника, а потом меня спихнули. Длинноносый отполз назад, судорожно отхаркиваясь. — Караул! Чего делается! Сейчас милицию вызову! — раздался истошный старушачий вопль откуда-то с верхнего этажа дома. А потом вдруг с неба прилетела вода. Она со смачным всплеском растеклась по асфальту, залив всю компанию. Больше всего досталось дерущимся. На меня попало всего несколько ледяных капель. Радищевские заорали: — Ах ты сука! — Тварь! — Сволочь старая. — Хорошо хоть не моча! — процедил длинноносый. — А я и мочой вас полью, если не уйдете, — проорала в ответ бабка с балкона. Фараонов остановился, и его противник тоже. Все принялись отряхиваться и нюхать одежду. — Вечно в этом Северном все через жопу. — Да и хрен с ним, — наконец скомандовал кто-то из них, и они рванули к машине. Я поднялся на ноги. Мы с Фараоновым отошли подальше от опасного балкона в арочный проем, чтобы проводить глазами удаляющуюся десятку. Мы живы, надо же! Я вдруг улыбнулся этому факту. Мы стояли почти как воины, плечом к плечу, — все в крови, в поту и глубоко дышали, раскрыв рты как собаки. — Плохо? — спросил он меня. — Отлично, — я совершенно искренне улыбнулся. И на его губах мелькнула тень улыбки. Мы переглянулись. Фараонов задержал взгляд на мне, а я — на нем. Над аркой горел одинокий фонарь с теплым тыквенным светом. На лице Димы был странный рисунок из пятен света и крови. Под губой засохла кровь, в крови была переносица и левый висок. А нос, скулы и лоб подсвечивались от фонаря. Он улыбался. Хищно, чуть ли не облизываясь от ощущения остывающей на кулаках драки. У меня саднили локти, я не чувствовал пальцы отдельными друг от друга. В голове мелкой дробью стреляла боль, а бровь, казалось, распухла и стала размером с лимон. Я пощупал её — шишка была, но куда меньше, чем я ожидал. И как-то он так повернулся, что оказался совсем близко ко мне. И как будто удивился, что я, оказывается, стою рядом с ним. И я повернулся. Тоже удивился ему и тому, что мы сделали несколько синхронных движений: шаг, взгляд, вздох. Я подошел к нему ближе, инстинктивно желая утвердить это ощущение единства, эту звериную радость, вдруг охватившую мое нутро. Ничего конкретного у меня в мыслях не было. Никакой цели — только голый порыв. Он сделал то же. Просто двигался мне навстречу так естественно, будто ребенок, открывающий для себя мир. Я глубоко вдохнул раскрытым ртом то ли от адреналина, всё ещё бурлившего в жилах, то ли от удивления. И я видел его такой же взбудораженный, воспаленный вздох, прежде чем его лицо поравнялось с моим. Сухие шелушащиеся губы сегодня были тщательно обкусаны. На них была уже не улыбка, но намек на нее. Такая редкая для него и оттого ценная. Мазок чьей-то крови на подбородке. Огни цвета тыквы или, может, лисы горели у него в глазах. Я забыл, что у меня что-то болит. Забыл, как выгляжу, где и по какой причине нахожусь. Но я отлично понимал, кто стоит передо мной. Я знал его лучше, чем когда-либо. Наверное, в тот момент и правда что-то такое произошло. Наваждение. Дурман. Мы на секунду перестали быть отдельными людьми. Оба наших выдоха стали долгим продолжением друг друга. Мы выдыхали, чувствуя щекотку нашего общего дыхания. Я закрыл глаза. Я не видел — только чувствовал. Наши губы соприкоснулись. Беззвучный взрыв и мягкое тепло — вот, во что мы превратились. Но лишь на секунду. Поцелуй-невидимка. Поцелуй-мираж. Я будто бы наблюдал застывшую красоту обреченного города в миг между тем, как на него упала атомная бомба — и взрывная волна смела всё живое. Последние секунды перед гибелью всегда полны трагического величия. А потом нас смело. Мысли разметались по черепной коробке. В голове остались обгоревшие искореженные балки. Руины былого благополучия, дырявые фасады воспоминаний, осколки наивных детских побрякушек. Мне снесло все фундаменты, все крыши. Кто я такой? Я позабыл и это. Единственное, что уцелело после взрыва — чертов червь. Он