Фараонов

НАЧАЛО

Она стояла и разглядывала себя в большом двухстворчатом зеркале. Её лицо уткнулось в зеркальную гладь так, что почти соприкасалось кончиком носа со своей потусторонней копией. Подушечками пальцев она слегка натягивала кожу то на скулах, то на лбу, то на щеках, наблюдая, как мелкие морщинки сначала разглаживаются, и лицо приобретает почти юный вид. Но если убрать пальцы, то морщинки нагло расползались по укромным уголкам лица, точно крошечные змейки. Под глазами, на верхнем веке, около носа. Даже над верхней губой — чисто профессиональная деформация лица. У людей, которые много говорят по долгу службы, рот быстрее состаривается. По крайней мере, ей так подумалось, когда она вспомнила своих старших коллег. У всех до единой губы имели такой вид, что по ним можно было с первого взгляда определить профессию женщины. Она согнула обе зеркальные створки, и её лицо тут же умножилось на бесконечность в этих зеркалах. Профиль ей никогда не нравился. Слишком толстые брови, слишком приплюснутый нос, слишком высокий лоб. К тому же за последние несколько лет явно наметился второй подбородок. Она теперь с горечью и страхом потрогала дряблеющую кожу на шее и поняла, что совершенно не знает, как все это исправить. А значит, дальше будет только хуже. Она давно бросила привычку прихорашиваться как раньше, пока была при университете. И дело было не только в том, что не хватало сил или времени. Иногда у неё выдавалась возможность купить себе обновку, сходить в парикмахерскую или приодеться перед выходом из дома. Но она снова и снова облекала себя в мешковатые платья коричневых оттенков и зачесывала поредевшие после родов волосы в аккуратный и безликий хвост. Так она давала всем мужчинам в округе бессознательное послание, чтобы держались от нее подальше. Она им больше не верила. Она боялась, что кто-то обратит на нее внимание, она вновь не сможет устоять и тогда случится новая катастрофа, которую нельзя будет пережить. Себе она, конечно, в этом не признавалась. Ей больше нравилось думать, что ею движут высшие порывы, что духовная красота превыше всего, как учила её в детстве мама, и что спутник ей вовсе не требуется. Главный мужчина в её жизни, проснувшись ночью от кошмара, звал её и плакал, уткнувшись мокрым лицом ей в колени — честнее и милее всех любовников на свете. Но всё же рука её сама собой потянулась к ящичку комода под зеркалом. Там у левой стенки в скромной обшарпанной коробке из-под настольной лампы лежали позабытые тюбики. Крем для лица огуречный. Она открутила слегка присохшую крышку, и в нос ей попал синтезированный запах свежести, маскирующий естественный для давнишнего крема дух прогорклого косметического жира. В баночке оставалось больше половины чудесного молодильного снадобья. И она, несмело зачерпнув ногтем маслянистую массу, короткими хаотичными мазками распространила жирную огуречность по всему лицу. Особенно густо она намазала проблемные места, которые нужно было омолодить как можно скорее: морщины под глазами, веки, кожу вокруг губ и подбородок. Лицо заблестело и стало липким. А вид его стал еще более унылый. Она нахмурилась, но решила не проигрывать хотя бы эту маленькую битву за красоту и терпеть всю эту липкость столько, сколько нужно. Она снова пошарила в ящичке — что там еще интересного? Тушь для ресниц черная. Она вынула щеточку, но та оказалась безнадежно суха, а краска сыпалась из тюбика, как кусочки грязи. А ведь ей когда-то так нравился вид подкрашенных глаз. «Ресницы накрась — и уже похорошеешь» — так ей когда-то посоветовала подруга. Это было проще всего. Можно было не бояться запутаться в оттенках и не стараться выводить ровные линии. Она вздохнула и сунула тушь обратно в коробку. Дальше рука нащупала безделушку размером с двухрублевую монету. Тени для век нежно-фиалкового цвета. Она повозила подушечкой пальца по прессованному пигменту и перенесла тени на оба века. После крема цвет лег ярко, но неоднородно, в уголке глаза скатался шарушками. Она, раздосадованная, достала свое некогда главное орудие обольщения — насыщенно-сливовую помаду. Рот открылся, рука с непривычки подрагивала. Едва восковой стержень начал придавать губам томный вид, как вдруг: — Мам! — она чуть не прикусила язык от испуга и обернулась. В дверях стоял удивленный сын, — ты что делаешь? Ей тут же захотелось разозлиться на него. В кои-то веки она уделила кусочек свободного времени лично себе — и вот уже снова пора занырнуть назад в быт, заботы и бесконечные «Мам». — Не твое дело. Иди играй в комнату. Он послушно скрылся в дверях. Но всё равно настроение было уже подпорчено. Ей захотелось оправдаться, будто пришла взрослая мама и поймала её маленькую за неприличным занятием, несмотря на то, что взрослая мама тут она сама. Да и занятие истинно женское. Отчего же ей так стыдно? Как будто пятилетний ребенок теперь станет смеяться над ней втихаря, рассказывая своим машинкам и плюшевым зайцам, какими глупостями забита материнская голова. Колкое воспоминание вдруг выпорхнуло из глубин памяти. «Что-то ты со своей штукатуркой как попугаиха сделалась. Дай-ка сюда моську свою», — сказал незатейливый кавалер, встретив её у дверей кинотеатра. А потом послюнявил мизинец и полез вытирать им её глаза и губы. Ей было бесконечно обидно, стыдно и противно, но она не произнесла ни слова протеста. Мужчину надо слушаться. Так она усвоила с детства. У них в деревне семьи делились на две категории: с никудышным отцом-пьяницей и с работящим отцом-кормильцем. Ей посчастливилось родиться во второй. А женщины в таких семьях иначе как в труде и покорности не жили. Она всегда благоговейно внимала отцовским словам, помогала матери по хозяйству, усердно работала в огороде и была лучшей на селе ученицей — в общем, росла со всех сторон хорошей девочкой. Её папа, тем не менее, мог в воспитательных целях обругать её за что-то, что по его мнению не присуще хорошим девочкам: «Тьфу ты, неряха какая! Смотри, космы все растрепались. Ты в школу собралась? Оборванка. Иди к матери сейчас же. И пусть она тебе их заплетет, да потуже». И она шла. Виновато и униженно. Мать заплетала. Повзрослев и похоронив их обоих, она решила, что родители были правы. И что без их строгости она бы совсем отбилась от рук и пошла по кривой дорожке. Хотя, если подумать, то её дорожка матери-одиночки и была самой что ни на есть кривой. Но родительских заслуг это не умаляло, а скорее наоборот. Мертвые всегда правее живых. Она выразила все былые обиды коротким вздохом и снова взялась за помаду. Только она вновь обратила взгляд к своему отражению, как вдруг: — Мам! — Да ёлки-палки! Чего тебе?! Сын бесстрашно подошел к ней. — Вот, — он протянул ей свой чистый носовой платок, — у тебя лицо испачкалось. — Это не… Ах ты!.. — она взглянула на его по-серьезному участливое лицо и бросила злиться, — да ну тебя, глупенький. — Почему? — он вопросительно и непонимающе смотрел на нее. — Ты же большой уже. Ну намазалась мама помадой в кои-то веки раз, что ж тут страшного? — А зачем? — А Бог его знает, — добродушно отмахнулась она. — Захотелось. Женщины иногда прихорашиваются, понимаешь. Неужели не видел никогда? Вот тетя Зина всегда себе черным глаза подводит… — А почему? — Ну, чтобы поярче быть, покрасивее. — А ты тоже хочешь быть покрасивее? — Да так… Может, иногда стоило бы. Чего ж такого. — А почему? — А вот потому! Что за вопросы у тебя пошли? — Ну мам, ну почему? — Да потому. Чтобы больше людям нравиться, — призналась она и едва не залилась румянцем как девчонка. Она почувствовала, что сама же заводит себя в логический тупик. Вот уже несколько лет она без конца твердила себе, что никакое внимание ей не нужно. В то же время в душе у нее давно царила такая холодная и гулкая пустота, что она начала искоса поглядывать на замужних знакомых, а по ночам тихо всхлипывать в подушку. Она знала, что её женские чары почти потухли. А время неумолимо обрекало её на одиночество. Сколько бы она ни пыталась, у нее не получалось полностью растворить все чувства в заботах о сыне. Она все-таки тосковала по кому-то сильному и взрослому рядом. — Лучше будь как по-настоящему. А то как будто ты не моя мама. Повисла немая пауза. Сын становился старше и таких пауз между ними становилось всё больше. Он ставил её в замешательство, и она не знала, как ответить на его слова. А все потому, что в эти моменты она не чувствовала себя взрослой. Она не могла принять ответственность за этот разговор. В то время, как ребенок смотрел на нее во все глаза и ждал её разумного ответа. Родись у нее девочка, наверное, она, как мать, легче ставила бы точку в разговорах и не допускала бы незавершенности. А так последнее слово всё чаще оставалось за сыном. Он постоял, подождал, а она так и не нашла, что сказать. Тогда он развернулся и молча ушел с осознанием своей смутной вины и непрошенного превосходства.

