Мерцание звёзд

Ночь одувала спину холодом, а невеликий костёр грел лицо, руки и грудь. Весь мир, казалось, перестал существовать, и лишь вещи тут, у теплого и ласкового огня, по которым плясали теплые пятна, существовали. Пять пар коротких ушек ходил туда-сюда, мимолётно отвлекаясь на треск сухих веток или какой-то шорох за спиной, но тут же возвращались вперед, где возвышались уши повыше. В центре всеобщего внимания сидела не то чтобы старая, но уже не молодая, полуслепая вола Ганд, что приходилась первой половине ребят тёткой, а второй то-ли бабкой, то-ли невесть кем. Сидеть с детьми она не то чтобы любила, но ей нравился образ старой мудрой ведуньи, чьим словам внимают. Пускай это и будет принимающая вообще всё на веру малышня… Ей не осталось, что сказать — как-то незаметно для неё самой легенда закончилась, и наступила тишина. — Тётя Гани, — Маленький Самаг трудно выговаривал её полное имя, и это первое, что он произнёс с начала рассказа, — а почему Поясар шесть? Я как от бабки слышала, так и говорю. — Женщина фыркнула. — Тётя Гани, а бабка твоя откуда знает? Вдруг их не шесть, а пять или семь? Старая вола хотела тут же ответить, но прикусила себя за язык, подобрав лучшие слова и тон, ибо перед ней сидели всё же дети, а не заносчивые охотники. И от того раздалась небольшая пауза. — Не задавай глупых вопросов! Самаг сразу замолк, что аж зубы щелкнули. А где-то в горле появился неприятный комок. Она ведь не злая, да и не хотела его обижать. Просто такой уж у неё нрав… Да и сам он виноват, раз полез с расспросами, когда не давали слова… Но полёт мысли юного вола прервал шорох. На этот раз не случайный шорох, от которого рефлекторно дергаются ушки и сразу возвращаются, а вполне конкретный, от которого в уме остаётся лишь одна мысль: «Там всё же кто-то есть». Во тьме сперва появилось два холодных и неморгающих уголька, приближающихся ровно, словно бы их нес кто-то не шагая, а паря. А после, на самой границе тьмы и света, появилась чёрная, что без остатка слилась бы с ночью, если бы не белизна седины. — Не смей этого говорить, подруга. — При каждом слове в огне отражались белизной клыки. Голос тени был неестественный, искаженный, словно бы состоящий из острых осколков; с неправильными паузами и резкими обрывами на слогах. Волья речь для неё была… Неудобной. — Я могу закрыть глаза на многое, что ты говоришь, но только не на это. И только не им. В нутрах Ганд разыгрались противоречивые чувства: с одной стороны, хотелось громко огрызнуться на нарушителя покоя; с другой — что-то древнее хотело вжать уши в голову, а голову в плечи и что-то промямлить в свою защиту. Детям же огрызаться не свойственно, а потому им оставалось лишь, повинуясь инстинктам, скучковаться чуть ближе к костру и друг к другу. Нет, никто не боялся за свою жизнь, ведь умом все знали, что старая икшаса их не тронет. Звали её Вай, как её называли волы, не способные произнести её полное имя «Вануйрхыгтахль». И её племя издревле живёт в дружбе с деревней: волы торгуют рыбой и цыплятами, а икшасы носят вести от других деревень и охотятся на всех, кроме волов. Дни, когда по лесам бродили лисы, волки, рыси и другие бестии остались лишь в легендах, но икшы до сих пор оберегают собратьев в ночи. К примеру, во время таких ночных легенд. Их почетают как защитников, но вместе с тем боятся не меньше, чем тех, от кого эта защита нужна. Хищница чуяла запах всех собравшихся и слышала, как бьются их сердца. Никто из волов не способен понять, что чувствуют икшы, что творится в их душе. Ходит поверие, что серые хищники смакуют чужой страх и могут читать мысли. Вая знала, что маленький вол боится её. Но ещё она знала, что его обидели, при том несправедливо даже по меркам его народа. Её пускай боится, это естественно, но допустить, чтобы на его душе осталась проженная плешь, она не могла. Для волов авторитет — закон, а икшам на него плевать. Она единственная в его жизни, кто может вставить слово поперек слову старшего. — Саам, не слушай её. — Голос икшы изменился, как ей