весело ползал под обломками и хохотал бы, если бы у червей имелись связки. Я ошалело отскочил в сторону. У меня под ногами будто разверзся ад, и уже было неважно, что делает Фараонов. Ноги мои отступили еще на несколько шагов назад. Я боялся смотреть. А когда поднял на него глаза, заметил только его частое дыхание. — Я не хотел, — выпалил я ему. Я как будто обращался не к человеку передо мной, а ко всем людям в этом мире сразу. Меня никто не слышал. Он не двигался, только грудная клетка заметно вздымалась в такт дыханию. Я почувствовал себя загнанным зверем, вором, жертвой, сумасшедшим — всеми сразу. Я не понял: я виноват перед ним или наоборот. И я не мог вынести больше ни секунды Фараоновского молчания — я побежал. Хромая, спотыкаясь, не в силах сделать вдох, я улепетывал как только мог. За мной не гнались. Никаких шагов сзади. Но я был уверен, что если заторможу, то нечто ужасающее обязательно меня догонит. Надо мной прольется черный дождь, и тогда уже ничего нельзя будет спасти. Всё это за гранью добра и зла. За гранью понимания. Я насильно отпихнул все мысли на периферию, оставил только одну — как бы поскорее сесть в трамвай. Чертов Молодежный! Никаких тебе автобусов как в любом приличном районе, а трамвайная остановка так далеко. Не помню, как я добежал до нее. Крашенная в желтый цвет лет тридцать назад металлическая беседка со скамьей. Я бродил под её крышей взад-вперед. За рельсами через дорогу стоял какой-то завод. Проходная его с большими красными цифрами часов смотрели прямо на меня. Я пнул урну так, что она растеряла половину мусора, а на боку осталась слабая вмятина. Отчего я ещё хуже разозлился и сел, нашептывая себе «спокойно-спокойно, всё нормально, нормально, НОРМАЛЬНО». Но сидеть наедине с навязчиво всплывающими в голове картинками оказалось просто невыносимо. Я пялился перед собой. Смотрел на рельсы, слушал мягкий гул машин. Я весь превратился в ожидание. Смотрел, смотрел и смотрел в темную сужающуюся даль. Взгляд упал на руки. Жалкое зрелище: они серые от асфальтовой пыли, костяшки ободраны и пухнут всё сильнее с каждой минутой, под ногтями бурая грязь. Внутри рук танцует боль. Как и во всем остальном теле — уже невозможно было различить, где именно болит сильнее. Я подумал, что еще легко отделался, учитывая передрягу, в которую мы попали. Нет, не так. В которую я попал из-за Фараонова. Не хотелось даже мысленно теперь связывать себя с ним местоимением «мы». И зачем нужна была эта проклятая прогулка? Что это было? Какое-то дурацкое стечение обстоятельств, глупость, слабость, обман — вот что. Я еще раз посмотрел на руки. Словно бы чужие некрасивые пальцы шевелились в полумраке передо мной. Разбитые, а меня это не волновало. Теперь безразлично, пусть даже всё тело целиком придет в негодность. Уже наплевать, заживет ли. В этот вечер по-настоящему пришло в негодность нечто более важное. Незримая и бессмертная душа, если она существует. Или то, что поэты называют сердцем. Поцарапалась его изнанка, полная слюнявых сантиментов. А такие тонкие сущности, казалось, не заживают никогда. Я подумал о маме. Я явлюсь перед ней избитый, прокуренный, пьяный. Меня дома ждал такой грандиозный скандал, что как бы она ни заперла меня дома после такого. А может, оно и лучше, если бы заперла. Загремели колеса, ко мне ехал вагон, правда, шел он в другую сторону. Полупустой состав с вялыми, будто полудохлые рыбины, пассажирами умчался вглубь Молодежного. А я ждал. В последний раз мы так сидели с его сестрой. Воспоминание резануло меня изнутри. Когда же я свернул не туда? Послышались шаги. Они меня напугали, но я не смел обернуться. Я научился отличать его по одному только тихому и уверенному звуку шагов. Ко мне приближался Фараонов. А что мне оставалось делать? Я отвернулся, притворяясь, что не знаю его. Глупо было рассчитывать, что его это отпугнет, и он уйдет. Он обогнул остановку и встал прямо