***

Мой день рождения выпал на понедельник. Мама позвала родственников. — Тётя Лена, дядя Игорь, Олег с Наташкой, Ирина с Колькой, баба Клава и Василий Иванович, — мама загибала пальцы. — А ты сколько человек позвал? — Двоих. Зря, наверное. — А почему? Ты позови своих ребят обязательно. Пусть придут попозже, сначала родня тебя поздравит, а ребята потом подтянутся, посидят, тортик покушают, а потом гулять уйдете. А мы без вас посидим, поболтаем. До этого раза мне не приходило в голову ставить под сомнение традицию отмечать дни рождения исключительно родственным застольем. Перспектива познакомить Лизу с мамой мне не нравилась. Но всё же это не настолько плохо, как знакомить Лизу с Фараоновым. Хуже уже не будет, решил я. Я обещал Лизе, что позову её на день рождения, я и позвал. Поэтому готовился к тому, чтобы просто стиснуть зубы и вытерпеть застолье вместе с мамиными возможными вопросами, неловкостью и всем прочим, что только может случиться, когда знакомишь свою первую в жизни девушку со своей любящей совать нос не в свои дела мамой. Мое естество восставало против этого, ни к чему хорошему такое знакомство привести не могло. Хотя бы потому, что я теперь уже не знал, как мне общаться с Лизой. А главное, не знал, зачем. Я заранее купил три билета в кино на вечерний сеанс. Шла какая-то комедия. Никто из нас комедии особенно не любил. Так даже лучше. Никакой серьезности, никакого напряжения мозгов, никаких драм. Лучшего времяпрепровождения, чем сидеть в темном зале и молча поглощать попкорн, задрав головы к экрану, в моей ситуации придумать было нельзя. В тот день с самого утра приехала бабушка, чтобы помочь маме с готовкой. Когда я проснулся, они уже вовсю возились на кухне. Бездельничать мне не дали. Как имениннику мне выпала честь идти в магазин за зеленым горошком, яйцами и свеклой. Потом мы затащили стол с кухни в зал. Мама наготовила картошки пюре с жареной курицей, оливье, селедку под шубой и желтый рыбный салат, который я всегда ненавидел. К полудню стали подтягиваться гости. Крестная и её муж, троюродный брат с женой, мамина сестра с годовалым ребенком и дедушка. Мама успела надеть жемчужные бусы и нарисовать себе новый рот — острый, красный и злой — поверх старого. Я выглядывал из-за салатов, и моё подавленное бессильное раздражение все принимали за скромность. Я улыбался одними губами всему происходящему. И внутренне злился от всего подряд: от того, как хлопочет мама, стараясь быть приветливой со всеми, кроме меня, от жирных родственных поцелуев на щеках, от собственных однообразных ответов «спасибо, спасибо, хорошо, в школе тоже нормально», от того, что наступил носком в разлитый кем-то сок, от кислого запаха половинки бокала шампанского, снисходительно налитого мне с разрешения мамы. Бабушка была маленькая и худая, но крепко стоящая на ногах — боевая, как все говорили. Она, кажется, была создана командовать мужчинами, наподобие дедушки, который мало говорил, много ел, а если и начинал какую-то историю, то его приходилось осаживать, чтобы не усыпить всех присутствующих. Дедушка был на самом деле мне не родным, а был бабушкиным сожителем, с которым они сошлись лет десять назад и, видно, не разойдутся уже никогда. Несмотря на полную несовместимость их характеров они каким-то чудом умудрялись уживаться. Наверное, в таком возрасте всем уже плевать на характеры, главное, чтобы совпадало другое: желание ездить на дачу, уверенность, что раньше жилось лучше, и чтобы один умел сделать то, чего не умел сделать другой. Бабушка — приготовить еды, а дедушка — забить гвоздь. Рядом с бабушкой сидела вечно улыбчивая крестная, которая влезла в сетевой маркетинг, уверовала в эффективность Тайваньских чудо-порошков против всех напастей, начиная с простуд, мигреней, рубцов, желтого зубного налета и заканчивая облысением, и теперь ни одни семейные сборища не обходились без её навязчиво-дружелюбных советов по красоте и здоровью. Улыбалась она и правда очень белозубо, но вот муж её имел и залысины, и щербатое лицо, да и в целом мало напоминал пышущего здоровьем красавца, облагороженного Тайваньскими чудесами. Но он был безработным, в отличие от нее, а потому благоразумно поддакивал. Всей этой чепухой живо интересовалась жена двоюродного брата, а сам он интересовался только своей работой. Когда-то давно мы с ним возились в компьютере, он приносил игры, которые мне семилетнему казались очень взрослыми и сложными. Брат играл, побеждая орды монстров, а я благоговел перед его ловкостью. Теперь он вырос, устроился на