самой казалось, на более мягкий. — Она сама не знает ответа и глупа, и боится, что кто-то об этом поведает. — С чего тебе надо вмешиваться в наши легенды? — Такого Ганд вытерпеть уже не могла. Ни от кого. — Умолкни. Не с тобой говорю. — На этот раз блеск клыков был чуть ярче, и этого более чем хватило, чтобы старая вола проглотила язык. Икша моргнула, оттаяла и легким шагом подошла поближе к огню, где присела, окинула глазами всех собравшихся и перевела взгляд на Самага. — Пускай старая Ганди ничего не смыслит в том, что мелет, из её уст идёт истина. Пускай легенды моего народа отличаются от ваших, но и в них говорится, что поясар шесть. Только причину тому я знаю. — Может быть тогда ты нам её поведаешь? — Вола повернула голову набок, и в её тоне чувствовалось именно требование. Она уже и забыла, с кем говорит, насколько гордость её была задета. Икша перевела на неё взгляд и, не отворачиваясь, сказала: — Будь добра, одолжи Сааму свою трость. — Все дети немного оживились, с интересом наблюдая за действующими лицами. Им предавало уверенности, что их не замечали. А вот Сагам немного растерялся, но взял ровную, длинную, резную и обоженную для крепости палку. Икша переключилась на него. — Возьми из костра обугленную веточку в левую руку, а трость по центру в правую. Палка была тяжеловата для него, но он справился без особых усилий. — Совмести конец трости с Восточным поясаром и поверни её так, чтобы Западный её касался. И точку, в котором он её коснётся, отметь угольком. — Сагаму потребовалось время, чтобы он всё идеально вымерил. — А теперь поднести край трости к лицу и отметь место, где ты держишься. Рука всё ещё вытянутая! Вай жестом попросила палку себе и приняла её за край, а Сагам, даже не заметив сего, подошёл к ней вплотную и с нетерпением наблюдал, как икша что-то вычерчивала на земле. В свете костра плохо видны линии и приходилось вглядываться. Хищница нарисовала равнобедренный треугольник с основанием, равным отрезку между Поясарами и высотой к нему, равной расстоянию до точки обзора. А после демонстративно и эффектно повторила этот угол ещё ровно пять раз. Пускай они не оперировали такими понятиями, но Вай взяла угловую меру между двумя Поясарами, и она оказалась равной 60 градусам, или одной шестой полного оборота. — Если Поясары окружают весь мир и уходят за горизонт, и если они распределены равномерно, на одной линии, — Вай смотрела на Самага, ведь она объясняла это ему. Ей плевать, что там думает Ганд, — то их окажется ровно шесть. — Но откуда ты знаешь, что они уходят за горизонт? Откуда знаешь, что они на одной прямой? Откуда, что распределены равномерно? — Юному волну, почему-то, оказалось так легко задавать вопросы страшной хищнице, а на старшего сородича смотреть как-то не хотелось. Она дернула ухом, моргнула во второй раз. Если бы икшасам было это свойственно, она бы ухмыльнулась. — Луна и Солнце круглые, они с планетами из года в год касаются одних и тех же созвездий, и всё на небе ходит по кругу. Быть может и Поясары, хотя они и привязаны к нашему миру, тоже окружают наш мир по кругу? Восточный и Западный поясары могли висеть где угодно — осознай, где угодно на целом небе! — но они именно такие, чтобы на окружности лечь ровно шесть раз… Самаг смотрел на неё и на огни света, что плясали по её седой морде и шее. А она смотрела на Небо. Он стоял на грани тьмы, всё сгущающейся вокруг догорающего костра, рядом с ней, и внезапно увидел, что над его головой россыпь огней: глаза травоядного уже не слепил огонь, и те адаптировались. — …Быть может знали те, кто составлял легенды; кто видел небо за Горами и знал то, чего не знаем мы. А может быть это просто глупые россказни, забудь которые — ничего не потеряешь. — Икша и вол вновь пересеклись глазами. — Милый, маленький Саам — я не знаю… Мне претит вторить легендам и гадать, но я не знаю. Когда-то мои ноги могли унести меня за Горы, где можно увидеть, если он там и вправду есть, третий Поясар на нашем небе. Но я уже слишком стара, и мне уже не дано Узнать.