передо мной. Правый рукав его куртки и спина темнели мокрыми пятнами. Старуха так сильно окатила его водой, а я только сейчас это заметил. В глазах его был то ли вызов, то ли вопрос. Если бы ничего не произошло и он просто так на меня посмотрел таким требовательным взглядом, я бы решил, что сильно провинился перед ним. — Это не я. Я не хотел, — я сокрушенно помотал головой, с ходу выдавая всю беспомощность своего положения. — А кто? — спросил он устало. — Ну это… — я перевел взгляд на красные цифры уличных часов, лишь бы не смотреть на него. — Понимаешь… червяк. У меня внутри как бы живет червяк, и он как будто хочет, чтобы я… а, блин. Я что, правда это сказал? — Червяк? У тебя что, глисты? — Нет-нет-нет. Не так. Я не знаю, как это объяснить. Не настоящий червяк, а он только кажется. Нет, всё не так. Забей. — Что тебе кажется? — напирал он. — Что я несу бред, — выдохнул я. — Ты не думал, что не ты один можешь быть червивый? Я уставился на него и после недолгого молчания спросил: — Зачем ты пришел? — Чтобы послушать про червей. Трамваи редко ходят. — Мне больше нечего сказать. У меня нет никаких оправданий. Скулы его заострились от напряжения. Так происходило всегда, когда он плотно сжимал зубы. — Курить будешь? — он протянул мне пачку Винстона. Я вытащил сигарету, а он дал мне прикурить. Потом закурил сам. Мы сидели в остановке и молча выпускали дым вверх. Я привык ко вкусу этих сигарет. Он здорово сочетался с моим внутренним состоянием. Я затянулся с наслаждением. Вот он, терпкий и до приятного горький вкус сигарет, действующий как теплый травяной бальзам для раненой души. Неужели Фараонов ощущает то же самое? А я ведь таким не был раньше. Когда же все пошло наперекосяк? Не сегодня, нет. Это началось давно. Так давно, что и представить страшно. В тот ли день, когда я порвал футболку? Или когда забирал его сестру из садика? Может, когда я впервые решился идти в Мельницу? Или того хуже. После физики. В первый же день, когда увидел его. Ведь это я побежал за ним, стрельнул сигарету. А зачем? Какую такую головоломку хотел решить? В итоге ничего я не решил, а только сломал пальцы об этот кубик Рубика. Дым проникал глубоко в легкие. Единственное утешение, единственная опора в неправильном, нечестном мире. — Не приходи больше в Мельницу, — вдруг сказал Фараонов. — Тебе здесь нечего делать. Ты понимаешь, о чем я. Чем больше кормишь червей, тем они жирнее. И тем сильнее они хотят есть, — он постучал указательным пальцем по сигарете, и с нее упал пепел. — То есть ты думаешь, что я?.. А ты? Ты ведь не можешь быть этим… Ты разве не хочешь меня убить после такого? — Хочу. Но это не поможет ни мне, ни тебе, — он затянулся в последний раз и запустил окурок в сторону трамвайных путей. — Я ведь не хотел. Это… не я. Я хотел бы обвинить его. Сказать, что это Фараонов грязный тип, как утверждал Васильев. Что он вероломно надавил на меня, и я сотворил под давлением что-то ужасное. Но нет. Это было бы ложью. Я четко понимал: если бы я этого не захотел, то ничего бы не случилось. Равно как ничего бы не случилось, если бы этого не захотел Фараонов. Стоило хоть одному из нас притормозить, как другой бы не посмел перейти черту в одиночку. Но никто не затормозил. И это самое страшное. Значит, мы ОБА этого ХОТЕЛИ. Он молча смотрел куда-то во мрак. — У меня девушка есть, — зачем-то сказал я с горькой улыбкой на губах. — Но ты гуляешь здесь, а не с ней. — Она далеко живет. За городом. — И что? Я совершенно его не понимал. Почему даже здесь он умудряется хранить такое хладнокровие, как будто его происходящее совершенно не касалось. Он вел себя так, будто я один сглупил, а вот он как порядочный взрослый ни при чем, но знает, как решить проблему. И я от бессильной злости продолжил колупать кубик Рубика искалеченными пальцами. Всё бы сложилось, если бы Фараонов озверел. А так его образ рассыпался. Я уже толком не знал, кто передо