серьезную работу, отдал все свои диски мне, женился, и ничего, кроме вежливости, между нами не осталось. Раньше я еще пытался его расшевелить. С робкой надеждой я заглядывал в его глаза, спрашивал, не хочет ли он пойти в комнату к компьютеру, но он не хотел. Я научился убивать монстров сам. И перестал спрашивать. Если остальные пусть и были для меня не по-родственному далекими, непонятными, но зато они были хотя бы забавными, то мамина младшая сестра — моя тетя с годовалым ребенком — могла вызвать у меня нервный тик уже в первые пять минут своего присутствия. На меня внимания она вообще не обращала. Сказала свое дежурное «счастья тебе, здоровья, успехов в учебе» и всё. А дальше она цеплялась языком с мамой, и они бесконечно обсуждали детей, ведь не существует ничего умилительнее и священнее. Её маленький сын в это время то мял крошечными пальцами картошку пюре в тарелке, то канючил и порывался слезть с её коленей, чтобы исследовать подстолье. Они с упоением обсуждали колики, опрелости и сопли. Мама обожала давать советы, а тетя жадно хватала каждое её слово, даже иногда записывала особо ценные в специальный блокнотик. В этот день рождения мне было настолько нечего им всем сказать, что я отказался бы даже от подарков на всю оставшуюся жизнь за позволение не слышать сегодня их поздравлений, не отвечать на их вопросы и не изображать покладистое дружелюбие, которого мама ждала от меня за столом. Я даже думал сбежать, но мама бы мне этого не простила. Приходилось носить специальное лицо — лицо для родственников. Настоящее мое лицо не нравилось даже мне самому. Синяки с него сошли, не считая синяков под глазами, но меня это скорее огорчало, чем радовало. На ум так не вовремя пришло воспоминание: мы под фонарём, окрасившим всё вокруг теплым тыквенным светом. Что бы они сказали, если бы увидели меня тогда? Тётя Лена, у вас есть Тайваньский порошок на случай, если ваш племянник поехал головой? Я был не там, не с ними. Они поздравляли и чествовали пустоту. Мне становилось обидно за них, они специально приехали, специально наряжались, чтобы поздравить меня, а я отсутствовал. Ковер за моей спиной впитывал голоса. Голоса плыли над столом, растворялись в звоне бокалов. Первый тост — от мамы — за меня. Второй — от деда — за родителей. И так далее по кругу. Вспомнили папу, выпили, не чокаясь, пожелали ему царствия небесного. А лучше бы не вспоминали — мама хоть и выглядела радушной и ничуть не смутившейся, на самом деле всегда напрягалась, когда про папу заходил такой застольный разговор как бы между делом. Где-то на обратной стороне её лица пряталась почти детская растерянность. Она притворялась, что отпустила, пережила и оправилась, что не осталось ничего, кроме светлой памяти и новой жизни, в которую мы с ней вместе вдохновленно шагаем. Но нет. Глубоко в её животе жила холодная обида на папу, не искупленная ни тортиками, ни извинениями. Самый скверный, самый обидный и жестокий поступок он совершил грубо, без объяснений и сантиментов — допустил свою смерть. Я знал, что в этом причина всех её метаний от растерянно-сдержанных улыбок — гостям, до криков «за упрямство его и убили» — мне. Знал, потому что и сам чувствовал похожее. Ни я, ни мама не умели испытывать нормальную здоровую печаль по поводу этой смерти. Как правильно скорбеть по умершим никто мне никогда не объяснял, но я смутно догадывался, что скорбь должна быть горькой, прозрачной и целительной, как сироп от кашля. А я, предаваясь тоске по папе, как будто пил ржавую воду со дна дачной кадушки — с хрусткой примесью обиды, а иногда и злости. А ведь о мертвых либо хорошо, либо никак. Спустя еще несколько тостов, пару опрокинутых бокалов шампанского и одну детскую истерику в дверь позвонили. Я шёл открывать с желанием выскочить в подъезд и сбежать подальше. Почему даже день рождения должен быть таким неудобным, неподходящим? Праздник натирал со всех сторон, он достался мне в наследство, перешел по традиции, как пара старых башмаков. Тесно, трет, жмет, но носи — так принято. На пороге стояла Лиза. Лиза с большими глазами и тугими косами, с надеждой, спрятанной в уголках губ. А перед ней я — натертый со всех сторон. Спасибо, спасибо, вот сюда, проходи. Вот она и у меня дома. Моя девушка. Счастье ушедшего лета. Снимает свою голубую куртку, ищет глазами, куда повесить. Я предупредительно и галантно, насколько позволяли обстоятельства, принял куртку у неё из рук. Мы ненадолго остались вдвоем в коридоре, она только успела вручить мне синий подарочный пакет. И сказать: — С днём рождения! Это… в общем, я подумала, что тебе понравится. Теперь точно всё должно получиться, как надо! Я заглянул в пакет и обнаружил там большой набор со сборной моделью самолета. Что-то мне подсказывало, что при всей замечательности этого набора с простой доходчивой инструкцией на обороте и деталями из безупречного желтого пластика, собрать его мне не суждено. Непонятно, из каких закоулков вынырнула эта мысль. Какая-то досадная обреченность. То, что началось с авиамоделирования, авиамоделированием и закончится. Тем не менее, «спасибо» я сказал искреннее — это же надо было постараться, связать подарок с лагерем, да еще и найти именно желтый самолет. Просто чудо, а не подарок. Жаль, что подарен он уже не тому мне. Родственники успели выпить достаточно, чтобы увлечься своими разговорами, и мало интересовались, что там у меня за гости пришли. Мама излишне навязчиво хотела накормить Лизу всеми салатами сразу, а меня она пристыдила, что я должен был ухаживать за дамой, а у неё стакан пустой — сок не налит. И я ухаживал. И я наливал. Хотя представления мои о галантности не простирались так далеко. Лиза была спокойная и довольная. Она смеялась, когда уже неприлично пьяный дед стал рассказывать анекдот про председателя колхоза и доярку. Её лицо расплылось от блаженного умиления, когда она увидела моего чумазенького братца с картофельным пюре, размазанным по щекам. Из всех салатов она выбрала желтый рыбный и с удовольствием отправляла его себе в рот вилка за вилкой. Она больше вписывалась в мой день рождения, чем я сам. Потом пришёл Васильев. Он протянул мне что-то плоское и квадратное, запакованное в золотистую шуршащую бумагу — явно диск с игрой. И, наконец-то, мы все собрались за столом. Как я и думал, Лиза ничего не имела против Васильева. — А меня зовут… — Никита, да? — сказала она, гордая собой. На этот раз в точку. Фраза произвела должное впечатление. Он едва не покраснел. За столом мы мало разговаривали. — Ну, что, сейчас покушаете, и тортик сразу принесем с чаем? — мама бодро руководила застольем. Они, конечно, согласно кивали — мои, как провозгласила мама, новые, но уже видно, что верные друзья. Она предпочитала называть происходящее между мной и Лизой именно дружбой с де-е-вочкой и никак иначе. Это чтобы мои романтические потуги выглядели безобидными и игрушечными — такими, на которые можно смотреть свысока. Я подозревал, что лишь в таком виде девочки рядом со мной для неё выносимы, а иначе в ней проснулся бы дракон. Бабушка подняла узловатыми пальцами бокал за друзей. Она вспомнила своих подруг, с которыми они не разлей вода со школьной скамьи. Как она рада, что мне встретились такие хорошие люди. И как она желает мне крепкой дружбы. — Да чтобы сквозь года пронесли! Эх, смотри у меня! — крякнул дед. Звякнули бокалы. Улыбка моя трещала по швам. Лиза вдруг как-то очень уж не по-дружески огляделась и спросила меня с настороженностью в голосе: — А не будет больше никого? — Кого же? Что, кто-то у нас потерялся? — вмешалась мама. Лиза пожала плечами и снова обратилась ко мне. — Ну, тот твой друг. Его сегодня не будет? — Не будет его. Нет, — сказал я. — Какой еще друг? — с настойчивой улыбкой спросила мама. — Да так. — Одноклассник новый что ли? Или кто? — Нет. — А кто тогда? — она не отставала. Я знал, что она надеется выведать — хочет знать, с кем это я ошиваюсь по подворотням, кого и из каких соображений я не позвал на день рождения, и что за компания, после которой я приношу на одежде и волосах запах сигарет. — Знакомый со школы. Ты не знаешь. Васильев помалкивал, но я заметил, что он навострил уши и что-то прикидывал в уме, медленно ковыряя вилкой селедку под шубой. — Ну и что за знакомый? Имя есть у него? — Зачем тебе? — процедил я сквозь зубы. — Что за знакомый, я спрашиваю? Чего бурчишь себе под нос, не слышу. — Да хватит уже, а! Вот какая тебе разница? — взорвался я. Мама едва не скрипнула зубами, но при гостях она не могла выдать, что она хоть с чем-то в этой жизни не справляется — тем более с таким пустяком, как моё никуда не годное поведение. Поэтому секунда — и она натянула такое лицо, как будто у неё всё под контролем, как будто я только что сказал что-то настолько глупое, что даже забавное. — Слав, ну ты чего, как себя ведешь, а? Чуть что — и сразу огрызаться, — она стала переглядываться с гостями, качая головой, — ну вы посмотрите на него! — Притворное удивление, насмешка, выставляющая меня идиотом. Мне вдруг страшно захотелось курить. Я перевел взгляд за окно и поплыл. Мне примерещились