мной. Да и кто я сам — тоже не знал. И потому закричал, как обманутый покупатель: — И всё? Это всё, что ты скажешь? Почему ты всегда такой спокойный? Я не знаю, что на меня нашло. Но что нашло на тебя? Даже теперь ты делаешь вид, что всё нормально. Я думал, Фараонов убивает на месте, если, не дай Бог, ему что-то не понравится. Так в чем дело-то? Взгляд его сделался таким острым, что об него можно было уколоться. Я торжествующе ссутулился, ожидая вспышки его бешенства. — А сам ты разве ведешь себя так, как о тебе расскажут в школе? Проблем от тебя полно. Но я не могу убивать всех ненормальных. Иначе начать придется с себя. А ты сам говоришь: это не ты. Значит, это я. Я несколько остыл. Впервые он заговорил о себе. Да ещё так самоуничижительно. Он будто пытался вложить в слова куда больше, чем прозвучало. И вовсе он не разозлился на меня. Как я корил себя за то, что натворил, независимо от него, так и он, видно, сосредоточился на себе вместо того, чтобы презирать меня. — Так это… — я растерялся, — я не то имел в виду… — Хватит. Ты всё прекрасно понял. Просто не возвращайся сюда. Не подходи ко мне в школе. Подойдешь — я заставлю тебя поверить, что всё, что обо мне рассказывают — правда. Я не буду с тобой драться или что ты там себе навоображал. Просто сделаю так, чтобы тебя исключили. С позором. Так что думай. — Зачем такие сложности? Со мной, конечно, что-то не так, но я понимаю и безо всяких угроз. Я не приду. — Не угроза, а уговор. Тебе я, допустим, поверю. Но остаюсь ещё я. — Неужели тебе нужны какие-то уговоры, чтобы?.. — Да. — Ты врешь! — Твою мать, нет. Это со мной всё не так, если хочешь знать. Я ненормальный. Я сглотнул и спросил, едва дыша, боясь услышать ответ, равно как и остаться без ответа: — Как это? — Вот так. Давно уже. Сколько себя помню. Ничего уже не поделаешь. Вот он и задвигался, стал рассыпаться — этот образ. Нечеловеческими усилиями сложилась одна грань кубика. — У тебя что-то было? С пацанами? — спросил я загробным голосом. Он вдруг вскочил. — Рот закрой, или я тебе зубы вышибу! — голос его задрожал от сдерживаемой ярости. Он шумно дышал, глядя на цифры больших красных часов над дверями завода. Вскоре он повернулся почти спокойным. — Я только смотрел. Но смотрел на таких же как я, а не на девчонок. Этого достаточно. — И на меня… смотрел? — я еле выговорил эти слова. Мой вопрос меня самого же и оглушил. У него нервозно дернулся уголок губы. Как будто тень презрения или боязливой улыбки скользнула по лицу. — Как и ты на меня. У меня стало холодно внутри. — В смысле? — Думаешь, я слепой? Ты все время за мной таскался. В Молодежном тебе по сути нечего делать. Ты приходишь только из-за меня. — А не слишком ли много ты о себе думаешь? — я прозвучал как никогда не хотел бы звучать — как моя мама. — О себе-то? Кто знает. Но о тебе я подумал достаточно. Странно, но этот стыдный, никчемный поступок не провел между нами черту, а наоборот. Мы вместе встали перед лицом чего-то непонятного. И в этом друг друга отлично понимали даже без слов. Показался трамвай. — Не хочу ничего больше знать, — выдохнул я. — Всё правильно. Не надо было этого всего… с самого начала не надо было. Я не думал, что так будет. Но да, я из-за тебя приходил, — мне стоило огромных усилий признать это, — мне вроде хотелось просто узнать что-то или понять. Бред какой. Я, конечно, не буду больше приходить. — Иначе хреново будет, — его слова прозвучали уже как ультиматум. — Я понял. Пока. — Всего хорошего. Трамвай раскрыл двери, и я вбежал внутрь. Сел у окна и смотрел на одинокую удаляющуюся фигуру Фараонова на остановке. Трамвай медленно тронулся, я едва отвернулся от окна, как услышал металлический грохот. Я вскочил и подбежал к заднему стеклу трамвая. Фараонов уже уходил прочь. У столба в окружении мусора валялась опрокинутая урна с двумя вмятинами на боку. Никогда еще счастливые билетики так жестоко меня не обманывали.