горы и леса, за которыми стоит одинокая плохонькая избушка из темных бревен с колодцем перед входом и пнем, из которого торчит топор. И птицы, заполнившие своими голосами весь лес от земли до макушек вековых сосен. И теплое солнце. И мягкий ветерок, играющий желтыми головами одуванчиков. Зайдешь в избушку — там внутри сперва ничего не видно. Там дым. Дым смолистый и тяжелый, но необходимый, как теплый травяной бальзам для израненной души. И там бы… Там бы я… Но нет. Нельзя было додумывать. Я сокрушенно мотнул головой, притих, виновный. Взял стакан и медленными глотками выпил свой сок, хотя пить не хотелось совсем. Мама решила, что она победила, приструнила меня. Я решил, что прав был папа. Сколько раз он повторял эту свою поговорку: на воре и шапка горит. Тут еще мама с бабушкой, желая разрядить обстановку, начали припоминать случаи из моего детства. Что же ещё мне желать после перепалки с мамой, как не таких вот добрых воспоминаний? Разве могу я быть не рад предстать смешным наивным существом перед своим богатеньким одноклассником и де-е-евочкой, с которой дружу? — А помнишь-помнишь, как ты боялся маски-то отцовой? Сварочного аппарата тоже. Пришли мы как-то встретить папу вашего на работу, а Славка, как его увидит — так сразу в слёзы! И плакал, плакал, что ты, прям истерика. Пока не снимет — ни в какую не успокаивался, — бабушка рассмеялась блестящим золотозубым смехом. И всем было хорошо, и всем было весело. Мне срочно потребовалось сползти под стол. Но подстолье уже было занято моим чумазым братцем. Мы дождались, пока Васильев доест свой кусок торта — а ел он медленно — и, получив от мамы благословение на поход в кино, попрощались с гостями. Голые окаменевшие деревья. Грустная подъездная собака — черная с белым хвостом. Прорванная труба, из которой хлестала вода и ручей, который нам пришлось перепрыгивать. Мутные глаза продавщицы семечек и орешков, сидящей на углу у магазина. Я слышал, как шелестят полы плащей прохожих. И как при каждом шаге их ботинки настойчиво бьются об асфальт, словно утверждая присутствие своих хозяев в этом не самом надежном мире. На перекрестке перед нами желтая маршрутка чуть не столкнулась с грузовиком. Она притерлась к нему вплотную, оставив царапину. Они долго и настырно сигналили друг другу, пока водители, высунувшись из кабин, не обложили друг друга матом, и маршрутка не рванула вперед с визгливым скрипом. Мы переглянулись все втроем, чтобы разделить нехорошее удовольствие от увиденного. Эта маршрутка заставила нас так здорово друг друга понимать. То был, наверное, лучший момент всего этого дня — дня моего рождения. Вслед за ним наступил и худший момент. Мы шли к остановке. Воздух был ясен и чист. Солнце спускалось к горизонту и золотило фасады домов. Хоть ненадолго они из страшных панелек превращались в панельки позолоченные, как бы возвышенные и одухотворенные чистотой света. Лиза виновато посмотрела на меня: — А салаты вкусные были… Мне очень всё понравилось. Мне показалось, что она говорит это с каким-то намеком, но я не понял с каким. — Это хорошо, — ответил я. — Тебя что-то расстроило? — Нет, ничего. А тебя? — У меня сегодня день рождения. Как что-то может меня расстроить в такой замечательный день? — насмешку в своем голосе я старался адресовать не Лизе лично, а абстрактному невидимому слушателю, который, как бумага, всё стерпит. — Просто… ты извини, я, может, что-то не то сказала за столом. Так вот из-за чего она на самом деле переживала. — Да ладно, ты тут ни при чем. Мама просто достала меня уже. Мы дошли, встали, засунув руки в карманы, под козырьком остановки. — А кстати… что там за пацан-то был? — спросил Васильев. — Ничего. Это я так. Маме не хотел рассказывать… — я попробовал улыбнуться и замять вопрос. — Ты с Димкой из девятого «а» общаешься что ли? — осторожно уточнил Васильев. Димка из девятого «а» был в моей памяти неопределенно-серой кляксой в пиджаке и брюках. Но откуда он знает имя? Лиза потупила взгляд. Понятно, откуда. — Нет. Не с ним, — я был так близок к провалу, что голос мой показался мне самому далеким, будто я говорил со дна глубокого колодца. Васильев стоял, перекатываясь с пятки на носок. Лиза обеими руками держалась за ремешок сумки. — А как так Лиза знает какого-то Диму с нашей школы, а я нет? — как бы небрежно уточнил он. Он что, собрался обижаться на то, что я дружу с кем-то из школы в обход него? Нужный автобус всё не шел. И не на что было отвлечь их внимание. Я случайно улыбнулся вместо ответа — улыбкой глупенького детского вранья. — Фараонов?! — воскликнул Васильев. Я молчал. — Так это что, получается, ты в Молодежном с Фараоновым гулял? — Фараонов, — ответил я. Зря. Зря он догадался. Или зря я сделал из этого тайну. Хотя ничем кроме тайны это быть не могло. Зря Лиза начала о Фараонове спрашивать. И зря Лиза вообще встретилась с Фараоновым. Или зря она встретилась с Васильевым. Всё зря. Всё должно было быть не так. — Подожди, до меня дошло. Дима — это тот, о ком ты мне писал?! Который ненормальный. Который тебе угрожал. Это он был что ли? — спрашивала Лиза. — Не угрожал он мне, — сказал я. Приехал наш автобус. Как назло он был полупустой, позволял сесть нам всем вместе и договорить. — Так что, ты с Фараоновым правда что ли общаешься? Но он же… А когда ты успел с ним подружиться? — спросил Васильев. — Блин, а я-то думала, почему он такой странный был. Он ведь раньше к тебе цеплялся, а теперь он друг? — спросила Лиза. — Не друг, нет, — вздохнул я. — Дружба — это дерьмо. Остаток вечера шел как ни в чем не бывало. Кинотеатр, попкорн, билетерша, зал с красными бархатными креслами, мерцание экрана. Вопросы так и висели в воздухе, метались между нами, как бесноватые птицы, не могущие приземлиться ни на одну ветку. Что Васильев, что Лиза были слишком вежливыми, чтобы просить отгородившегося меня быть с ними честным. И не так было важно, с кем именно я сдружился, как-то, что я сделал из этого какую-то непонятную никому тайну. Да ещё и огрызался всякий раз, когда всплывала его фамилия. Я наткнулся на стену. Стены выросли вокруг меня, а я и не заметил, когда они успели так вымахать. Верные друзья уже не знали, как со мной поладить. — Спасибо, что пришли, — сказал я им и махнул рукой на прощанье. Мы договорились с Лизой погулять еще раз на следующий же день, пока она не уехала. И я пугался нашей новой встречи. Я был обязан что-то сделать, потому что дальше в этом тупике торчать мы не могли. Чем сильнее она ждала, что всё станет, как прежде, тем меньше её ожидания могли оправдаться. Мне нужно было принять какое-нибудь решение, и я принял. Самое дурное решение из всех. Мы встретились в центре. Зашли в кондитерскую с дешевыми пирожными. Сидели там за столиком. Лиза ела веселую корзиночку с масляными розами. А я только пил чай. Крепкий, густой и тоскливый. Он успел перезавариться, пока я собирался с мыслями. В этом дурацком кафе у меня не получилось ничего ей сказать. Там у окна бабка с фиолетовыми волосами уминала трубочку. Женщина перед витриной громко зачитывала названия пирожных своей маленькой дочери и всё спрашивала, «а это будешь? А это? А вон то?» Дочь кривилась и от всего отказывалась. И как тут сказать то, что я собирался сказать? Я предложил выйти из кафе, погулять по ближайшей аллее. То начинался, то прекращался мелкий дождь. Решила ли Лиза, что это будет романтичная прогулка под дождем, как когда-то в лагере? Вряд ли. Она не могла не понимать, что всё идет не так, не туда и не за тем. Мы нашли сухую лавочку под деревом. Дальше тянуть было некуда. — Знаешь… ты прости меня, пожалуйста. Ты очень хорошая, правда! — Слав, ты что? — она насторожилась. — Не знаю, с чего начать. Ты, наверное, ведь и сама понимаешь, что я хочу сказать? — я посмотрел на неё с надеждой, что она сама произнесет все страшные слова, что она и сама пришла лишь за тем, чтобы их произнести, и мне не придется взваливать всю ношу на себя. Но она наивно мотала головой. — Не понимаю. — Знаешь, мне очень не хочется тебя расстраивать. На самом деле, это плохо. Но… Я подумал, что у нас, наверное, ничего с тобой не получится. Я подумал… я думаю, нам лучше расстаться. Она некоторое время молча смотрела перед собой. — Лиз, что скажешь? Слышишь меня? — спросил я, не в силах больше смотреть на её окаменевшее лицо. И почему же всё-таки я пошел с ней гулять, только чтобы сказать это? Наверное, потому что втайне надеялся, что она заставит меня передумать. — Ты что, обиделся из-за вчерашнего? Но мы ведь ничего плохого не сказали. Никита просто спросил про друга, а я просто рассказала, что видела… Я не знала, что он не знает, — её голос был слабым, оправдывающимся и жалобным, что меня только разозлило. — Нет, — я резко её оборвал, — дело вообще не в том. Я не обиделся, я правда думаю, что так будет лучше. — Как это… Почему?.. — прошептала она. — Ну, понимаешь, — я тоже отвернулся, чтобы не видеть её печального подергивания губ и сосредоточил взгляд на жухлых листьях, плавающих в луже. — В лагере всё было хорошо, а сейчас что-то изменилось. У нас как будто нет одной волны с тобой. Ты ведь тоже это заметила? Нам сложно друг друга понимать. Я говорю про одно, ты хочешь услышать другое, и наоборот. Никак не получается даже поговорить нормально. И поэтому… Я посмотрел на неё и тут же пожалел о сказанном. Зря я подумал, что она хочет знать ответ на свой вопрос. На самом деле она не хотела слушать никаких моих рассуждений о том, почему всё пошло наперекосяк. Ей просто было плохо, и чем больше я распинался, тем хуже ей становилось. Жаль, что я слишком поздно это понял. А когда остановил себя, уже никакого разговора быть не могло. Она зажала рот рукой. Из глаз её потекли предательские ручьи. Почему сейчас? Ведь здесь некому её успокоить. Никто, кроме меня, не мог этого сделать. А у меня самого сжималось сердце от её слез. — Ну не плачь! Пожалуйста! Это правда не из-за тебя, ты ни в чем не виновата… ну, Лиз… — я неуклюже погладил её по спине. — Это я идиот. Это со мной всё не так. Ты ещё найдешь себе кого-нибудь получше, найдешь нормального парня, с которым у тебя всё будет отлично. И не расстраивайся из-за меня, пожалуйста! Я того не стою. Чем больше я говорил, тем сильнее она всхлипывала. Как-то так вышло, что её голова оказалась на моем плече. На нас косились прохожие. Спина её беззвучно тряслась, маленькие кулаки комкали край голубой куртки. Я содрогался в такт её рыданий. — Прости меня, — я неслушающейся рукой гладил её по спине. Вряд ли она меня простила. Она не спорила, ни о чем больше не спрашивала. Обиды она хранила в себе. Поплакала, успокоилась, согласилась, что это будет правильно. Выглядеть она старалась так, будто ничего не случилось. Только покрасневшие глаза сочились влажным горем. Я провожал её до остановки. Мы шли молча, на этот раз отлично понимая друг друга без слов. Последняя встреча. Прогулка в последний раз. В горечь этого последнего раза я окунулся с головой. Сразу припомнились лагерные дискотеки, и то, как я в первый раз осмелился пригласить её на медленный танец. В полумраке танцплощадки я заметил, как подруги за руки тащили её танцевать, а она, смеясь, упиралась, мотала головой. Танцевать она стеснялась. Я уже знал её по кружку авиамоделирования и вдруг понял, что который вечер ищу глазами в толпе танцующих именно её. Мне захотелось спасти её из лап хохочущих подружек. На медленных танцах она всегда стояла у края площадки. Её еще ни разу никто не пригласил. Началась заунывная песня, часть танцующих слиплись в пары, и я пошел к ней, но в последний момент свернул и прошел мимо. Встал как дурак один около метровой колонки, где музыка надрывалась так, что уже всё вокруг становится этой музыкой и даже ты сам. Можно было случайно раствориться и уплыть в заунывную музыкальную даль. А самое плохое, что Лиза заметила моё странное гарцевание рядом с собой. Я готов был уже признать поражение и уйти, лишь бы не стоять и дальше в неловкой близости к Лизе и к колонке с одуряюще громкой песней. А мне всё-таки очень хотелось, чтобы Лиза танцевала, но не так, как хотели её подружки. Медленный танец — совсем другое дело. Активное дрыганье руками-ногами было как будто вообще не про Лизу, а вот плавно кружиться даже не в танце, а в осторожном выражении симпатии пригласившего — это должно было ей понравиться. Я подошел. Улыбнулся, протянул ей руку, забыв сказать слова. Я и не заметил, как её рука оказалась в моей — и вот мы уже медленно крутимся среди парочек, то и дело наступая друг другу на ноги. Она потом призналась, что тоже высматривала меня на дискотеках и очень хотела, чтобы я её пригласил. За следующие вечера мы потанцевали под все заунывные песни по несколько раз. Устав от шума, мы уходили вместе с дискотеки на аллею и сидели на лавочке до самого отбоя, радовались украденному у строгого лагерного распорядка кусочку вечера, в котором мы могли робко делиться друг с другом ненавязчивыми откровениями или просто молчать. Каким бы правильным ни казалось мне решение, пока я рассуждал дома, здесь перед расстроенной Лизой и перед тьмой ужасного слова «никогда» был большой соблазн повернуть назад и ничего не разрушать. Кто сказал, что ломать всегда проще, чем строить? Строишь ты окрыленный, а ломаешь разочарованный. Ломая, остаешься печален, опустошен и виноват. Как назло с неба на нас летел мелкий противный дождь. Машины неслись, окатывая обочину фонтанами брызг. Я думал, это будет легче. А было так, как будто я убил кого-то. Взял и поубивал всех тех птиц, что между нами метались. Лиза слабо улыбнулась мне на прощанье и исчезла в белом с зеленой полосой брюхе автобуса. Наверное, навсегда.